36.- он мёртв

— Итан?

На робкий стук - гордое молчание. Прильнув к входу, пытаюсь уловить хоть какие-то шорохи, но гулкая тишина вынуждает толкнуть дверь. Сначала кажется, будто кто-то подпирает её с другой стороны, но заглянув внутрь, замечаю лишь груду разбросанных книг. Кабинет представляет собой подобие эпицентра хаоса, точно сама анархия зародилась в четырёх стенах. Стол перевёрнут на бок, всюду разбросаны расчётные документы, выписки, даже фотографии поддались сокрушительному урагану. И если бы меня вчера здесь не было, то я бы точно решила, что в кабинете прошла неудачная встреча, которая закончилась длительной перестрелкой.

— Отлично. Его здесь нет. — Вслух произношу я.

В голосе моём лишь разочарование за собственные ожидания, да и то, в глубине души, я отчётливо понимаю, если Итан что-то решил, то поймать за руку его возможно лишь в случае, когда он сам того пожелает.

Неторопливо шагаю,  будто играю в детскую игру с лавой, пытаясь не наступить на весь хаотичный погром. На кресле лежит большой чёрный лист с объёмной картинкой двух масок из глянцевой бумаги. Рассвет уже давно окутал шатёр, и под бликами восходящего солнца, буквы на обратной стороне письма искрятся слиянием белых и золотых чернил. Документ оказывается благодарственным письмом от некого господина «Чарли Барлоу». Блестящие края листа гармонично походят с каждым изящно выведенным крючком. И если бы я умела определять характер человека по почерку, то некий Чарли, непременно показался бы мне стремящимся к роскоши, с лёгкой гордыней, но отсутствием какой-либо фамильярности и цинизма. Проведя пальцами по серебряным углам, я вчитываюсь в каждое слово, будто это письмо - ценная находка моей разыгравшейся фантазии.

С обратной стороны приклеен такого же стиля маленькое дополнение к письму, вот только имя «Чарли Барлоу» изменился на некую «Ванессу Грант».

Видимо Итан пожертвовал большую сумму в помощь детскому фонду и купил несколько масок у одного и того же человека, судя по почерку. Внезапно все мои чувства о безупречной манере письма благородного Чарли, сменяются противным ощущением сырости и плесени - запахом лжи и хитрости.

И хоть в великодушном поступке Итана я ни сколько не сомневаюсь, всё же письма выглядят довольно странно.

— Я так понимаю, Итана ты не застала!

Уильям, облокотившись спиной на дверь, гордо стоит в проёме скрестив руки на груди. Он лениво пробегает суровым взглядом по всему беспорядку, точно уже был здесь после погрома, и ни одна деталь не вызывает в нём противоречивых эмоций. Чего не скажешь обо мне. С одной стороны Итан казался самый спокойным и рассудительным из всех мне известных людей, он решал дела обращаясь лишь к холодному разуму, как это было в день приезда офицеров. Именно его непоколебимое спокойствие навело на мысль, что он сдал нас полиции. После того, как Итан всё уладил, подобное умение владеть собой лишь восхищало меня, хоть я и сразу это не поняла. И вот сейчас я стою в эпицентре неуправляемых, гневных, и по тому неожиданных последствий от эмоций.

— Слушай, Сильвия, я подумал и решил, что если ты захочешь уйти отсюда, то я последую за тобой куда тебе вздумается, и...

— Серьёзно? Ты думаешь, что я захочу видеть тебя возле себя после того, как ты проиграл меня в карты?

— Я не проигрывал в карты именно тебя. — Возмущенно хмурится Уил, шагая ко мне, равнодушно оставляя щепки под ботинками. — Ты не принадлежишь мне или ему...

— Да, вот именно. Не принадлежу. Я не игрушка и не парочка фишек, которые можно ставить на стол, как главных приз за бестолковую игру!

— Я проиграл роль. Свою роль в игре Итана. Это он захотел, чтобы ты ненавидела его. Сильвия, ты же понимаешь, насколько он эгоистичен? Я был нужен ему для развлечения, чтобы наблюдать, как мне будет тяжело говорить тебе то, что сказал вчера, как через силу я заставлял себя смотреть в твою сторону столь равнодушно и презрительно.

— Но у тебя был выбор. Он дал его тебе. Ты сам решил, что выиграешь. Захотел власть, деньги, славу путём одной игры.

— Ты права. Выбор он мне дал, но...

— Уильям, хватит! — раздражённо перебиваю его очередное оправдание. — Объясни лучше вот что: ты так ненавидел Итана с нашего первого дня пребывания в цирке, и при этом почти каждый день играл с ним в карты? — совершенно недоумеваю я своему же вопросу.

— Я ненавижу его и сейчас, как и раньше. Мне сложно объяснить тебе всё, правда, но Итан знает пороки любого человека. Даже твои, Сильвия!Иногда я бесился от его манер, но порой он казался самым обычным человеком, с которым было весело... — внезапно Уильям, словно обезумевший, хватает меня за руки. — Я уверен, что именно поэтому он смог внушить тебе доверие.

— Но зачем ему это? — с отвращением вырываю я руки из его хватки. — Зачем желать моей ненависти к себе? Зачем потом бежать и просить дать шанс всё исправить?

— Когда я впервые сел с ним за карточный стол, то Итан показался мне самовлюблённым ублюдком. Он пытался выглядеть величественно, будто экспонат на самом ожидаемом аукционе года. В другой раз мы с ним не плохо так провели вечер. Он рассказал мне больше о близнецах, да и вовсе его было не заткнуть. Итан по-настоящему... веселился. Через несколько дней его расстроил мой проигрыш, что он швырнул рукой все карты со стола. Обычно так не ведут себя те, кто выиграл партию. После того происшествия на озере, Итан стал сам не свой, бродил по кабинету, как сумасшедший. Говорил, что пытается настроиться на игру, но я буквально чувствовал, что в мыслях у него точно не карты. Про разбитые кулаки ты знаешь, ну и вот последствия его психики.

— Он не сумасшедший, Уильям.

— Ты защищаешь его, да?

— Нет, я просто пытаюсь понять в чём дело, но уверена, дело не в больном разуме.

—Просто ты ему надоела. — Слышится голос Дирдре у порога. — Почему ты не рассматриваешь самый простой, и самый очевидный вариант.

Девушка стоит в той же позе, что и несколько минут назад Уильям у двери. Её одуряющий запах ванили, с нотками мускуса и кориандра смешиваются с душной пылью, которая повисла здесь от бурного погрома. Невообразимое слияние, будто само разрушение пытается навести тут порядок.

— Будь это так, то он бы не бежал за мной до самого трейлера, в попытках объясниться. — Гордо уверяю я, но невозмутимое лицо Дирдре не изменилось.

— Забавно, что ты его не пустила, а сейчас пытаешься найти ответы на вопросы, которые могла бы получить ещё вчера. Какая неловкая глупость.

Каждое её слово звучит столь наигранно, что в горле появляется щемящее чувство унизительной тоски и собственной неадекватности. Это противоречит всему, что я так долго вынашивала в себе. Рассудительность и вправду покинула меня вчера, но я пытаюсь утешить нутро оправданной обидой и болью, которые всю ночь не давали покоя моей душе.

— Ты знаешь где он? — спрашивает Уильям.

— Конечно, ведь именно со мной он провёл вчерашнюю ночь. — Мягко отвечает она с довольной улыбкой, накручивая на палец светлый локон вьющихся волос.

Замечаю, как Уильям косится на меня, но стараюсь сохранять бесстрастное выражение лица, хоть и выглядит это явно заметным фальшивым сгустком отчаяния.

— Почему он желает моей ненависти? — произношу я так быстро, что сама не верю подобному унижению.

— Я уже всё сказала.

— Я тебе не верю! — вскрикиваю я.

— Я ведь тебя предупреждала однажды. — Насмехается она. — Ты и тогда мне не верила, так что не удивляйся, когда снова сбежишь. Я, как и раньше, на твоей стороне. — Ди расплывается в злорадной ухмылке.

Я обхожу Уильяма, делая несколько шагов к Дирдре, напрочь забыв про разбросанные картины и книги под ногами.

— Видишь ли, однажды со мной обращались также. И я, как и ты сейчас, была совсем не против. Мне нужны были деньги, как тебе свобода. Я желала любви, как и ты, надеялась на счастье и заботу. Этим мы с тобой похожи, Сильвия. Мы обе не знали, что такое любовь. Нам не с чем было сравнивать, поэтому мы и влюбились не в тех, кого надо.

— Ты сейчас про Итана? — говорит Уил.

Всё вокруг, точно погружается во тьму. Я слышу кричащее биение сердца, и привкус жжёного сахара на языке, как олицетворение сладкой лжи на губах.

— Нет. Вовсе нет. Это было до Итана, задолго до Итана. Но ты, Сильвия, сбежала со своей академии лишь потому, что не смогла взять ответственность. Поступила, как отважный ребёнок, ведь убегать от проблем гораздо проще, чем пытаться их решать.

— Дирдре! Прекрати! — кричит Гастон позади неё. — Сильвия, ничего Итан не задумал, нет никаких планов и прочих бездарных мыслей, которые тебе так обширно пытаются навязать. А ты, Уильям, лжец каких свет не видел.

— Гастон, о чём ты? — спрашиваю я.

— Уильям первый пришёл к Итану, чтобы сыграть партию. И хоть они и не ставили ставок, всё же пора сжать кулак и по-мужски признаться. Я вижу мальчишку, который до сих пытается что-то доказать внутреннему эгоисту, хоть и и вовсе из себя ничего не представляет.

Весь запутанный клубок обвинений прерывает детский крик где-то с улицы. Рванув на голос, мы застаём лишь маленькое тело Кико посреди двора. Руки его расслаблены, голова неестественно запрокину куда-то вверх, а под расстёгнутыми ботинками небольшая груда снега перемешана в землёй. Видимо мальчик бился в конвульсиях, прежде чем...

— Кико! — кричит Дирдре, упав на колени подле него. — Кико! Кико!

Она поднимает его, кладёт на колени, слегка потряхивая, пытаясь привести в чувства. Из тонких губ просачиваются слюни, которые заполняют его рот пеной. Ди переворачивает мальчика на бок, придерживая голову трясущимися ладонями.

— Генри! Скорее! Генри! — вопит она без остановки.

Из трейлера выходят Эш и Ли и тут же поскальзываются на металлических ступенях от увиденного. Они хватаются за перила и всем обезумевшим видом отказываются идти. Сиамцев словно охватывает не только страх, но и воспоминания из прошлого запирают их разум в клетку. У Гастона из руки падает трость, что совершенно его не заботит. Он бежит обратно, в манеж, чтобы вызвать помощь.

— Кико! Помогите! Прошу! Кико! — кричит Дирдре, разрывая горло морозным воздухом.

Её истошный крик, подобен перелому десятков костей, он сдавливает лёгкие, и вонзает острый кинжал в сердце. Она жадно сжимает грудную клетку, точно хочет остановить нарастающую боль, которая вырывается удушающей петлёй вокруг горла. Упав на колени от бессилия, весь мир внезапно замирает у бездыханного тела. Она продолжает мучительно кричать, утопать в истерике, разлагаться на крупные частицы рядом с Кико.

И вот тогда это происходит.Полное осознание, что самый дорогой ей человек больше не проронит ни слова. Закатанные белой пеленой глаза не подарят улыбку, а румяные щёки вскоре окрасятся бледным оттенком вечного покоя.

Он мёртв.

Лишь рот раскрыт в немом крике, а жизнь окончательно покинула его душу.