33.- дешёвый фокус

По привычке сворачиваю к трейлеру, ожидая увидеть там Уильяма, но Генри, не заметив моей вдумчивости, направляется к новому спальному вагону. Темнеет всё раньше, а значит дни начнут казаться короче. Ступеньки снова замело снегом, но Генри любезно помогает зайти внутрь и расстегнуть куртку.

— Тебе нельзя делать резкие движения. Кроме того, постельный режим наладит твоё самочувствие гораздо быстрее, если ты перестанешь нарушать мои рекомендации. — Ворчит Генри, точно читая правила по выученному шаблону.

— Я вас поняла. — Устало отвечаю на выдохе.

— Сильвия, я желаю тебе только лучшего, как и все здесь, я полагаю.

— Наверное. — Делаю вид, что не замечаю явного намёка.

— Кико весьма привязался к тебе, что является странным для его обычного состояния.

— Если вы о том, что он не разговаривает, то ничего не изменилось. Мне он ни разу не ответил.

Генри тяжело вздыхает, заметно помрачнев. Мужчина сжимает пальцы в кулак, сдерживая подступающее уныние. Густые брови вытягиваются в одну линию, от чего суровые морщины на лбу, которые он так старается прятать, сужая глаза, резко приобрели пергаментный оттенок.

— Я рад, что Кико начинает видеть в тебе друга, хоть и продолжает молчать. Перемены - дело длительное, но мальчик делает первые шаги, хоть и неуверенные. Для него это уже изменения, а значит - прогресс.

— Я знаю, что Дирдре не его мать. Вы знаете, что с ним случилось, и, возможно ли его вылечить? — нерешительно спрашиваю я, пытаясь подобрать слова.

— Да, Дирдре действительно не биологическая мать Кико. Никто не знает откуда мальчик родом, и кто его родители. Но с самого начала я сделал вывод, что ребёнок не рос дикарём. Он спокойно подпускает к себе чужих, ведёт себя скромно и без опаски к окружающему. Его единственный недуг - врождённая болезнь, из-за которой нарушено физическое развитие, страдают внутренние органы, зрение и не только. Мальчику примерно восемь, но он заметно выделяется среди сверстников весом и ростом.

— Это заболевание не лечится, так ведь?

— Медицина бессильна. Сейчас он весит почти шестнадцать килограмм, что значит почти на десять меньше нормы. Конечно, это не мешает ему жить полноценной жизнью, но... — резко замолкает Генри.

— Но что? — беспокоюсь я.

— Скажем так, Кико не увидит совершеннолетия. Приступов не было уже достаточно давно, но его организм действует на себя же, как яд.

Не замечаю, как слёзы внезапно льются с глаз, словно горе достигло предела. В голове фрагменты из рассказала Эша. Кико сам не понимает своей болезни, и уж точно никогда не узнает почему судьба обратилась к нему столь несправедливо.

Когда умерли родители, я ревела в подушку, заглушая крики. Мне казалось, что весь мир встал против меня. Но позже смирилась. Оказавшись в цирке, я словно открыла глаза, и теперь вижу, как многим людям гораздо хуже, чем мне. И я всей душой желаю помочь, но осознание, что я бессильна - только сильнее гложет изнутри. Это отчаяние поражает мозг, заставляя верить в худший мир и тягостные испытания, дарованные создателями человечества, ради потехи и забавы.

Генри всматривается в моё лицо, точно ищет подвох. Он задумчиво остолбенел, сидя у моей кровати. Это вызывает у меня внутреннее смятение.

— Сильвия, скажи, — вдруг начинает он, — какие у тебя планы? Ты решительно намерена остаться в цирке Боттичелли?

— Я... не знаю. Если честно, не думала об этом в таком ключе.

— Может быть сейчас самое время? — спрашивает он, не ожидая ответа. — Я уважаю Итана. Честно говоря, благодаря ему я здесь. И я бы ни за что не посягнул на вероломство, но... — Генри наклоняется ближе, бросая блуждающий взгляд по комнате, — иногда, Сильвия, когда мы смотрим на что-то воодушевляющее, но не можем приблизиться, дотронуться, то возникает безумное упоение, потому что не знаем к чему, или к кому именно испытываем восхищение. Стоит узнать поближе - сие чувство пропадает.

— Генри, — таким же шёпотом произношу я, — если вы хотите что-то сказать, то говорите, пожалуйста, прямо. Загадки не считаются правдой, а лишь сильнее возбуждают интерес.

Генри одобрительно улыбается, выпрямляя спину.

— Ценю твою наблюдательность. Но, если ты жаждешь правду, то я не тот, кто прольёт её. И независимо от того, как скоро ты найдёшь в себе ответы, я, в любом случае, останусь в стороне.

— Это как-то связано с кровью на маске Итана?

— Это связано лишь с тобой, и чувствами, которые ты поощряешь, Сильвия.

Генри поспешно встаёт, делает лёгкий поклон в знак прощания, и выходит из трейлера, оставляя меня наедине со своими мыслями.

Честно говоря, мне надоели здешние тайны и загадки. Каждый точно пытается строить из себя гениального преступника, при этом явно не зная моих дальнейших действий. И лишь в этом они правы. Я совершенно не имею какого-либо представления, что делать дальше. Поддаться чувствам, и делать вид, что не замечаю странностей, или же пытаться найти ответы?

Пожалуй, власть присущего мне характера и нескрываемого интереса берёт вверх. Ослушавшись Генри, я возвращаюсь к манежу, настырно направляясь к кабинету Итана. Прокручиваю в голове не только вопросы, но и интонацию, с которой я полностью готова заявиться. Вот только на этот раз что-то изменилось.

Дверь слегка приоткрыта, и даже на расстоянии из кабинета слышны отрывки невнятных фраз. Под отблесками горящих свечей просачивается сигаретный дым. Я подхожу ближе, столь тихо, медленно скользя по красному ковру, что напрочь забываю, как дышать. А затем, прислонившись к стене, под слепым углом заглядываю в кабинет.

Итан, в тёмно-коричневом жилете, строго сидящем по его фигуре, безупречном фраке цвета постельных оттенков, и с таким же атласным цилиндром на голове, расслаблено стоит у стола. Всё его внимание приковано к парню, который сидит ко мне спиной, но по вьющимся светлым волосам я точно понимаю, что это Уильям. Мой интерес нагло привёл меня сюда, и также бесцеремонно подвёл всякую осторожность. Коленом я слегка задеваю дверь. Скрип она не издаёт, но заставляет резко отодвинуться к стене, и зажмурить глаза.

Вслепую делаю шаг назад по коридору, как вдруг, что-то тёплое прислоняется к плечу. Испуганно, но бесшумно оборачиваюсь, как тут же, мои глаза расширяются от ошеломленного удивления. Передо мной стоит Итан. Точно такой же, как я видела его в кабинете несколько минут назад. Чёрная узорчатая маска покрывает верхнюю часть лица, а пухлые губы не изображают ни единой эмоции.

— Что ты здесь делаешь? — холодно спрашивает он, скрестив руки на груди. Бежевые шёлковые перчатки, поверх которых надеты несколько перстней, закрывают кисти его рук, при это весь светлый вид его вызывает мрачное остолбенение воздуха.

— Хотела поговорить. — Еле вылавливаю из себя слова.

— Разве мы не всё обсудили?

— Не всё. — Отвечаю я ему столь же кратко.

— Разговор может подождать до утра?

Равнодушный взгляд Итана напрочь выбивает мысли. Я мгновенно забываю все вопросы, которые так изрядно прокручивала в голове десятки раз.

— Я видела тебя в кабинете. Как ты оказался у меня за спиной? — недоверчиво уклоняюсь я от вопроса.

— В моей спальне есть выход. Я услышал звук, обошёл манеж и застал тебя у двери. Это мой цирк, Сильвия, и, если мне надо оказаться в другом месте, я знаю, как это сделать быстрее всего. Дешёвый фокус.

Его тон звучит не как оправдание, а скорее обвинение. И хоть я согласна в тем, что подглядывала, но к подобному бездушию в его тембре голоса я не готова, тем самым замираю на месте, хлопая глазами, как последняя дурочка.

— Так ты ответишь на мой вопрос?

— Разговор слишком долгий, чтобы обсуждать его здесь. — С протестом оглядываю я пустой коридор.

— Вопрос звучал иначе. — Напоминает он.

Я сглатываю накопившуюся от неловкости слюну, и пытаюсь не подавать этому виду, слегка приподняв подбородок.

— Нет. — Утверждаю я. — Разговор не может подождать.

Плавно на лице Итана всплывает злорадная ухмылка. Его долгий пытливый взгляд , как раскалённый металл на ощупь, как неоправданный риск напротив проигрыша или поставленное клеймо перед запахом смерти.

— Тогда проходи. — Глазами указывает он на дверь, не оставляя выбора.

И тут я понимаю, что напрасно пришла сюда. Зря поддалась глупому соблазну, держа надежду на тёплый приём. Сейчас Итан и вправду выглядит, как безжизненный и лишённый всяких чувств человек. Именно это внушал мне Уил, называя его психически неуравновешенным, но вот что сам Уильям делает в его кабинете?