27.- жажда смерти.

Данная глава посвящается всем друзьям и знакомым, чьи души покинули этот мир в феврале 2022 года. 

Уго.

Мы жили в маленьком доме у самого истока реки. Я не помню детства, не знал мать, да и отец никогда не рассказывал. Я понимал, что старость с каждым годом забирает всё больше сил из его рук и ног, поэтому, даже и не спрашивал.

Соседей у нас не было, только мы вдвоём. Лето короткое, да и пролетало быстро под ежедневными работами. Дом приходилось чинить каждый год. Крыша протекала, да и из под полов, чуя тепло - лезли крысы, в надежде отыскать еду, которой у нас и так не было. Я не жаловался. Отец делал всё, чтобы мы могли пережить долгую зиму.

Да, природа сурова. Не щадила даже скот, который мы пасли, продавая мясо на ярмарке далеко от дома. Приходилось выходить за неделю, чтобы успеть к началу торгов. На заработанные деньги покупали армяки из тяжелой шерсти, шапки, и кожу, чтобы сшить рукавицы. Всё остальное уходило на запасы еды.

Я не был похож на своего отца. Огромное чудовище и обычный крестьянин. Я видел, как по ночам он шил мне обувь, оставляя на пальцах мозоли и раны от шила. Найти одежду моего размера было невозможно, да и своими огромными ладонями я не умел ничего, кроме как держать молоток и лопату.

В тот год зима пришла раньше обычного. Сезон вышел неудачным. Скот помирал на глазах, а отец всё меньше вставал с кровати, мучаясь от болей в ногах. Я решил смастерить ему трость, чтобы он мог хотя бы выходить на улицу. Пошёл искать подходящую ветку к реке, задумал отшкурить её, да изготовить рукоять.

Я возвращался через час, может два. А когда приближался  - услышал крик отца. Я рванул к дому со всех ног, падал, застревая в сугробах, но продолжал бежать. У двери нашей хижины я застал трёх мужчин, на пару голов ниже меня, но достаточно широкоплечих из всех, что тогда видел. Они были красиво одеты. Чёрные камзолы из дорогого сукна до колен, а у шеи блестели медные крючки поверх широкого воротника. Один был в шляпе с золотым галуном, нашитым по краю.

Я увидел отца, еле державшегося на больных ногах. Он хватал одного из мужчин за рукав, умоляя о чём-то. Тот небрежно ударил его по плечу. Отец рухнул на крыльцо, схватившись за ногу.

— Папа! — закричал я, подбегая к дому.

— Уго! Беги! — кричал он с широко раскрытыми глазами. — Беги, сын! Беги!

Я не послушал.

— Папа! — подбежал я, едва не задев плечом одного из мужчин в форме, — я помогу!

Я легко поднял отца, и на руках донёс его до кровати. Отряхнув его расцарапанные ладони от грязи, я едва потянулся за одеялом, как почувствовал что-то холодное у затылка.

— Прошу! — закричал отец.

Его опухшие глаза заливались слезами, стекавшими по морщинистому лицу. Я видел страх в его зрачках, но сам боялся только за отца. Медленно я начал поворачивать голову, как тут же, что-то тяжелое ударило в спину.

Затем ещё раз и ещё.

Они схватили меня за плечи, связав руки за спиной. Я не сопротивлялся. Меня волновал только отец.

— Умоляю, офицеры! Он не способен причинить боль! Он не сможет убить!

— Папа. — Прошептал я, совершенно не понимая происходящего.

— Уго, они убьют тебя.

— Но за что? — успел произнести я перед тем, как меня подняли с колен.

— Прошу, мистер Мюрис, не вынуждаете меня делать то, что не понравится нам обоим. — Грубо произнёс один из мужчин.

— Ты должен поехать с ними. Слышишь? Уго? Ты должен. Иначе они убьют тебя!

Руки отца тряслись. Я не знал, что такое бывает не от холода. И впервые видел слёзы. Страх. Никогда раньше не слышал его крики. В тот день я многое познал в первый раз.

Как называется вся эта одежда на этих мужчинах. Да и кто они такие - сержанты и лейтенанты. Узнал, как больно сидеть, сгорбившись в тесном фургоне, несколько часов, и как называется та штука у моего затылка. Я выучил, что надо отвечать всякий раз, как произносят присвоенное тебе число, и, что у каждого своя кровать, в которую ты должен лечь только в отведённое время. Я увидел земли, снег на которых окрашен чёрным пепелом, и горящее красным пламенем небо по ночам.

Я почувствовал боль, когда несколько парней решили поиздеваться надо мной после отбоя. Не понимал зачем им это. Сначала думал, что у них так принято. Поэтому они обматывали руки одеждой, перед тем, как наносили удары. Чтобы я чувствовал меньше боли? Чтобы не оставались следы?

Когда меня привели к полковнику, тот ещё долго рассматривал мои синяки и ссадины на теле. Я молчал. Всё ждал, когда назовут моё число.

— Кто сделал? — недовольно спросил он.

— Неизвестно, товарищ полковник. — Быстро ответил лейтенант.

— Построиться! — сердито произнёс главнокомандующий.

Лейтенант выбежал за дверь. Я не знал, что со мной будут делать дальше, но возвращаться в казарму не хотелось.

— Рядовой пять, за что тебе нанесли увечья?

— Пришла моя очередь, товарищ полковник. — Ответил я так, как мне сказали солдаты.

— Найдём по ссадинам на руках.

Тогда я понял зачем они наматывали тряпки на костяшки рук.

Через пару минут меня отвели в лазарет. Мне там нравилось. Было тихо, никто не плевал в еду, и не глумился над моим ростом и весом. Девушка, которая часто посещала меня - была добра. Даже следила за тем, чтобы я вовремя ел и больше лежал. Иногда она смеялась. Не надо мной. По-другому. С ней мне не надо было ждать своего числа для разговоров.

Через пару дней ко мне в палату положили щуплого парня, совсем молодого. Его звали Киф и выглядел он неважно. Бледное лицо, болезненный вид, постоянно что-то шептал себе под нос. Он выглядел растерянно, явно здесь недавно, как и я.

— Что с тобой случилось? — спросил он, поглядывая искоса.

Я не знал, что ответить. Молчал. Да и что говорить в таком случае? Избили? Подрался? Упал? Я не понимал, что можно говорить, а что нет. Да и стыдно.

— Да, понимаю. — Ответил он сам себе. — Я вот пытался сбежать. Прыгнул с фургона, да неудачно. — Парень поднял перебинтованную руку.

— Какой ты номер? — спросил я.

— Не, я Киф.

— У тебя нет номера?

— Тринадцать.

Киф вздохнул, облокотившись о перила кровати. Я заметил, что у него тоже всё лицо в веснушках, хоть мои и не такие заметные. Отец говорил, что это редкость в наших краях. Хотя в наших краях и люди - большая редкость.

— Я Уго. — Скромно представился я, ожидая реакции.

— Приятно познакомиться, Уго. Будем товарищами.

— Товарищами?

— Ну... да. Товарищами, приятелями, друзьями. Ну, знаешь... помогать друг другу, или... просто болтать.

— Мне нравится. — Обрадовался я.

Тогда я и не знал слова «приятель». В детстве у меня не было друзей, да и сверстников. Отец как-то упоминал, что люди всегда ищут выгоду. Мы пытались заработать, кто-то искал расчёт, или пускался в воровство. В любом случае есть личный интерес.

Но Киф был другим. Я знал это.

Несколько месяцев мы провели вместе. В одной казарме, рядом за столом, плечом к плечу на построениях. Он рассказывал забавные истории из детства. Ему повезло, парнишка ходил с школу и у него было много приятелей. Ещё Киф часто говорил о родителях. Кажется, его мама сильно болеет. При каждом её упоминании, на лице парня появлялась грустная улыбка.

— И ты даже не попытался сбежать? — удивился Киф.

— Нет.

— Но почему? Разве ты хотел сюда попасть?

— Нет. Я не знаю. Отец сказал, чтобы я шёл с офицерами. Он не хотел, но всё равно сказал.

Глаза отца я вспоминал каждый день, но утешал себя. Ведь без меня ему хватит еды на всю зиму, а то и две. Но внутри всё равно бушевало чувство вины. За трость, которую я так и не успел сделать. Это душило меня сильнее, чем всё это место.

— Ты большой, это классно. — Восхищался Киф. — Можешь навалять любому.

— Людей нельзя бить. Они же живые. — Недовольно произнёс я.

— Да, Уго. Тебе прийдется многому научиться. Знаешь, не все люди хорошие. Иногда они окрашивают жизнь кровью, в борьбе за правду, понимание или веселья ради. Одного человека ещё спасти возможно, а вот мир... вряд ли.

С каждым днём я понимал его слова всё лучше. Нас учили держать оружие, жить в лесу, разжигать огонь, искать укрытие. С нами разговаривали, как с  мёртвыми, да и выглядели мы не лучше.

Я задавался вопросами: «Зачем они учат нас выживать, ведь там, откуда меня забрали, я жил спокойно? Для чего мне стрелять и бросать гранаты, я же могу кого-нибудь убить? За что я борюсь? Ради кого выживаю?»

Ответов я не нашёл. Но чётко понимал, что страх - наш плод воображения. Вскоре я собирал автомат за девятнадцать секунд, разбирал за тринадцать. Лучший результат. Я взирал и запоминал, слушал и усваивал каждое слово лейтенант.

Я не мог уснуть после отбоя, долго ворочался и глядел в потолок. Мысли о завтрашнем дне не давали покоя. В ту ночь я услышал, как кто-то встал с кровати, но не обратил внимание, а через несколько минут парня нашли в душевой кабине. Кость из его колена выпирала из посиневшей плоти. Пульсирующее горло залито потом, а из рта его вырывался непрожёванный крик.

Киф был уверен, что тот парень сам сломал ногу. Это единственный способ не умереть.

Мы выехали на рассвете. Мороз обжигал щеки и шею, а брови с каждым выдохом покрывались инеем. Выдали хлеб. Откусить невозможно, даже не распилишь. Проклятый холод!

Сорок солдат загрузили в эшелоны. Мы молчали всю дорогу. Киф сидел далеко от меня, но я слышал, как тот молился. Каждый знал куда едет, но ни один не понимал ради чего.

Построение прошло быстро, в вольной форме. Мы действовали бойко. Форма, заряд, бег. Киф был рядом. Это успокаивало.

— Ну что, пятый, надеюсь ещё увидимся. — Прошептал приятель.

Мы взбирались на гору ползком, закапывая себя снегом. Холод обжигал горло, но губы сохли, как при палящем солнце. Приказ полковника все знали прекрасно. Рейд по вражеским тылам, захватить колонну, разгромить штаб.

Вдруг я почуял удушливый дым. Поднял голову. Чёрт! Доползти до лесной дороги, дальше - речка. Густой кустарник скрывал силуэты в дыму. Небо чёрное, как ночь, витает пепел. Набираю полную грудь воздуха, чтобы больше не дышать. Закрываю нос воротником. Не видно ни черта!

Грохот такой, точно земля трескалась под ногами. Внезапный оглушающий взрыв ударил по рёбрам, отдачей в череп. Зубы сводило скребущей болью. Взял автомат. Голова кружится, кашель вызывается из груди. Лёг на землю. Взрыв. Ещё один.

Оставалось только бежать. Не видел куда. Стороны потеряли ориентиры. Хватался за стволы деревьев, чтобы не терять равновесие от обледенелых сугробов. Впереди небольшая река с сильным течением. Крики раненых позади заставляли сердце стучать сильнее. К черту! Надо бежать!

Автомат за спину. Быстро снял ботинки, надел на руки. Переправиться через реку труда не составило, вот только промок насквозь по пояс. Надел обратно ботинки, шнуровать времени нет, затянул посильнее, да снова в бега. Тело горело, но холода не чувствовал. Не верил в такую удачу, но ко мне подбежал Киф. Весь мокрый, с обледенелыми руками и ссадинами на лице. Из лба торчали мелкие осколки, кровь моментально застывала чёрными сгустками.

— Уго! Черт подери! Я не могу... не могу бежать! — отчаянно кричал парень.

Я схватил его на руки без лишний слов. Тот не ожидал. Просил бросить его, оставить, не тратить время и спасаться. Я не слушал. Бежал, как мог, мысленно произнося: «Вдох, выдох, вдох, выдох...».

Ночь нагрянула быстро. Небо окрашивалось в красный, звёзд не видать. Лес погрузился в мёртвую тишину.

Нашли подходящий окоп. Легли. Снег должен был согреть, если б не сырая одежда. Желудок выл от голода, пришлось достать запас из под пояса. Ледяной сухарь оказался не таким уж безвкусным.

— На, возьми, товарищ. — Киф протянул свой кусок буханки.

— Ешь. — Буркнул я, сглатывая слюну.

— Возьми, прошу. Я вряд ли проснусь к утру. Не чувствую ног.

Я посмотрел на сухарь ещё раз, затем на товарища. Молча встал, и принялся развязывать сапоги Кифа. Пальцы не слушались. Ноющая боль не давала согнуть кисть, но через мучение, мне удалось снять ботинок. Стиснул зубы. Ещё один.

Неподвижные ноги Кифа твёрдые, как лёд. Я понял, что у товарища сильное обморожение, и даже тепло не поможет ему встать... Значит буду тащить.

Внезапный визг заставил нас пригнуться. Мы оказались в эпицентре главнокомандования смертью. Всё взлетело на воздух. Чёрная земля, да тонкий писк в голове. Пытаюсь найти Кифа. После взрыва последовала тишина. Товарищ лежал на том же месте, лицом к земле.

— Тринадцать! Тринадцать! — звал его я, переворачивая на бок.

Парень не отвечал.

— Тринадцать! Ответь! Киф!

Товарищ открыл глаза, мотая головой.

— Вот же я живучий, твою мать. — Засмеялся он.

Даже я улыбнулся в тот момент. Отчаянно. Я чувствовал, как плакал с закрытыми глазами. И знал, что скоро умру. Обрету свободу, перестану быть рабом. Я был в полной готовности оставить этот мир и сбросить ношу числа «пять».

И в этом я ошибался, пытаясь вселить ложь в своё сердце.

Послышались шаги. Медленные. Под чужими ботинками скрипел снег. Громко. Я лёг к Кифу, прижавшись спиной к земле. Упёрся ногами. Воротником прикрыл рот, стараюсь не дышать, затаив дыхание.

Вдруг у Кифа вызывается кашель. Короткий. Еле слышный. И шаги внезапно прекратились. Товарищ зажал рот ладонями, сдавливая лицо так, что голова его затряслась от напряжения. Снова хруст. Ещё один. Кто-то продолжил идти.

Тут послышались глухие голоса. Неразборчивые. Явно не наших ребят. Я закрыл глаза в ожидании.

Тут же слух пронзили громкие боевые выстрелы. По мощным взлетающим обломкам камней и земли я понял, что бьют по нашей стороне. Видимо проверяют мёртвых. Я сильнее прижался к земле, сгорбившись, как можно ниже.

Киф завыл. Стрельба не прекращалась. Я взглянул на товарища. Из плеча его хлестала кровь, окрашивая снег в красный. Выстрел был со спины, видимо пуля прошла навылет.

— Киф, Киф, — подполз я к другу, — держись, слышишь? Закрой. — Я схватил его руку, резко прижав рану.

Киф продолжал корчиться от боли. Из его горла по-прежнему издавались ноющие вопли.

— Я понимаю, друг. Я знаю. Надо терпеть. Ты сдашь позицию. Давай, друг. — Шептал я еле слышно.

Он мотал головой, отказываясь слушать. Тяжелое дыхание напарника учащалось, всё сильнее поднимая стон.

Одной ладонью я зажал его рот, второй схватил за горло.

— Тише, Киф, тише. — Говорю я, сильнее сдавливая голову товарища.

Он начинает брыкаться, напрягая тело. Парализованные ноги нервно пульсируют от нехватки кислорода. Локтем прижимаю его грудную клетку к земле так сильно, что чувствую, как из товарища вытекают остатки жизни.

Я вынужден был это сделать.

— Ты сдашь позицию, Киф. Ты сдашь позицию. — Повторяю я еле слышно, точно говорю сам себе.

Я держал руку до тех пор, пока не убедился, что брат по службе потерял сознание. Медленно отвожу руку. Лицо Кифа обращено вверх, глаза широко раскрыты, с залитыми кровавыми капиллярами белками. По щекам стекают бессильные слёзы, рот открыт в удушливом вопле. Он смотрел на меня, в тот миг, в последнюю секунду своей жизни.

Через несколько часов я бежал, отключив все мысли. Я не думал о Кифе, не думал об отце и полковнике. Мне было плевать на задание, и то оружие, которое я бросил в окопе. Я не вспоминал бездыханное тело товарища, и тот сухарь, который хотел отдать мне Киф. Я убил своего друга, ради спасения. Задушил его собственными руками, чтобы тот не сдал позицию. Я предал его, бросил, обманул, пронзил в спину нож.

Вернувшись домой, в хижину к отцу, я застал лишь ветхие развалины. Крыша еле держалась, дверь висела на одной створке. Я знал, что отец ушёл, и понимал, что никогда не найду его.

Но зайдя внутрь, я всё же увидел папу. Его костлявое тело лежало на кровати, свесив ноги к полу. Синяя кожа обтягивала череп, руки давно начали разлагаться, и если бы не жуткий мороз, то здесь бы стояла вонь гниющей плоти.

Я сел рядом с ним, пытался взять на руку, но кожа присохла к грязному покрывалу. Надо было умереть тогда, с Кифом. Я бежал, чтобы прийти к отцу. Но, как перемотать время в прошлое, когда знаешь, что больше не к чему возвращаться.

Я сущее чудовище. Чёрствый, бездушный, жестокий, уродливый. И я хочу одного - умереть, чтобы выйти из этого ада. Наказания. Я хочу стать свободным. Моя жизнь не имела смысла, и я жажду найти его в смерти.