17.1. Libera me

Libera me de sanguinibus,

Deus, Deus salutis meae,

et exsultabit lingua mea justitiam tuam.

Domine, labia mea aperies,

et os meum annuntiabit laudem tuam.

Quoniam si voluisses sacrificium, dedissem utique;

holocaustis non delectaberis<1>.

Psalmus 51

***

Неаполь, 26 ноября 2010 года, 23:25

На виа Сан-Карло было все еще людно. Мирко, не проронивший ни слова, вывел машину с обочины, протиснулся с почти сверхъестественной легкостью через столпотворение у садов Палаццо Реале и прибавил скорость. Шульц сидел на заднем сиденье рядом со мной, не открывая рта, с совершенно непроницаемым лицом.

Слева в голубоватой подсветке промелькнули башни Кастель-Нуово. Машина свернула к морю. Сжав руки между колен, чтобы они не тряслись, я не сводила глаз с дороги. До Вилла Комунале отсюда минут пять: если Мирко не остановится и поедет по набережной дальше, в сторону Позиллипо, я не знаю, что с ними со всеми сделаю.

Сожгу к чертовой матери.

К счастью, проскочив через туннель, Мирко сбросил скорость, и через пару минут впереди показалась парковая ограда с каменными тумбами, белеющими в темноте. Подкатив к воротам, машина остановилась.

Шульц выбрался наружу и распахнул дверцу с моей стороны.

- Вылезайте!

У ворот стоял припаркованный «опель» Жана-Луи. Сразу вслед за нами подъехал серый «ниссан», на котором обычно ездил Джорджо с остальной частью команды. Все в сборе, как же иначе.

Жан-Луи с озабоченным видом подошел к нам.

- Лоренца, я прошу вас еще раз хорошо подумать. – Голос у него был вежливый, но, судя по интонации, запасы этой вежливости уже находились на пределе. – Вы уверены, что не хотите поехать домой?

- Бросьте, Леклер, – с ленивой насмешкой вмешался Шульц. – У нас с вами сейчас два выхода: или пристрелить ее, или дать ей то, чего она хочет. Выбирайте, что из этого вам будет легче объяснить Сомини.

Жан-Луи сжал губы и повернулся к стоявшему рядом Кристиану. Тот кивнул:

- Все чисто, шеф, – и открыл перед нами створку решетчатых ворот.

Когда мы очутились за воротами, я, не поворачиваясь к Шульцу, негромко буркнула:

- Спасибо.

Шульц издал какой-то звук сквозь зубы – нечто среднее между смешком и шипением, но ничего не ответил. Ну и черт с ним. Я вдохнула поглубже сырой соленый воздух, с наслаждением запуская его в легкие. Внутри все еще звенело от напряжения – люди, зал, оркестр, сыгранный и несыгранный звук. Проклятый запах лилий. Слишком много всего. Как хорошо, что здесь тихо.

В парке действительно было тихо и холодно. Ветер, дувший с моря, шуршал листьями, забирался под полы пальто, но застегиваться сейчас не хотелось. Нужно остыть – может быть, тогда внутри меня тоже станет тише. Любопытно, как все меняется в темноте. Я помню, как выглядит Вилла Комунале днем – длинная, довольно узкая аллея, втиснутая между городом и набережной, шумная и по-южному неухоженная, обсаженная по бокам негустыми деревьями. Сейчас она казалась темной громадиной, бескрайней и безлюдной – если не считать силуэты Джорджо и Адзурры, расплывающиеся впереди в тусклом свете фонарей. Впрочем, шли они достаточно далеко, и при желании можно было вычеркнуть их из общей картины. Не замечать то, чего замечать не хочется, – в этом я мастер.

Шульц, соблюдая уговор, держался в нескольких шагах от меня, делая вид, что его здесь нет. Какое-то время я с тревогой поглядывала на него, затем расслабилась. Отдать ему должное, все-таки он раздражает куда меньше, чем все прочие.

Напряжение внутри начало стихать. Под ногами шуршала мокрая гранитная крошка – единственный звук в этой тишине кроме шелеста листьев да приглушенного шума машин, проезжавших по набережной. В воздухе стояла взвесь мельчайших капель – не дождь, а материализованная сырость, клубящаяся в полосах света от фонарей. Сырость пахла эвкалиптовыми листьями пополам с хвоей и еще немного морем. Запах успокаивал: как будто к воспаленному мозгу приложили холодный компресс. Если отстраниться от всего ненужного, можно представить, что я гуляю по ночному Пратеру или дома, в Трастевере.

Или в Медлинге.

Ну еще бы. Медлинг. Медлинг и Ференберге, сосны в темно-синем небе. То, чего не могло быть, но все же было. Весь день я пыталась вытеснить эту мысль из сознания, как незваного гостя, которому хочешь и боишься открыть дверь. Спрятать за «Милосердием», за партитурой, яростно отрицая сама перед собой, что это тоже партитура – и даже если ее писал кто-то другой, то пометки на ней расставляла я.

Жозеф мне не лгал: тогда, два года назад, он действительно не собирался вводить меня в транс. Это должна была быть просто прогулка – я это помню, пускай не все, но помню. Обычная прогулка, такая же, как те, на которые мы столько раз за этот месяц выбирались в Пратер или на Донауинзель. Обычная – и все же не совсем...

Я зажмуриваюсь.

Вечер в Вене. Мы идем по Ботаническому саду: Жозеф – по дорожке, а я по каменной насыпи сбоку. Это забавно: насыпь высокая, и сейчас его голова на уровне моего плеча – обычно все наоборот. Жозеф временами протягивает мне руку, когда насыпь становится слишком уж неровной, и в конце концов со смехом говорит:

- Если тебе так уж нравится лазить по камням, могу свозить тебя в субботу в Медлинг.

- Медлинг – это что? – с любопытством спрашиваю я.

- Городок недалеко от Вены. И замок с тем же названием – точнее, руины замка. Довольно живописные. Камни, холмы, сосны и мало людей. Тебе должно понравиться.

Я спрыгиваю на дорожку: насыпь закончилась, а пробираться дальше по кустарникам мне не хочется.

- Что ж, почему бы и нет... Поехали!

Идея и вправду неплоха: в субботу ни репетиций, ни спектаклей. Он вообще умеет подавать хорошие идеи, этот странный, красивый, высокий человек, которого я знаю всего месяц, но почему-то кажется, будто мы знакомы всю жизнь. Не знаю, зачем он тратит на меня столько времени – я же не смыслю ни в чем, кроме музыки – поэтому иногда дразню его, спрашивая, уж не собирает ли доктор Жозеф Сомини материал для монографии о сумасшедших дирижерах. На самом деле я просто боюсь, что он исчезнет из моей жизни так же неожиданно, как появился. Но вслух я не признаюсь в этом даже под страхом смертной казни. Как и в том, что мне нравятся его глаза, нравится, когда на его серьезном, непроницаемом лице появляется улыбка – жаль, это бывает реже, чем хотелось бы.

Но сегодня, видимо, какой-то особенный день: Жозеф в приподнятом настроении, а после того как мы договорились съездить в Медлинг, вдруг и вовсе начинает выглядеть совершенно счастливым. Он смеется, шутит – куда только подевалась вся его вечная сдержанность? Мне это нравится, но все-таки я решаю его поддеть:

- Что-то ты сегодня очень легкомыслен, dottore Сомини, прямо на себя не похож!

- Откуда тебе знать, маэстро, может быть, я влюблен? – весело отвечает он.

Это звучит настолько неожиданно, что я, нахмурившись, замираю прямо посреди дорожки. Это что, шутка? Или...

Надо понимать, выгляжу я сейчас совершенно по-дурацки, потому что Жозеф тут же останавливается и со смехом выставляет руки ладонями вперед, словно защищаясь:

- Лоренца, Лоренца, не делай такое лицо! Я ведь не сказал, что влюблен в тебя – я же не сумасшедший.

Ну вот и все. К счастью, я хотя бы умею держать удар.

- Даже не думала сомневаться в твоем здравом уме, – автоматически выпаливаю я и отворачиваюсь. Справа от меня дерево с табличкой, привязанной к толстому стволу: самое время прочитать, что там написано. Тебя ведь очень интересуют деревья, правда, Лоренца?

- Разумеется, – соглашается Жозеф все тем же беззаботным тоном. – Если бы я был настолько безумен, чтобы в тебя влюбиться, ты бы отправила меня туда же, куда и всю мужскую половину человечества, кроме своих братьев...

Буквы на табличке расплываются перед глазами. Больно. Очень больно. На что я рассчитывала? Он прав: влюбиться в меня может только чокнутый. Во всяком случае, уж точно не Жозеф Сомини с его точеным профилем и взглядом, способным читать человека как открытую книгу. Спасибо за напоминание, dottore.

- Лоренца?..

Сейчас я проморгаю эти идиотские слезы, повернусь и скажу что-нибудь остроумное. А потом очень кстати вспомню, что завтра ранняя репетиция, и помчусь домой. Прочь отсюда.

Но выполнить этот великолепный план я не успеваю.

- Лоренца... – Жозеф встревоженно делает шаг ко мне. Он близко, совсем близко: если я сейчас повернусь, я уткнусь ему прямо в плечо. – Господи... Я все испортил?

Голос у него тихий, совсем непохожий на тот, что был до этого. Нужно придумать какой-то ответ, но тут Жозеф внезапно берет меня за плечи, прижимает к себе, и я замираю, на какое-то время забыв, что умею дышать.

- Прости, mon enfant chéri... – сбивчиво шепчет он мне в волосы. – Прости меня... Я действительно не сумасшедший, я просто идиот. Перепуганный влюбленный идиот. Я уже месяц бьюсь головой о стену, пытаясь понять, чувствуешь ли ты ко мне хоть что-нибудь, но, кажется, сделал все еще хуже... Если тебе все равно, просто скажи это!

Если он меня сейчас отпустит, наверное, я упаду. Я прижимаюсь лицом к его груди, ощущая тепло через тонкую ткань рубашки: не люблю, когда ко мне прикасаются, но почему-то с ним это чувствуется как самое естественное, что только есть на свете. Как будто все это уже было: не здесь и не так, но было, и я всегда это знала. На секунду к голове подступает темнота – одно из тех дурацких головокружений, которыми я страдаю с детства и после которых иногда не могу вспомнить, где я была и что делала, – но Жозеф обнимает меня крепче, и темнота уходит. Чуть отстранившись, чтобы набрать воздуха, я наконец разлепляю пересохшие губы и бормочу, словно заново учусь говорить:

- Нет. Мне не все равно.

Это правда. Мне не все равно даже сейчас, хотя это ничего не меняет – ни для него, ни для меня. Я не прощу Жозефу Ле-Локль. Но теперь я могу вспомнить, хотя бы частично, что произошло в Медлинге – сама, не опираясь ни на чьи слова. Моя темнота меня догнала: от волнения или от избытка новых ощущений – ты же помнишь эти поцелуи под соснами Ференберге, помнишь, правда? – или же просто потому что лабиринт меня снова позвал, у меня начался приступ, и я зашла, возможно, дальше, чем заходила когда-либо. Жозеф помог мне выбраться оттуда, но не стал усыплять меня-другую – ту, которую он и Изабель называют моей субличностью, а Шульц, не питающий излишней склонности к терминологии, попросту «Лоренцей-два». Ту, которая не пряталась от кошмаров, а принимала на себя удар, чтобы я-обычная могла потом снова затолкать ее в глубины сознания и притвориться, будто ничего не было.

Но на этот раз я-другая не захотела исчезать со сцены. А Жозеф, понимая или, во всяком случае, догадываясь, с чем имеет дело, позволил ей – мне – остаться.

Мне слишком многое нужно было тебе сказать, пока ты могла меня услышать. И тебе мне – тоже.

Я так боялась, что больше никогда тебя не увижу.

Я не помню, о чем мы говорили. В моей памяти только обрывки – слов, звуков, прикосновений, – но даже из этих обрывков можно сделать выводы. Моя субличность узнала Жозефа – впрочем, ничего удивительного, она всегда была со мной, мой невидимый наблюдатель, живший со мной одной жизнью, но никогда не имевший права голоса. И вот в тот вечер она – я – это право получила. Через два года во время нашего разговора по скайпу Жозеф скажет, что это была его вина: он не вывел меня из транса вовремя. Это тоже правда, но не вся. Правда в том, что я – она – сама не хотела уходить и только потом поняла, что мосты уже сожжены: прошло слишком много времени, чтобы я-обычная могла принять это за обычный обморок или что-нибудь в этом роде. И тогда Лоренца-два приняла решение, может быть, безумное, но по-своему логичное:

Не позволяй мне возвращаться – хотя бы до утра. Нам уже нечего терять. Утром все закончится, и начнется кошмар, но пусть он начнется как можно позже...

Мое предсказание сбылось. Утром я-обычная, проснувшись в незнакомом гостиничном номере, испытала шок – настолько сильный, что не захотела слушать никаких объяснений. У меня не было оснований обвинять Жозефа в насилии, но я смутно понимала: что-то произошло, меня предали, и это пугало настолько, что разбираться было страшнее, чем ничего не знать. Я выгнала Жозефа и позвонила Ролану. Ролан примчался и забрал меня из Медлинга, но из деликатности не стал задавать лишних вопросов – а жаль. Возможно, поступи он иначе, сейчас я бы знала гораздо больше.

Впрочем, я и так могу восстановить то, что происходило потом. Жозеф пытался со мной увидеться, я-обычная в страхе отталкивала его, а я-другая рвалась к нему навстречу. То, о чем говорил Ролан: «То ты шарахалась от него как от огня, то вас заставали вместе, мило воркующих». Самое безумное в том, что мы обе были правы. Каждая из нас действовала исходя из того, что знала: для Лоренцы-один Жозеф был человеком, который обманул ее и каким-то образом заставил потерять себя, а для Лоренцы-два – тем, кто любил ее, искал и нашел.

Nun mi lassari cchiù, amuri miu, t'haiu circatu pi 'n'eternità<2>.

Но все же остается еще кое-что – то, что никак не дает мне покоя и чего я не могу объяснить. Тогда, в Медлинге моя субличность не просто узнала Жозефа – она его знала. Пускай я не помню весь наш разговор, но наши голоса до сих пор звучат у меня в голове – так не разговаривают люди, познакомившиеся четыре недели назад. Так разговаривают те, кто был в разлуке очень долго и почти потерял надежду увидеться снова. Почему?

Ты знала меня не месяц, а гораздо дольше... Вспомни, Лоренца! Это больше, чем ты думаешь!

Да в том-то и дело, что я не могу ничего вспомнить! Я прекрасно помню всю свою жизнь – спасибо доброму боженьке за фотографическую память! – за исключением последних двух лет до Антерсельвы. Я размышляла об этом уже тысячу раз: до встречи с Жозефом в моей жизни просто не было такого периода, когда мы уже могли быть знакомы, да еще и хоть сколько-нибудь долгое время. Даже если бы я вычеркнула его из памяти, в моих воспоминаниях остались бы слишком большие пробелы – но сколько я ни ищу их, я не могу найти ни одного...

Сцепив зубы, я втянула в себя холодный воздух. Ладно, хватит, Лоренца. Мало тебе того, что ты вывернула себе мозг «Милосердием» – зачем теперь еще и лезть в дебри, от которых ум за разум заходит? Просто иди себе по парковой дорожке, наслаждайся свободой – времени у тебя не так уж много.

В парке по-прежнему было тихо. Пахло сыростью и прелой листвой. Справа сквозь деревья и железный частокол решетки тускло просвечивали окна домов на соседней улице. Впереди шагах в тридцати все так же маячили Джорджо и Адзурра – не знаю, где остальные, и знать не хочу: хватит с меня этих двоих и Шульца в придачу, который следует за мной, словно тень – спасибо, хотя бы молчит.

Какое-то время я просто шагала вперед, заставляя себя ни о чем не думать. Пустая голова – что может быть лучше? Раз, два, вдох, выдох, скрип каменной крошки под ногами. Просто идти, не сбиваясь с ритма, ни быстро, ни медленно, дыша полной грудью, потому что внутри до сих пор все горит. Вот так, правильно.

Нет. Неправильно.

Я не успела сообразить, что именно стало не так – лишний шорох, тень там, где ее не могло было быть, или, может быть, движение Шульца за спиной, которого он не должен был делать. Просто время вдруг остановилось как вкопанное – и тут же снова ринулось вперед.

- Ложись!!!

От резкого толчка в плечо я полетела в сторону и рухнула лицом вниз. В тот же момент откуда-то справа ударил оглушительный звук.

Выстрел.

От ужаса внутри все обмерло. В следующую секунду сверху на меня обрушилась тяжесть чьего-то тела, и прямо над ухом грохнул еще один выстрел. Почти в унисон с ним прогрохотали еще несколько – где-то на расстоянии, спереди и сзади.

- Лежите! – выдохнул мне сверху в затылок Шульц.

Мама мама страшно мама жарко

Жар внутри превратился в раскаленную волну.

Господи, нет. Только не это.

Еще выстрел. И еще.

Самый страшный звук в мире.

Я сжалась, пытаясь осадить обжигающий комок, стремительно поднимающийся изнутри. Нет, поздно, слишком поздно, сейчас он вырвется из меня, нужно понять, где кто сейчас стоит, нужно поднять голову...

- Да лежи ты, идиотка чертова!

Шульц грубо придавил меня лицом к земле. Ничего не видя, я судорожно попыталась сориентироваться по памяти: впереди Джорджо и Адзурра, кто-то справа вдалеке и еще двое сзади, метрах в десяти на дорожке и чуть в стороне, у деревьев... Снова выстрел – на этот раз только один. Голос Жана-Луи, выкрикивающий какую-то команду, – господи, как все путается в темноте, мне казалось, он стоит правее... Решай быстрее, Лоренца!

Выворачивая затылок из-под ладони Шульца, я дернула головой, инстинктивно сдвигаясь в нужном направлении. Вот: пустая зона, справа от меня и немного вперед. Еще немного, еще чуть-чуть...

Мама жарко жарко ЖАРКО

ЖАРКО

Готово! Не в силах больше сдерживаться, я уткнулась лицом в гравий, ощущая, как раскаленный поток вырывается из тела – прочь. Где-то рядом – или в тысяче километрах от меня – хрипло ахнул Шульц. Все в порядке, хотелось сказать мне ему, все уже закончилось.

И тут тишину прорезал пронзительный женский крик.

Адзурра?

- Сбивайте огонь!!! – заорал Шульц, приподнимаясь на локтях. – Сбивайте огонь с рукава, быстро!

Подняв голову, я в ужасе уставилась на пылающее пятно впереди: горящий куст и перед ним – корчащийся черный силуэт Адзурры. Это невозможно, там не должно было никого быть!

- Ну что, маэстро, вечер удался? – Шульц резко перевернул меня лицом вверх.

- Адзурра...

Не слушая, он рывком поднял меня и потащил по дорожке к выходу. Я начала вырываться, но Шульц надавил мне свободной рукой на затылок, заставив согнуться, как вопросительный знак.

- Без глупостей! Уходим отсюда!

Перед глазами замелькали расплывающиеся круги. Почти рефлекторно я дернулась снова – бесполезно, он держал меня мертвой хваткой, обхватив за пояс и не давая повернуть голову. Ноги заскользили по мокрому гравию. Бросив сопротивление, я обмякла и позволила Шульцу тащить меня туда, куда он хочет. В конце концов, это уже не имеет никакого значения.

- Лоренца, вы в порядке?

Нагнавший нас Жан-Луи наклонился ко мне, но Шульц энергично оттолкнул его свободным плечом.

- Не трогайте, Леклер! Вам жить надоело?

Он прав, ко мне нельзя прикасаться: я опасна, я сожгла Адзурру. Кто будет следующим? Никто. Я знаю, как этому помешать. Сразу же, как мне только дадут остаться одной... Задыхаясь, я старалась побыстрее переставлять ноги, чтобы не повиснуть на руке Шульца окончательно. До сознания доносились обрывки французских фраз, которыми Шульц и Жан-Луи обменивались на ходу, но смысл их оставался непонятен – как шуршание камней под ногами.

- ...стрелок-одиночка? Свяжитесь с Мандзини: пусть пробьет этого покойничка...

- Легко отделалась... Искра от пули?

- Сойдет. И разлитый бензин – дорога рядом.

- Пусть так...

- Садитесь!

Кто-то распахнул дверцу машины. Шульц втолкнул меня внутрь и быстро запрыгнул на соседнее сиденье. Машина рванула с места.

Примечания

<1>. Избавь меня от кровей, Боже, Боже спасения моего, и язык мой восхвалит правду Твою. Господи! отверзи уста мои, и уста мои возвестят хвалу Твою: ибо жертвы Ты не желаешь, — я дал бы ее; к всесожжению не благоволишь (псалом 51).

<2>. Не покидай меня больше, любовь моя, я искал тебя целую вечность...