16.2. Che del ciel, che degli Dei (продолжение)

***

Анна Николини, «Милосердие Хиддинка», giornaledellamusica.it

«...назначена на 26 ноября и судя по тому, что можно услышать и увидеть на репетициях, претендует на звание одного из самых интригующих событий сезона. Радикальное переосмысление обычно недооцениваемой оперы Моцарта потребовало не только смелости, которой Тимми Хиддинку не занимать, но и весьма нетривиального состава, соответствующего режиссерскому замыслу.

Фантазия эпатажного нидерландца переносит нас то в мигрантское гетто, то в Золотой зал палаццо Киджи<1>. Юный патриций Секст в исполнении блистательной Анны Хаммарстранд превращается в террориста, закладывающего взрывчатку под Капитолий по наущению Вителлии – колоритного ямайского сопрано Джеми Уилсон, чья техника местами больше заставляет вспоминать о блюзе, чем о классической моцартовской ясности. Мятежной паре противопоставлены верные влюбленные Анний и Сервилия – филиппинка Офелия Дельгадо, памятная итальянскому слушателю по прошлогодней «Кармен» на Арена ди Верона, и восходящая звезда из Хорватии Мартина Николич.

Заглавная партия Тита, обладающего хорошо узнаваемыми чертами современного политика, отдана венецианцу Стефано Дзампьери, дебютировавшему не так давно в «Любовном напитке» в Ла Скала. Пока что Дзампьери и Николич представляются наиболее многообещающими «темными лошадками» команды – наряду с двадцатитрехлетней римлянкой Лоренцей Феличиани, ставшей с благословения Тейта и Хиддинка за пульт оркестра Сан-Карло. Для молодого дирижера дебют в Неаполе стал возвращением после более чем полугода тяжелой болезни, но несмотря на это оркестр под ее управлением звучит уверенно, а трактовка моцартовской партитуры, пусть даже местами спорная, не способна оставить слушателя равнодушным.

Небольшую, но важную партию Публия, главы преторианской гвардии, поет туринский бас-баритон Аннибале Радикати, облачившийся, по замыслу Хиддинка, в увешанный орденами генеральский мундир и расхаживающий по сцене в сопровождении карабинеров. Впрочем, карабинеров хватает и в зале – и на этот раз виной тому не режиссерский замысел. В адрес администрации Сан-Карло продолжают поступать анонимные сообщения о взрывчатке, заложенной в театре, и хотя пока что все они оказывались ложными, служба безопасности настаивает на...»

***

Неаполь, 26 ноября 2010 года, 12:06

- Вы все запомнили?

Я равнодушно кивнула.

- Очень хорошо. Теперь последнее: во время спектакля Самир и Джорджо контролируют оба входа в оркестровую яму, Кристиан будет находиться по ту сторону барьера. При любом сигнале опасности вы действуете, как вас учили: группируетесь, падаете с подиума...

- Прямо в объятия Гверрини, – хмыкнул Шульц, наливая себе стакан воды. – Он примерный семьянин, так что для него это будет потрясением во всех смыслах.

На лице Жана-Луи отобразилось выражение безграничного терпения.

- Я ценю ваши шутки, Шульц. Действительно ценю.

- А я не шучу, Леклер. У нее не слишком богатый выбор – впереди пульт в два раза тяжелее ее, слева внизу гнезда с кучей кабелей. – Шульц весело повернулся ко мне: – Так что прыгайте к вторым скрипкам, Лоренца. В худшем случае снесете микрофонную стойку, если ее туда всунут. Ну и поколеблете добродетель Гверрини, но мы это переживем.

- Послушайте...

- Если на этом все, то я пойду к себе, – устало сказала я, поднимаясь из-за стола. – Мне нужно собраться.

Голова раскалывалась. Заснуть удалось только под утро, и предметы перед глазами до сих пор норовили расплыться самым омерзительным образом. Проснувшись, я битый час провалялась в постели, листая партитуру: не потому что могла там что-то разглядеть – просто прикосновение к страницам успокаивало. «Милосердие» я помню наизусть, но все равно приятно было убедиться, что в мире точно существует что-то за пределами моей головы.

Все это казалось какой-то злой иронией. Плохо принимать ложь за правду, но, кажется, еще хуже принимать правду за ложь. Все, что я говорила и чувствовала два года назад в Медлинге, действительно было правдой – хуже того, оно ей остается до сих пор. Твоя субличность – это ты. Ну что ж, субличности больше нет, но она по-прежнему часть меня: смирись с этим, Лоренца, и думай, что теперь делать. Потому что если признать, что Жозеф мне в этом не солгал, придется признавать и многое другое.

Но думать сейчас нет времени. Сцепив зубы, я начала одеваться, цепляясь сознанием за любую мелочь, лишь бы закрепиться в этом сейчас. Темные брюки и рубашка, туфли на каблуке пониже – черт с ним, с тем, что моя макушка едва будет видна из-за барьера ямы, лучше так, чем сверзиться, не удержав равновесие от недосыпа... Концертный костюм с белой блузкой – с собой, на вечер, еще одну блузку на смену – переоденусь в антракте, к этому времени с меня семь потов сойдет. Палочка и партитура – мой меч и моя броня, мой щит. Если сегодня и есть что-то по-настоящему важное, то это «Милосердие», и гори все остальное синим пламенем!

В машине я забилась на заднее сиденье и отвернулась к окну, стараясь придать себе как можно более невозмутимый вид. Получалось, видимо, плохо.

- Все еще трясетесь? – спросил Шульц, усаживаясь рядом со мной.

- Нет.

- Оно и видно, – он усмехнулся. – Ладно, не переживайте так. Думаю, ничего серьезнее гнилых помидоров вам этим вечером не грозит.

- В самом деле?

- Включите логику: чертова куча карабинеров в зале, мэр с его охраной, да еще и этот лысый Бонди<2> со всей конницей и ратью, которая бережет его министерскую шкуру. Более неудачного момента, чтобы попытаться вас прикончить, просто не придумаешь. Я вам уже говорил: люди Амори не сумасшедшие, чтобы рисковать своей головой.

Я повернулась к нему.

- Жан-Луи тоже так думает?

Шульц пожал плечами.

- Он не дурак. Но выхода у него нет: что бы там ни было, выпускать вас без прикрытия все равно нельзя. Если что-нибудь случится, Сомини с него голову снимет.

- А с вас?

Он рассмеялся.

- Надо же, какая трогательная заботливость! Не волнуйтесь: пока что вашему милому супругу это еще ни разу не удавалось. Кстати, – Шульц прищурился, заметив, что я снова собираюсь отвернуться, – не знаю, чем там вас вчера так накрыло в саду, но имейте в виду: если сейчас вы снова намерены закопаться в эти волнительные размышления, я вас лично оттуда вытащу. Даже если придется надавать вам пощечин. Я не для того терпел ваши проклятые репетиции, чтобы сегодня вы свалились в истерике прямо за пультом!

Выругавшись, я демонстративно уставилась на мелькающие за стеклом дома. Какого черта он лезет не в свое дело? Никуда я не свалюсь, что бы я ни чувствовала в саду и сейчас. 

Прикрыв глаза, я начала проигрывать в уме начало увертюры. До-мажорный аккорд фортиссимо, самоуверенный, как Тит на троне. Подъем на третью ступень – уже тише и фермата: кто-то застывает в нерешительности. Подъем на пятую ступень – еще неувереннее, никто здесь на самом деле не знает, чего хочет: ни Тит, ни Вителлия, ни Секст, может быть, разве что Сервилия – вот уж кто остается верен себе до самого конца, и именно поэтому она никого не интересует... Все вокруг лгут, но музыка не лжет никогда.

Значит, этого и нужно держаться.

Мои мысленные упражнения сработали. Когда мы припарковались на пьяцца дель Плебисчито, из машины я вылезла уже почти в здравом уме. Дождавшись, пока Шульц вытащит из багажника мои бесчисленные пакеты, – хоть какая-то польза от этого мерзавца, мстительно подумала я, – мы двинулись к театру.

На углу я боковым зрением заметила, как от кучки карабинеров, куривших в проеме арки, отделяются Джорджо и Адзурра и с равнодушным видом пристраиваются за нами. Балет, расписанный маэстро Жаном-Луи, в лучшем виде. Это успокаивало и одновременно раздражало до колик.

- Что, Мими, мы все еще на военном положении? – спросил Шульц у вахтера, сгружая мой концертный костюм на ленту металлоискателя.

- Я скоро сам здесь все подорву, – буркнул тот и включил ленту. – Достали, засранцы чертовы. Извините, маэстро.

Возле служебного лифта на нас налетел оранжевый вихрь с пучком зеленых волос на макушке. Пучок топорщился, словно головной убор индейского вождя, вышедшего на тропу войны. Отдышавшись, владелец пучка окинул меня недовольным взглядом:

- Тебя сегодня что, из могилы выкопали?

- Я тоже рада вас видеть, Тимми.

Пробубнив что-то невнятное, Хиддинк схватил меня за руку и повлек к осветителям.

Когда через полтора часа я наконец добралась до оркестрового зала, голова у меня уже была в полном порядке. Нужно просто заниматься своим делом, вот и все. Ноги, правда, подкашивались, но невелика беда: наплевав на гордость, я попросила принести высокий табурет, которым обычно пользовался Джеффри Тейт. Инспектор оркестра кивнул и принес требуемое, ни капли не удивившись – то ли я сейчас выгляжу еще хуже, чем бедный маэстро Тейт, то ли просто слишком много думаю об этом, а на самом деле всем плевать. Кроме Хиддинка, конечно, но он вообще все замечает.

Эта мысль меня порядком успокоила. Я взгромоздилась на табурет и оглядела оркестр. Всем, кажется, действительно было плевать: обычная предрепетиционная суета. Кто-то настраивается, кто-то разыгрывается, второй фагот размачивает трость, литаврист обсуждает с тромбонами матч «Наполи» с бог знает кем.

Справа зашелестели страницы. Я повернула голову и увидела склонившуюся над пультом лысину Рино Гверрини, сухонького пятидесятилетнего калабрийца, вечно застегнутого на все пуговицы.

Подавив невольный смешок, я отвернулась и тут же наткнулась взглядом на Шульца, устроившегося на стуле за тромбонами. Видимо, он заметил, куда я только что смотрела, потому что моментально скорчил глумливую мину и подмигнул мне. Да чтоб тебе провалиться, сволочь ты такая, подумала я, внутренне давясь от хохота, после репетиции я тебя убью!

Наконец ценой отчаянных усилий мне удалось вернуть себе серьезность.

- Со вступления, пожалуйста...

Оркестр здесь хороший, так что работать с ним одно удовольствие. Само собой, в начале нашего знакомства они глазели на меня, как на диковинку из цирка уродов, но быстро привыкли – все привыкают. Иногда я задумываюсь, сколько лет мне должно стукнуть, чтобы эти недоуменные взгляды вообще прекратились. Наверное, сорок, не меньше.

Если только я до этого доживу.

Я ведь что-то вроде теленка с двумя головами – с той разницей, что теленок никому не причиняет вреда

Сморгнув, я продолжила дирижировать. Не отвлекайся, Лоренца. Секст, кларнетное соло и ничего больше.

Табурет оказался коварен: слезть с него после репетиции было гораздо труднее, чем забраться. Все же я вышла из этого испытания с честью и даже поболтала немного у выхода с кларнетистом Ланди, улыбаясь как можно более доброжелательно – он и в самом деле герой, эта чертова ария Секста держится на кларнете ничуть не меньше, чем на самом Сексте. Впрочем, долго разговаривать было нельзя: я здорово перестаралась, напевая за отсутствующую Хаммарстранд, и к финалу связки едва не сели с концами.

- А голос у вас, похоже, и вправду был недурной, – задумчиво сказал Шульц, когда мы наконец дошли до гримерной. – Кто вам так его угробил – идиоты из «Санта-Чечилии»?

- Нет. Неудачная ломка.

Шульц скептически поднял бровь, но ничего не сказал. Я села на кушетку и привалилась спиной к стене. Надо бы принять душ, рубашка мокрая, хоть выжимай.

- Шульц, сделайте милость, исчезните. Хочу привести себя в порядок.

Оставшись одна, я вздохнула свободнее. Гримерная здесь крошечная: камеры в тюрьме – наверное, и те больше. Но хорошо, хоть такая есть. Нужно встать, но сил нет совершенно. Ну и ладно, посижу еще немного – время пока что терпит.

Я подтянула ноги и прилегла на кушетку боком, опершись плечом на подлокотник. Лампы над зеркалами слепили глаза, и я перевела взгляд подальше от раздражающего света. На столе лежала книга, которую притащил с собой Шульц, – похоже, та самая, что я видела вчера вечером. Интересно, что он читает? Не вставая, я прищурилась, чтобы разобрать надпись на корешке: «История Французской революции» Тьера.

Любопытно. Я говорила ему, что видела эту книгу в лабиринте: выходит, Шульц это запомнил. Или, может быть, это рассказы Рене о гильотине так запали моему компаньону в душу. Что он там нес две недели назад – что-то о сходстве и чуть ли не о переселении душ? Чушь, конечно. Мало ли кто на кого может быть похож – не думай об этом, не думай, Лоренца, думай только о Рене, вот так, молодчина, – само по себе это еще ни о чем не говорит. И имя, в которое так вцепился Шульц, тоже. Старомодные имена у французов не такая уж редкость – взять хотя бы Андре Мореля, которого назвали в честь какого-то прапрадеда, он сам мне об этом рассказывал. Или, например, Гайяра, которого зовут Анри – видимо, с ним та же история, потому что я не знаю больше никаких Анри, кроме разве что французских королей...

Она считает себя Марией-Антуанеттой или кем-то в этом роде

Вы говорили, что никогда не встречали ее, а вот она, похоже, знала вас как облупленную

Разумеется, Рене знала: она же ясновидящая! Она могла увидеть меня во время одного из своих приступов, а потом в ее больном сознании все это переплелось с семейной легендой о прапрабабке-маркизе. Здорово напоминает случай с Сомини, сказал Шульц, но он не прав. Жозеф не такой, как мы с Рене. Он не мог видеть меня ни в лабиринте, ни где-либо еще. И все же есть кое-что, чего я до сих пор не понимаю: когда в Медлинге я говорила, что боялась больше никогда его не увидеть, я не имела в виду, что могла не вернуться из лабиринта. Это «боялась» относилось к чему-то другому – к чему-то, что было раньше, еще до приступа, еще до Медлинга...

Господи, Лоренца, ты же обещала сегодня об этом не думать! Через четыре часа у тебя премьера: поужинать с тобой меня ты звал, и я явился... Нет, не путайся, это не здесь и не сейчас. Не «Дон Жуан», а «Милосердие Тита», и я не в Риме и не в Вене – я в Сан-Карло... То, что любит, хранит тебя небо, только что доказал этот день. Еще не доказал, но скоро докажет. Столько цветов вокруг – я лежу на них, как Вителлия, уткнувшись лицом в колючие стебли. Саднит поцарапанная щека, и розы почему-то пахнут сыростью и эвкалиптом. Мимо проходят призраки – они молчат, у них отняли голос, как отняли когда-то у меня, им нечем дышать и нечем кричать. Они сгорели, они все сгорели дотла, и это моя вина. Вы просто так устроены. Каждый чувствительный псих в радиусе километра считает своим долгом... Да, это правда, но я этого не хочу! Я не игрушка в руках доброго боженьки, у меня есть музыка: нужно просто схватиться за нее, как за путеводную нить, и я это сделаю. У меня еще есть шанс все изменить...

Судьба расставляет нам странные ловушки, Лоренца

Я не оставлю тебя, что бы ни случилось

***

- Просыпайтесь!

Растерянно моргая, я уставилась на Шульца, не понимая, чего он от меня хочет.

- Половина седьмого, – он кивнул на часы над дверью и сунул мне в руки горячий картонный стаканчик. – Пейте: может быть, начнете походить на человека.

Спохватившись, я залпом осушила стаканчик, едва не облившись кофе. Черт побери, да я и в самом деле заснула! Вовремя, нечего сказать... Я пробормотала что-то благодарственное и ринулась в душ.

Предсказание Шульца сбылось: через двадцать минут меня уже можно было показывать людям. Подкрасить глаза, еще раз причесаться – и совсем хорошо.

- Для оркестровой ямы сойдет, – оценил Шульц, флегматично наблюдавший из глубины кресла за моими метаниями по гримерной.

Я выдернула у него из рук еще один стаканчик с кофе и хлопнула его по плечу.

- Лучше бы пожелали удачи!

- Волку в пасть, маэстро, – ухмыляясь, отозвался он.

- Чтоб ему лопнуть!<3>

А теперь – за дело. Зайти в оркестровую яму, еще раз послушать звук, еще раз поговорить с концертмейстером. Забежать к помощнику режиссера. Заглянуть к солистам. Ах да, и не забыть говорить Шульцу «ты» – за порогом гримерной правила меняются.

Я натянула концертный пиджак и распахнула дверь.

- Идем!

В коридорах уже было шумно. Предпремьерный вечер, смесь бедлама со стихийным бедствием, как любит выражаться Лерак. Рабочий сцены с шуруповертом в руке несется к лестнице, две костюмерши волокут стойку на колесиках – на стойке, словно возмущенные привидения, угрожающе раскачиваются вешалки в белых чехлах с надписью «Солисты». Мужская часть хора сгрудилась в очереди перед общей гримерной, громко обсуждая пробки, мусорную забастовку и все тот же вездесущий матч «Наполи».

- Волку в пасть, маэстро!

В детстве я представляла себе этого волка тощим и взъерошенным, как Хитрый Койот: он сидит на камне, обхватив лапами живот, и обиженно воет от голода. С трудом прогнав из головы эту картинку, я приняла серьезный вид и дисциплинированно пожелала волку безвременной кончины.

На углу коридора, ведущего в трюм сцены, маячила оранжевая ряса: Хиддинк, размахивая руками, что-то обсуждал со снисходительно улыбавшейся Хаммарстранд.

- Волку в пасть, Тимми!

Он смерил меня нервным взглядом.

- Мы все провалимся к чертовой матери. И ты тоже в этом виновата!

- Не обращайте внимания, маэстро, – с олимпийским спокойствием вмешалась Хаммарстранд, растягивая английские гласные на шведский манер. – Перед премьерой он всегда такой. – Она дружелюбно улыбнулась и, со сверхъестественной легкостью перейдя на певческий регистр, пропела: – «Кир, ступай и победи, я возвысил тебя и укажу тебе путь!»

Я с благодарностью обняла ее. Пару недель назад я упомянула в разговоре, что слышала ее Кира в Сент-Эсташе, – оказывается, она об этом не забыла.

- Волку в пасть!

После оркестровой ямы я завернула в гримерную Дзампьери – еще раз напомнить о темпах, видит бог, он в этом сильно нуждается, затем к Николич и Джеми.

- Оркестр, артисты, тридцать минут до начала! – раздалось из динамиков под потолком.

Я машинально посмотрела на наручные часы. Время еще есть, можно заглянуть к Радикати. Не потому, что мне от него что-нибудь нужно: его Публий – одна из немногих вещей, за которые можно не беспокоиться. Просто приятно иногда побыть рядом с человеком, который тебе и в самом деле друг.

Радикати восседал за гримерным столом – уже в гриме, но все еще в халате и без парика. Резиновая шапочка скрывала рыжие волосы, отчего мой приятель смахивал сейчас на дядюшку Фестера.

- Хочешь латте? – он кивнул на крошечную электрокофеварку, приютившуюся в углу стола перед зеркалом.

Я засмеялась.

- Да ты здесь совсем обжился!

- Четыре спектакля, – напомнил Радикати и, не дожидаясь моего согласия, сунул под сопло кофеварки стеклянную чашку. – И еще «Бокканегра». Не вижу смысла жить как на бивуаке.

Кофеварка зашипела и, немного поразмыслив, извергла в чашку темно-коричневую струю. Радикати с ловкостью фокусника подхватил чашку с железного поддона, плеснул в нее молока из стоявшего рядом пакета и еще чего-то из пластиковой бутылки с узким носиком. Затем схватил своей медвежьей лапищей зубочистку, провел ей крест-накрест над чашкой и сунул чашку мне.

- Никогда не подозревала в тебе таких талантов, – восхищенно сказала я, рассматривая выведенный шоколадом цветок на поверхности латте.

- Я три года работал баристой, пока учился в Турине, – с явственной гордостью в голосе сказал Радикати. – Если нас сегодня вымажут в смоле и обваляют в перьях, мне будет чем прокормиться.

- Думаешь, вымажут?

- Нет, конечно. Пей, тебе нужны калории. Мне уже хватит, а тебе скоро начинать.

Послушавшись доброго совета, я быстрыми глотками выпила сладкую жидкость. Затем оглянулась на стол в поисках, куда бы поставить пустую чашку. Взгляд зацепился за небольшую фотографию в рамке: улыбающийся Радикати, на несколько лет моложе, чем сейчас, обнимает за плечи крупного рыжеволосого мужчину, очень похожего на него самого, и хрупкую пожилую женщину. Волосы у женщины были такого же песочно-рыжего оттенка – видимо, уже поддерживаемого при помощи парикмахерской.

- Твоя семья? – спросила я, кивнув на фотографию.

- Да. Мама и Ромоло. Это мамин день рождения, три года назад.

Я на секунду прикрыла глаза, чувствуя, как с моих плеч обрушиваются целые Апеннины. Бедный мой друг, знал бы он только о моих вчерашних подозрениях... В порыве раскаяния я обхватила Радикати за шею и чмокнула в щеку.

- Осторожно, грим! – возмущенно запротестовал он.

- Прости, Анни́.

Динамик на стене ожил, зазывая оркестрантов в оркестровую яму.

Шульц терпеливо поджидал меня за дверью. Краем глаза я заметила в конце коридора сухощавую фигуру Кристиана в карабинерской форме: добро пожаловать под конвой, Лоренца. Развеялась немного – и хватит.

- Пора двигаться, – озабоченно сказал Шульц и взял меня за руку.

- Не беспокойтесь, не сбегу, – тихо процедила я сквозь зубы и тут же, призвав на помощь все свои актерские таланты, выдавила из себя улыбку пошире. Вокруг полно народу, не хватало еще, чтобы кто-нибудь что-то заподозрил.

Лавируя между рабочими сцены и суматошными костюмерами, мы прошли через освещенную часть коридора и остановились у пожарного шкафа. За ним начинался полутемный проход, ведущий к яме – оттуда уже было слышно, как настраиваются оркестранты.

- Минута до начала, маэстро Феличиани просят пройти в оркестр!

Я сделала глубокий вдох. Шульц состроил на своей плутовской физиономии выражение вдохновенной серьезности:

- Удачи, дорогая! – затем неожиданно наклонился и расцеловал меня в обе щеки.

Испытывая острое желание засадить ему локтем под ребра, я развернулась и нырнула в проход. Ладно, черт с ним. Все эти игры меня уже не касаются. Последняя граница – между темной кишкой коридора и теплым светом ямы. Здесь нужно остановиться еще раз и подождать.

- Господа артисты, дирижер идет в оркестр, готовимся начинать!

Повинуясь невидимому металлическому голосу, я двинулась вперед. Нужно быть очень внимательной: яма здесь тесная, меньше, чем в Вене. Придержать полу пиджака, чтобы не зацепиться за пульты. Не споткнуться. Пожать руку концертмейстеру. Две ступеньки подиума: Шульц был прав, между ними и первыми скрипками, уже торчит сноп проводов, уходя в гнезда, вделанные в барьер, но это неважно. Главная проблема сейчас – не промахнуться мимо ступенек,

Cyrus, go on and conquer

потому что ноги все еще ватные, но скоро это пройдет. Последняя формальность – развернуться к барьеру и поприветствовать публику. Барьер высотой мне до подбородка, не знаю, что они там видят, но ритуал есть ритуал.

Все? Все. Ну, тогда – начинаем.

Вступительные аккорды, самоуверенные как раз настолько, чтобы все поняли, что это неправда. Моцарт – насмешник не хуже Шульца: из этой увертюры можно сделать помпезный дворцовый фасад, а можно – то, чем она является на самом деле. Декорацию, за которой скрывается грандиозная ложь. На опущенном занавесе вспыхивают видеокадры, стилизованные под выпуск новостей: облава в мигрантском гетто, полицейские мигалки, чумазый подросток Секст с младшей сестрой. И дальше – благостные заголовки, Тит, позирующий с Секстом и Сервилией, кинодива Вителлия в откровенном наряде...

И вот оно, то самое ощущение: то ли полет, то ли падение, распрямившаяся пружина вместо позвоночника. Теперь я часть оркестра, а они – часть меня. Так бывает – даже на репетициях, но на публике все острее в тысячу раз, потому что если я – мы – сделаем все правильно, все эти люди в зале тоже станут нами. Но растворяться в этом ощущении опасно. Вступление флейтам и гобоям на piano, еще одно фаготам через три с половиной такта: даже если оркестр сейчас – продолжение моей собственной руки, эта рука должна все делать вовремя.

Увертюра окончена, занавес поднимается. Речитатив Вителлии и повзрослевшего Секста – они сейчас тоже часть меня, я их ощущаю даже не слухом, а какой-то частью спинного мозга, которая точно знает, что происходит. Джеми великолепна: нервная красавица, каждая нота – воплощенный гнев пополам с тревогой. Она и вправду нервничает, но тем лучше для ее Вителлии.

«Иль ты забыл, что вероломный Тит похитил трон, что был моим по праву?»

Это не так, и она это знает, и Секст знает тоже, но ему все равно. Себя он предал давным-давно, согласившись на роль облагодетельствованной игрушки, осталось предать благодетеля – и круг замкнется.

Собственно, именно сейчас это и случится: даю ауфтакт, начинаем дуэт.

«Все, что захочешь, исполню, только лишь прикажи...»

Хаммарстранд способна сыграть и спеть что угодно: нет больше вальяжной тридцатилетней шведки, есть неуклюжий вчерашний подросток в плохо сидящем дорогом костюме. Готовый на любую подлость, лишь бы на него взглянули поласковее.

Щенок спаниеля, который еще не понял, что его собираются взять на прогулку

И Вителлия эту прогулку ему уже уготовила – прямо в самую преисподнюю:

«Прежде чем день угаснет, пронзи неверное сердце: кара постигнет Тита...»

Аплодисменты. Значит, пока что все идет хорошо. Теперь – Анний, императорский вестник. Первую секунду Дельгадо растерянно оглядывается – прожектор слепит ей глаза. Затем догадывается отойти влево, как положено, и наконец находит меня взглядом. Не волнуйтесь, Офелия, я все покажу. Итак, речитатив, ария Вителлии, дуэт Анния и Секста – один из немногих, где они оба действительно говорят то, что думают, но это ненадолго, затем снова аплодисменты – и парадный выход Тита.

«Берегите, о боги-хранители, Рима честь и судьбу!»

Зря Хиддинк ругал этот хор, он вполне хорош – если и вправду не повторять его дважды. Честь и судьба Рима в лице Дзампьери позирует в свете вспышек фотокамер. Голос у него далеко не предел мечтаний, но актер он неплохой. Или, может быть, дело в том, что здесь ему даже не нужно играть: прости меня господи, но самовлюбленности в этом венецианце хватит на десять Титов. Тит-Дзампьери купается в обожании избирателей, за которыми бдительно следит Публий и дюжина карабинеров с автоматами – не настоящих, настоящие сейчас в зале и за сценой, но думать об этом не нужно. Нужно думать о том, что будет после предвыборной речи Тита...

«Пусть это золото послужит искупленьем страданий, что преследуют несчастных... Сие, о римляне, и станет моим храмом!»

Прекрасно. Аплодируют избиратели-оборванцы за железной оградой, аплодируют Секст и Сервилия, Анний отбивает ладони, пожирая взглядом обожаемое начальство. Зал тоже хлопает – публика довольна. Самое время наносить удар.

...Ля-минор, скрипки и гобои в унисон – назойливые и пронзительные. Как вопль нищего на паперти. Я чувствую лопатками недоумение в зале – это что-то вроде воздушной волны, оно невидимо, но может сбить с ног, если ты некрепко на них стоишь. Недоумение. Шок. Растерянность. Возмущение пополам с интересом. Частично – узнавание. Что еще? Некогда разбираться: вступай, Сервилия!

«Benedictus qui venit!..»<4>

Сопрано у Николич хрустально-прозрачное, как у сумасшедшего ангела. Шульц называл мой «Benedictus» истеричным: правильно, приятель, это и есть массовая истерия. Точнее, массовый психоз. Поэтому его начинает именно Сервилия – она искренне восхищается Титом, такие вещи должны идти от чистого сердца, иначе они не сработают. Сервилия хватает за руки Секста и тенора-мигранта из толпы, подтаскивает их к Титу: ну, посмотрите же, разве не благословен великодушный наш благодетель?

«Benedictus...»

К трио присоединяется Радикати. Его Публий воспевает хвалу своему патрону, зорко отслеживая перемещения восторженной троицы по сцене: не можешь пресечь незапланированную ситуацию – возглавь ее. Не знаю, где мой друг этого набрался, он не знаком с Жаном-Луи, но сейчас он просто вылитый Жан-Луи. Тит лучезарно улыбается, не забывая вовремя поворачиваться к фотокамерам. Слава богу, петь ему здесь не нужно – я задала такой темп, что Дзампьери его просто не вытянет. Публика на сцене ликует, и я ощущаю спиной, что это безумие начинает передаваться в зал. Все идет как надо.

«Qui venit in nomine Domini!»<5>

Толпа хористов в тряпье сметает ограду: в эту секунду плебеи любят Тита, любят от всей души за щедрую подачку. Тит бледнеет, но держит лицо. Публий закрывает его своей мощной фигурой, продолжая угрожающе тянуть «In nomine Domini». Преторианцы вскидывают бутафорские автоматы, но поздно: хор уже заполняет сцену и потоком выливается в зал.

«Hosanna in excelsis!..»<6>

Помню, на прогоне эта сцена здорово шокировала Жана-Луи и его команду. На самом деле меня она тоже нервирует, но по другой причине: сейчас хористы у меня за спиной, они меня физически не видят, им остается ориентироваться только на слух. К счастью, они тоже – часть меня, так что все проходит гладко. Я не вижу этого, но знаю: сейчас они выстраиваются перед первым рядом партера и замирают, воздев чумазые руки в хвале:

«In excelsis!!!»

Грохот аплодисментов – как нескончаемое цунами. Кое-где его прорезают свистки, но восторженных воплей больше. Тимми, чертов фрик, ты умница, я прощаю тебе сейчас все твои визиты на рассвете и бесконечное «детка», Джеми была права, такого, кроме тебя, никто не придумает. Незаметно опираюсь рукой на пульт: отдирижировать сцену в таком темпе – все равно что пробежать спринтерскую дистанцию, пульс сейчас просто зашкаливает.

Дожидаюсь, пока зал успокоится; продолжаем. Сцена в палаццо Киджи, первая ария Тита, затем дуэт Анния и Сервилии, и снова Тит. Здесь можно немного расслабиться, хотя бы физически: темп не быстрый, с жалобами на тяготы жизни великого человека Дзампьери справляется без затруднений. Дирижирую скупыми жестами, экономлю силы до появления Вителлии. Кларнетист Ланди вопросительно смотрит на меня – делаю утвердительный жест. Пора.

Ланди бесшумно выскальзывает из оркестровой ямы. Тем временем на сцене начинается речитатив Вителлии и Секста.

«Итак, что скажешь? Стерт ли Капитолий с лица земли? Лежит ли Тит во прахе?»

Вителлия бьет словами наотмашь: Секст вздрагивает от каждого упрека, как от прикосновения к раскаленному железу. Вителлия удовлетворенно кивает. Ее живое оружие готово, еще немного насмешек – и оно само ринется в бой.

«Тогда что медлишь? Торопись! Ступай!»

Конечно, медлить он не будет. Поднимаю руки, начинаем. В голосе Секста сейчас все: надежда, боль, отчаяние – и желание угодить любой ценой.

«Иду, но ты, любовь моя, верни покой мне, отнятый жестоко...»

Ничего она тебе не вернет, и ты это знаешь, но все равно продолжаешь верить. Вителлии уже нет на сцене, Секст стоит перед огромным кинопостером, с которого она смотрит на него так, как никогда не смотрела и не посмотрит в жизни. Но Сексту этого достаточно. На самом деле он любит не Вителлию – он любит то, что создал у себя в голове. За его спиной призраком вырастает Ланди: все правильно, их здесь двое, Секст и его тень, виолончельное меццо Хаммарстранд и холодноватые переливы кларнета.

«Я буду тем, кем ты захочешь, одно лишь слово – я готов на все...»

Лоренца, вы не знаете, как я к вам отношусь... Понимаете, я сделаю для вас все!

Нет, это неправда, я не похожа на Вителлию: я никого не толкала на преступление, я просто попросила Гайяра помочь мне сбежать из Ле-Локля! Он ведь мог отказаться в любой момент – если он этого не сделал, то это его выбор, и только его...

От вас фонит эмоциями так, что каждый чувствительный псих в радиусе километра считает своим долгом ими заразиться

Ладно, хватит. Я не имею права об этом думать. Зал взрывается аплодисментами: спасибо Хаммарстранд, спасибо Ланди, они это заслужили. Теперь – черед вернувшейся Вителлии. Анний и Публий зовут ее во дворец: Тит наконец-то избрал ее в супруги. Вителлия кружится по сцене как загнанный зверь. Она хотела власти и попалась в свою же ловушку: убивать Тита теперь бессмысленно, но Секста уже не остановить.

«Иду... О нет, постойте! Где Секст?.. Уже ушел?..»

А вот и первые плоды заговора: на заднике багровые отблески. Капитолий взорван. Осталось найти Тита и завершить начатое. Секст в одиночестве мечется с пистолетом в руке, то целясь им в пустоту, то прижимая дуло к виску. О боги, какое смятение, как колотится сердце – запредельное меццо Хаммарстранд взлетает над залом в вопле внезапного прозрения: я предатель, я предал человека, который мне верил, и уже не имеет значения, сделаю ли я последний шаг.

И все же Секст его делает. Точнее, пытается: он ничтожество и не способен ни отказаться от преступления, ни довести его до конца.

«Куда бежишь ты, друг?»

«Куда бегу я? Узнаешь вскоре, к моему стыду...»

Анний обескураженно смотрит ему вслед. В отблесках пламени карабинеры выносят на сцену раненого Тита – Секст за сценой промахнулся. Теперь самое сложное: смена темпа – от паники до потрясенного оцепенения и обратно, еще раз и еще раз, с появлением каждого нового персонажа. Когда все собираются у носилок Тита, возвращается полубезумный Секст.

«Кто мог свершить деянье, столь черное, что небо затмилось, словно ночью?»

Секст готов ответить на этот вопрос – совершенно искренне, ничего не скрывая.

«Чудовище коварства, убийца и предатель... Я... я...»

Но Вителлия дергает его за руку, и прерванное признание остается непонятым. Голос Секста покорно сливается со всеобщими стенаниями, пока слепящий луч прожектора выхватывает из темноты то одну фигуру, то другую:

«Чьих рук злодейство ныне нам омрачило свет?»

Вопрос повисает над сценой – долго, завораживающе долго, сгущаясь с каждым повтором все плотнее, как безумие в мозгу убийцы, пока последний аккорд наконец не затихает в темноте.

Ну вот пока что и все.

Кладу палочку на пульт и смахиваю пот со лба. 

Руки от усталости трясутся как проклятые. За спиной аплодисменты, крики – черт их знает, одобрительные или нет. Ну да, впрочем, неважно. Можно расслабиться, можно даже прислониться спиной к барьеру. Улыбаюсь оркестрантам – все здесь, кажется, взмокли не меньше меня. Джино Перотта, концертмейстер первых скрипок, вытирает лицо платком и что-то говорит мне – смысл слов до меня не очень доходит, но лицо у него скорее довольное, чем наоборот.

На всякий случай киваю ему, слезаю с подиума и иду к выходу из ямы. Тело все еще словно наэлектризованное, такое ощущение, что я сейчас способна свернуть горы. На самом деле нет, конечно, но до гримерной я на своих ногах дойду. Нужно переодеться – блузка под пиджаком снова мокрая хоть выжми.

И еще я чертовски хочу есть.

- Ну что, будем падать в обморок прямо здесь или подождем до гримерной?

Шульц. Ну, конечно, кто же еще. Добро пожаловать на грешную землю. Я инстинктивно оглянулась по сторонам: коридор полутемный, поблизости никого нет, не исполнить ли мечту, обуревавшую меня перед первым актом, и не врезать ли ему по ребрам? Нет, пожалуй, не стоит: резкие движения – это сейчас не мое.

- Шульц, еще одна такая шуточка, и я оторву вам голову. И съем ее!

Он фыркнул и вытащил из кармана энергетический батончик.

- Вот это сойдет в качестве заместительной жертвы?

Я выхватила батончик и, на ходу сорвав обертку, впилась в него зубами.

В гримерной по ушам ударила тишина – непривычное ощущение после часа в оркестровой яме. Пять минут на душ, две минуты на переодевание. С удовольствием ощущая на коже свежую ткань блузки, я рухнула на крутящийся стул перед зеркалом и схватила щетку для волос.

- Что там в зале? – спросила я, пытаясь продраться через безнадежно спутавшиеся вихры.

- Благолепно, как в раю. Леклер бесится от безделья: министерская рать обыскала каждый квадратный сантиметр под креслами, сделав за него всю работу... Ах, постойте, вас ведь интересуют вовсе не эти низменные подробности, верно?

- Шульц!

- Маэстро! – передразнил он меня тем же тоном. – Не волнуйтесь: раз уж публика не удрала в ужасе еще в начале этого балагана, то теперь и подавно не удерет. Хиддинк уже бегает по коридорам – довольный, как маньяк после убийства... Послушайте, вы и вправду пытаетесь снять себе скальп этой штукой? По-моему, есть способы и попроще.

Я прищурилась и сделала вид, что собираюсь запустить в Шульца расческой. Он ловко выдернул ее у меня из рук и сунул еще один батончик.

- Грызите. Иначе рухнете прямо за пультом раньше, чем ребята Амори до вас доберутся.

Я с подозрением посмотрела на него.

- Вы же говорили, что сегодня нечего бояться.

- Да, говорил. По крайней мере, в Сан-Карло уж точно. – Он покрутил головой, как будто у него заломило шею, и лицо у него вдруг стало совершенно серьезным: – Но ведь это еще не значит, что мне нужно верить, не так ли?

Эта фраза еще несколько минут вертелась у меня в голове – словно она и вправду имела какой-то смысл. Ладно, плевать. Где-то в глубинах сознания плескалось необъяснимое, но отчетливое ощущение, что на самом деле Шульц не ошибся: сейчас мне ничего не грозит. Не знаю, почему. Как будто берешь кусочек паззла и, не успев донести его до картинки, видишь, что он сюда не встанет.

Не то место.

Примечания

<1>. Палаццо Киджи – официальная резиденция премьер-министра Италии.

<2>. Сандро Бонди, министр культурного наследия с 2008 по 2011 год.

<3>. Итальянский аналог выражения «ни пуха ни пера» («In bocca al lupo!» - «Crepi!»).

<4>. «Благословен грядущий (во имя Господне)».

<5>. «Во имя Господне».

<6>. «Осанна в вышних».