16.1. Che del ciel, che degli Dei

Che del ciel, che degli Dei

Tu il pensier, l'amor tu sei,

Grand'Eroe, nel giro angusto

Si mostrò di questo dì<1>.

W.A.Mozart, "La clemenza di Tito", K. 621, atto II, scena 16 (Praga, 1791)

***

От кого: Кому: Тема: (Без темы) Ср, 25 ноя 2008, 18:17

Любовь моя, mon enfant chéri, ты снова оказалась права, а я ошибался. Ты говорила: «Ты слишком спешишь» – что мне сказать в свое оправдание? Я столько ждал, что, казалось бы, месяц или два не составят разницы. Это правда; но видит бог, до чего это было невыносимо – раз за разом ловить в твоих глазах отблеск узнавания и тут же видеть, как он гаснет и я снова становлюсь для тебя незнакомцем.

Я знаю, ты боишься того, чего не можешь в себе принять. Ты выстроила стены, которые помогали тебе выжить, – я не имел права их ломать. Но когда в тот вечер в Медлинге они рухнули сами, я испугался, что если упущу этот шанс, то потом может оказаться уже слишком поздно. Амори знает о тебе (мой самый большой провал: я искал тебя все эти годы – но нашел тебя он, а не я): теперь он выбирает момент, чтобы нанести удар. Он все просчитал: даже если я останусь в стороне, даже если сделаю вид, что тебя не существует, при первой же угрозе от моего притворства не останется и следа...

Да, ты была права: мне следовало разбудить тебя сразу же. Тогда бы я мог солгать, что ты переутомилась на прогулке, или придумать что-нибудь еще – это вызвало бы у тебя подозрения, но не стало бы катастрофой. Но я отчаянно нуждался в ответах: нужен ли я тебе, сохранилось ли между нами хоть что-нибудь или мне придется стать молчаливой тенью, ничем не выдавая своего присутствия в твоей жизни? В итоге я поплатился, получив ответ «да» на все три вопроса. Теперь все, что мне остается, – короткие встречи во время твоих озарений да еще эти письма. Ты предупреждала, что так и будет: что ж, я принимаю это наказание. Это самое меньшее, что я заслужил.

Но есть и кое-что, в чем ты ошиблась. Ты говорила, что не знаешь, как я выдержу это, – я выдержу, Лоренца. Даже если ты продолжишь отталкивать меня, даже если будешь меня ненавидеть. Я дождусь, пока ты снова сможешь мне поверить, даже если это займет годы. Я – твоя тень и не оставлю тебя, что бы ни случилось...

***

Неаполь, 25 ноября 2010 года, 20:13

- Все это бред, конечно, но бред забавный, – вынес вердикт Шульц, когда мы садились в машину, чтобы возвращаться домой.

- Не знаю, что бы я делала без ваших ценных наблюдений, – буркнула я, устраиваясь на сиденье и стаскивая туфли. После финального прогона от усталости было впору орать.

- Искали бы кого-то другого, кто все это вытерпит, что же еще? – Шульц захлопнул дверцу. – Мирко, трогаемся! Впрочем, вы постарались на славу, – продолжил он, поворачиваясь ко мне со своей обычной глумливой усмешкой. – Думаю, завтра вас для начала немного побьют камнями, а затем начнут забрасывать всем остальным. Не исключено, что в том числе и цветами.

Ничего не ответив, я открыла портфель и начала рыться во внутренних отделениях. Снова начинает ломить в висках, где же эти чертовы порошки? Пока стоишь за пультом, кажется, что все в порядке, но стоит только закончить – и я уже совершенно никуда не гожусь...

– Ах ты ж пропасть!

Фыркнув в ответ, Шульц нагнулся и подобрал пакетики аспирина, высыпавшиеся из бокового кармана портфеля вперемешку с бумажными салфетками.

- Ей-богу, вы просто какой-то хаос в человеческом обличье... Вот это? – Он бросил мне на колени один пакетик, затем, собрав все остальное стопкой, аккуратно сложил назад в портфель. – Ума не приложу, как вы умудряетесь дирижировать Моцартом – с его-то логикой и упорядоченностью!

- Уж как-то справляюсь... – пробормотала я. Вступать в пикировку с Шульцем не хотелось: еще немного, и ломота переберется в затылок. Надорвав бумажный уголок, я высыпала гранулы себе в рот и поморщилась. Дрянь невероятная, но зато вовремя.

- Конечно, справляетесь, – Шульц ухмыльнулся. – Внося при этом свой неповторимый вклад. Ничего более истеричного, чем ваш сегодняшний «Benedictus», я в жизни не слышал.

Я с тревогой обернулась к нему, сразу забыв об омерзительном вкусе во рту.

- Думаете, это уже чересчур?

- Да нет, на самом деле. В рамках того светопреставления, что вы с Хиддинком устроили из этой сцены, – как раз то, что нужно... – Ловко выдернув у меня из рук скомканный пустой пакетик, который я машинально собралась сунуть в портфель, он бросил его в пепельницу. – Занятные вы, все же, ребята – что вы, что этот Хиддинк! Переворачиваете все с ног на голову и заставляете всех вокруг плясать под вашу дудку. Странно еще, что вы не перегрызли друг другу глотки, решая, чья дудка главнее. Или это потому что он предусмотрительно не лезет на вашу территорию?

- Я не собираюсь никому перегрызать глотку, – резко ответила я. – И не заставляю никого плясать под свою дудку!

- Разумеется, никого не заставляете! – Шульц издевательски хохотнул. – Именно поэтому ваш Монтревель, бросив все, примчался из своего Марокко проверять, как вам живется в Неаполе. Хорошо хоть удалось сплавить его обратно.

- Я не просила его приезжать, вы прекрасно об этом знаете, – процедила я сквозь зубы. – И вообще, не смейте так говорить о моем брате!

- Не злитесь, никто не трогает вашего любимчика. И да, вы его не просили. Он сам почуял сердцем, что с вашей драгоценной персоной что-то неладно, и прискакал сюда на всех парах. Кстати, я еще удивляюсь, как это Сомини до сих пор удерживается от того, чтобы почтить нас визитом. Хотя, думаю, это удовольствие нам еще предстоит.

- Да идите вы к растакой-то матери, Шульц! Я не... я не хочу видеть Сомини. И оставьте в покое Ролана: я не собираюсь его впутывать во все это дерьмо!

- Это я уже слышал. Не собираетесь, не заставляете и никогда ни о чем не просите. – Он наклонил голову к плечу и задумчиво посмотрел на меня. – Что самое смешное, тут вы даже не лжете. Вам и не нужно ничего просить: они все сделают сами. И даже солгут за вас, если понадобится.

- Что вы такое несете, черт вас побери?

- Успокойтесь. Я же не говорю, что вы морочите людям голову целенаправленно. Вы просто так устроены. От вас вечно фонит эмоциями так, что каждый чувствительный псих в радиусе километра считает своим долгом ими заразиться. Все это хорошо, пока вы торчите в своей оркестровой яме и думаете о партитуре, но за ее пределами вы начинаете транслировать весь тот бардак, что творится у вас в голове, и ваши психи не понимают, что с вами делать. То ли спасать, то ли оставить в покое, то ли бежать к вам со всех ног, то ли убраться с глаз подальше – но на всякий случай решают бежать и спасать. С весьма плачевными для себя результатами.

Какое-то время я ошарашенно смотрела на Шульца, не зная, как на это реагировать. Это что, какое-то издевательство? Или он пытается, по своему обыкновению, что-то из меня вытянуть? Но что?

- Слушайте, вы порете какую-то чушь, – наконец выдавила из себя я. – Какие еще психи? Какие результаты? – Я раздраженно тряхнула головой. – Между прочим, вы и сами меня спасали несколько раз – что же, по-вашему, вы тоже псих?

- Я – нет, – Шульц ухмыльнулся. – Я как раз здесь единственный, кто в своем уме. Мы с вами заключили сделку, так что я знаю, что получу в итоге за свои старания. А вот на что рассчитывали Сомини, Монтревель или даже этот несчастный придурок Гайяр, которого вы так виртуозно облапошили в Ле-Локле, – лучше спросить у них самих. Во всяком случае, никто из них от вас и доброго слова не дождался. Кроме разве что Монтревеля, да и тут я не уверен.

Это было уже слишком.

- А вам-то какое дело, кто от меня чего дождался? – взорвалась я. – К чему вообще этот сеанс доморощенного психоанализа? Решили отбить хлеб у Изабель? Или просто меня взбесить?

- Ну, не без этого, – он снова ухмыльнулся самым раздражающим образом. – Ладно, Лоренца, не нервничайте. Это были просто размышления вслух. Должен же я как-то развлекаться, раз уж приходится нянчиться с вами сутками напролет?

- Да идите вы...

Я отвернулась к окну. Честное слово, если он скажет сейчас еще что-нибудь, я его просто убью. Последние дни я и так уже на пределе. Но деваться некуда: ты согласилась на эту идиотскую затею, Лоренца, так терпи же теперь! Отдать им всем должное, и Жан-Луи, и Мирко, и другие охранники, похоже, изо всех сил пытались меня не доставать – собственно, даже Шульц до последнего времени вел себя вполне прилично. Поговорить с ним иногда бывало полезно, да и советы он давал хорошие: все-таки в музыке этот сукин сын разбирается и знает, о чем говорит... Если бы еще он только этим и ограничивался!

На самом деле, конечно, беда не в Шульце. Беда в том, что я уже едва выдерживаю постоянное чужое присутствие. От ощущения, что за твоей спиной всегда кто-то есть, впору свихнуться. На репетициях легче: пока занимаешься делом, можно забыть о том, что где-то за дверями маячат Джорджо или Кристиан, одетые в карабинерскую форму, а в зале торчит мой компаньон и дружески болтает с кем-то из состава. Но когда я выхожу из театра, начинается ад, и все, чего я хочу, это поскорее вернуться назад.

Как ни странно, в Сан-Карло нашему «роману» поверили, хотя моей заслуги в этом не было ни на грош. «Не пытайтесь ничего изобразить, – посоветовал мне Шульц, еще когда мы только начинали этот балаган. – У вас все равно репутация чокнутой, так что нормальных человеческих чувств от вас никто не ждет. Я справлюсь сам». Звучало это обидно, но, к сожалению, было слишком похоже на правду, чтобы спорить. Он действительно справился сам: все, что от меня требовалось, – просто позволять ему вертеться рядом и не морщиться, когда время от времени он обнимал меня за плечи или целовал в висок. Смешно, но для окружающих этого, оказывается, вполне достаточно.

Сказать по правде, таланты Шульца заставлять людей поверить в любую ерунду вызывали во мне жгучую зависть. Мне бы хоть половину таких умений – может быть, тогда бы обо мне меньше беспокоились. Ролан в свой последний приезд был сам на себя не похож... Шульц же умудрился очаровать буквально всех – за исключением разве что Хиддинка, который по большей части откровенно его игнорировал. Хотя однажды, когда мы с Хиддинком копались в партитуре, он вдруг поднял глаза на Шульца, проходившего мимо, затем повернулся ко мне и глубокомысленно изрек: «Не знаю, зачем тебе это нужно, но твои игры – твое дело, верно?» Я сделала вид, что пропустила его слова мимо ушей, и больше мы не возвращались к этой теме.

Сделав несколько виражей по переулку, машина притормозила, дожидаясь, пока поднимутся железные ворота, затем заехала внутрь и остановилась возле самого крыльца. Метр в метр, чтобы и шагу лишнего не сделать по открытому пространству. Как в тюрьме, черт побери.

- Будем ужинать или пойдете к себе? – спросил Шульц, вылезая из машины.

- Останусь в саду, – буркнула я. – Видеть вас уже не могу.

Шульц фыркнул и зашел в дом. Я бросила свой портфель на сиденье и выбралась наружу. Сад здесь крошечный – пара десятков апельсиновых деревьев, еле различимых сейчас в темноте, да несколько пиний у самой ограды, – но это хоть какая-то иллюзия свободы. Особенно если не обращать внимания на Джорджо, как бы невзначай прогуливающегося у ворот. Или это Кристиан? Нет, Джорджо: он поворачивается в профиль, и я вижу в свете фонаря его хипстерскую бородку...

А, впрочем, какая разница! В любом случае это не мой ле-локльский приятель Бруно, которого можно было обвести вокруг пальца. Завернув за угол дома, я побрела по газону, пиная носками обуви опавшие листья. Вот и ограда – глухой каменный забор, высокий, метра три, не меньше. Как в Ле-Локле. Ну что, Лоренца, ты довольна? Стоило бежать из одной тюрьмы, чтобы в итоге очутиться в точь-в-точь такой же? Шульц говорил, я могу в любое время покинуть это гостеприимное пристанище, но держу пари, если я вернусь сейчас к воротам и скажу Джорджо, что хочу уйти отсюда, никто меня не выпустит.

Впрочем, не смеши людей, дорогуша: никуда ты не уйдешь. Ты не хочешь сдохнуть в какой-нибудь неаполитанской подворотне от пули – или как там еще принято избавляться от таких, как ты. Тебе хочется жить, хочется продирижировать своим «Милосердием» – завтра и все те дни, что оно будет идти в Сан-Карло, хочется снова увидеть братьев и...

Ладно, хватит. Я действительно боюсь за свою жизнь. И боюсь покидать безопасное место – если только оно и впрямь безопасно. Слова старой черепахи вот уже две недели не выходят у меня из головы: «Нужно внимательнее вглядываться в своих ближних... Думаю, вы меня поймете. Вы умная девочка, Лоренца...».

Его преосвященство меня переоценил. Сколько я ни бьюсь в догадках, я до сих пор понятия не имею, что он хотел этим сказать. Если тот, для кого уже слишком поздно, – это Роберто Манчини, то самым логичным будет, все же, предположить, что кардинал имел в виду кого-то из двоих оставшихся детей Амори. И кто-то из этих двоих – или оба? – имеют какое-то отношение ко мне, иначе моя старая черепаха просто не стала бы об этом упоминать.

Вопрос только в том, какое.

Я точно знаю, что Роро и Лили до сих пор живы. Их мать спасла их, они ускользнули от своего отца, который решил их убить, движимый безумной, бредовой идеей... Хотя погодите: а кто сказал, что она действительно безумна? Да, она ужасна, она отвратительна – но что если у Жиля Амори и вправду были основания считать, что кто-то из его детей в будущем станет причиной его смерти? Будущее можно предвидеть – кому, как не мне, это знать...

В моем руанском сне маленький Мишель – Роберто, Лоренца, Роберто Манчини, привыкни же ты наконец! – считал, что их отца убьет именно Роро. Возможно, он был прав: в лабиринте у меня сложилось четкое ощущение, что Лили уже вне игры. Не знаю, почему, но ей ничего не угрожает и не будет угрожать. Какое бы имя сейчас ни носила сестра-двойняшка Роберто, она проживет долгую и благополучную жизнь – возможно, даже не узнав, кто ее настоящие родители.

А вот с Роро все сложнее. В лабиринте я не смогла рассмотреть его как следует: на всех снимках его лицо наполовину закрывала тень от козырька бейсболки. Странность, которую можно счесть даже зловещей – учитывая что лицо его отца мне тоже не удалось разглядеть ни разу. Недоверчивый юный джентльмен, который воспитывался в приюте Святой Маргариты под опекой старой черепахи, – где он теперь? Или, точнее, кто он теперь?

Уверена, кардинал это знает. Более того, не исключаю, что именно поэтому его преосвященство мной и заинтересовался: ни Моцарт, ни стариковская болтливость здесь ни при чем, просто старая рептилия обнаружила среди моих ближних своего бывшего воспитанника. В таком случае весь наш разговор в Сен-Маклу – это аккуратное прощупывание того, что я помню и знаю. Его преосвященство раз за разом забрасывал удочки, но в конце концов пришел к выводу, что я не знаю ничего. А затем, по здравом размышлении, решил предупредить меня – но уже не имел возможности говорить прямо...

Но в чем смысл этого предупреждения? Чего хочет от меня кардинал – чтобы я рассказала Роро, что его отец хочет его убить? Бессмысленно: Роро и сам это знает. Он-то как раз единственный, кто помнит историю своей семьи. А даже если это и не так, то его преосвященство мог бы сообщить ему эти потрясающие сведения и без моей помощи.

В любом случае Роро уже не беззащитный ребенок. Вполне возможно, он уже ищет Амори, чтобы убить его первым – и если так, то теоретически мы с ним союзники. Теоретически. Но чем больше я над этим думаю, тем более пугающим мне кажется этот старший из троицы Лальманов. Умный, с детства привыкший лгать и скрываться – иначе бы он просто не выжил, – и, скорее всего, куда менее добрый и мягкий, чем его младший брат. Роберто рос, окруженный любовью синьоры Паолы и ее мужа, он ничего не помнил о том, что с ним случилось. Роро вырос в приюте, среди чужих людей – и помнил все. Если он действительно когда-нибудь убьет Амори, то, надо признать, тот сам вырыл себе эту яму. У Роро Лальмана мало причин любить своего родителя – да и весь остальной мир, пожалуй, тоже.

Включая меня. Если Роро знает, кем был на самом деле Роберто Манчини, он имеет полное право меня ненавидеть. Я замешана в смерти его брата: даже если я не убивала его собственными руками, я предала его, не приехав к нему в ту ночь. Хуже того: если Роберто застрелили люди его отца, то, скорее всего, именно я невольно «засветила» его, заведя этот проклятый роман. За мной ведь следили и наверняка проверяли мое окружение...

Сжав зубы, я сунула замерзшие руки в карманы пальто и начала мерять шагами газон. Проклятье, а ведь Роро, скорее всего, действительно это знает! Будем исходить из простейшей логики: крайне маловероятно, чтобы сразу двое сыновей Амори оказались в моем окружении независимо друг от друга. Таких совпадений не бывает. Случайностью мог быть Роберто, который действительно ни о чем не подозревал, но не Роро. Логичнее предположить, что старший брат разыскивал младшего и в конце концов нашел его. И даже если ему неизвестны все обстоятельства смерти Роберто, достаточно уже того, что полиция включила меня в список подозреваемых. Меня, Джулиано и Ролана.

От этой мысли меня пробрало дрожью не хуже, чем от ночной сырости. Похоже, об этом-то и пытался предупредить кардинал: будь осторожна, Лоренца, кто-то рядом с тобой желает тебе зла – и не только тебе, но и тем, кого ты любишь... Старая черепаха, видимо, хорошо знает, на что способен ее бывший воспитанник. Как ни крути, Роро – сын чокнутого психопата, хладнокровного убийцы. То, что Роберто не унаследовал ни одного из этих чудесных качеств, еще не значит, что его старший брат такой же. Скорее наоборот.

Как сейчас может выглядеть Роро? Он старше близнецов на три-четыре года: значит, сейчас ему лет тридцать пять или около того. На фотографиях волосы у него довольно светлые – темнее, чем у брата и сестры, скорее ближе к русому оттенку, но все же светлые. Правда, цвет волос у ребенка и у взрослого человека – две разные вещи: значит, остается только возраст.

И вот здесь начинается самое отвратительное. Знакомых такого возраста у меня предостаточно – и ближних в том числе. Взять хотя бы Радикати: ему ровно тридцать пять,это я знаю точно, потому что неделю назад поздравляла его с днем рождения. Может ли наш добродушный здоровяк быть Роро Лальманом? Сама мысль об этом выглядит бредом, но сейчас я не имею права ничего исключать. Я ведь знаю, что при всей своей внешней простоватости Радикати – прекрасный актер, от его злодейского Публия мурашки по спине бегут. Что если это не просто игра? Волосы у него светло-рыжие, однако рыжина могла появиться и с возрастом... Он рассказывал, что вырос в Валь-ди-Сузе, его брат и родители до сих пор там живут – но это могут быть только слова. Хотя акцент у него действительно пьемонтский: вечный повод для моих шуток...

Кто еще? Лерак? Лерак на несколько лет младше, но, может быть, он просто моложе выглядит. Как и Шульц, кстати. Возраст Шульца вообще не разберешь: в начале нашего знакомства я думала, что ему от силы двадцать семь, но потом поняла, что он может быть и старше. Собственно, Шульц, пожалуй, подходит лучше всего. Темная биография, поиски Амори... Черт, он ведь сам говорил, что им двоим мало места на этой земле!

Впрочем, это еще ничего не доказывает. Учитывая род занятий Амори, не нужно быть Роро, чтобы захотеть отправить его на тот свет. Шульц рассказывал, что когда-то работал на его людей и, по его собственному выражению, «сунул нос не в свое дело»: вполне достаточная причина, чтобы Амори решил его убрать, и вполне достаточная причина, чтобы Шульц решил ответить ему тем же.

К тому же непохоже, чтобы мой компаньон желал мне зла. Он как минимум дважды спас меня – в морванских лесах и в Шатору, оттолкнув, когда на меня падал этот чертов цветочный горшок. Конечно, я представляю для Шульца ценность как инструмент, он надеется с моей помощью найти Амори – но, будем честны, вероятность этого невелика. Мы заключили сделку год назад, и до сих пор я не продвинулась ни на шаг. Если бы выбор стоял между местью и такими призрачными перспективами, я бы сама, пожалуй, давно уже выбрала месть. Или нет?

Не знаю. Действительно не знаю... Черт побери, а может быть, я вообще неправильно понимаю намерения Роро? В моем сне он сбил меня с ног, не дав уйти за мертвой Рене. Спас мне жизнь, как интерпретировал это Шульц. Хотя удар – и есть удар: не уверена, стоит ли искать здесь какой-то скрытый смысл...

Ладно, Лоренца, перестань себя обманывать: тебе просто не хочется, чтобы это оказался Шульц! И еще больше не хочется, чтобы это оказался кое-кто другой – тот, кто, посмотрим правде в глаза, подходит на роль Роро Лальмана куда больше, чем все остальные.

Жозеф.

Жозеф и Амори похожи – я почувствовала это еще тогда, когда впервые открыла альбом Лальманов, и с тех пор меня преследует подспудный страх, в котором я сама боюсь себе признаться: если когда-нибудь в лабиринте человек с фотографии повернется ко мне лицом, не увижу ли я на этом чужом лице хорошо знакомые черты? Это не просто нечто неуловимо общее – что-то вроде того, что я ощущаю между собой и Рене. Это «что-то» в них обоих тоже есть, но дело не только в нем. Дело в самом обыкновенном физическом сходстве, как у...

Как у родственников: скажи же, наконец, это слово, Лоренца. Можешь даже прокричать его вслух: все равно никто из посторонних тебя не услышит, а охрана, без сомнения, и так в глубине души считает тебя полоумной. Что ж, может, и я полоумная, но я вижу то, что вижу. Хуже того, я ведь помню, что на Жозефа был похож и Роберто – простым совпадением это уже не объяснить.

Сколько Жозефу лет? Насколько мне известно, тридцать девять. Ключевое слово здесь «насколько»: этот человек полгода лгал мне о моей жизни, с чего бы вдруг ему говорить правду о своей? Впрочем, внезапно со стыдом сообразила я, он вообще мало что о себе рассказывал – а я, в свою очередь, даже не спрашивала. Как будто с самого начала решила для себя, что он один такой на белом свете и никакие привычные рамки к нему неприменимы. Даже простое любопытство.

И все же, что я знаю о собственном муже? Он родился во Франции, его мать была из семьи сицилийских эмигрантов, его назвали в честь деда, переиначив имя на французский манер. Сицилийский диалект Жозеф знает – правда, мне сложно судить, насколько хорошо: сама я его с трудом понимаю. Nun mi lassari cchiù, amuri miu, t'haiu circatu pi 'n'eternità<2>... Нет, не нужно об этом вспоминать, Лоренца, возьми себя в руки... Что еще? Его отец, кажется, с ними не жил: по крайней мере, Жозеф о нем никогда не упоминал. Он говорил о матери, которая умерла десять лет назад, об отчиме-швейцарце, который умер еще раньше – но всем этим рассказам грош цена без доказательств, а требовать доказательств мне и в голову не приходило.

T'haiu circatu pi 'n'eternità...

Господи, нужно выбросить из головы этот голос, иначе я не смогу рассуждать здраво! Мысли и так путаются: прав был Шульц, говоря, что в голове у меня бардак. Предположим, все, что мне известно о биографии Жозефа, – ложь, но означает ли это, что он Роро Лальман?

Собственно говоря, нет. Даже если считать, что Жозеф действительно на четыре года младше, чем я думаю, есть серьезное несовпадение: у Жозефа волосы черные, оттенка воронова крыла, и смуглая кожа – намного смуглее, чем у ребенка на снимках. Правда, фотографии могут искажать оттенки: может быть, Роро был темнее, чем я думаю, но ведь не до такой же степени...

И,наконец, главное несоответствие – то же, что и с Шульцем, но еще более явное.Роро Лальман должен бы меня ненавидеть. То, что исходит от Жозефа, можноназвать как угодно, только не ненавистью. Да, он сломал мне жизнь, да, ему плевать на то, что я чувствую и чего на самом деле хочу, но нужно признать: то, что я до сих пор жива, – это его заслуга. При наших обстоятельствах Роро достаточно было бы даже не мстить, а просто бросить меня на произвол судьбы. Но Жозеф вместо этого пытается меня спасти – более того, он делает это, даже когда я этого не хочу. Для Роро Лальмана это не имеет никакого смысла... Но тогда откуда же это проклятое сходство? Или я что-то упускаю?

Да если бы, черт возьми! Кажется, я не просто упускаю – я тону в этих размышлениях к чертовой матери, перебирая в уме одно и то же. Нужно освежить голову. Потерев виски, я набрала поглубже в легкие холодный воздух: запах ночного сада, мокрые листья и горьковатый аромат хвои... Совсем как в нашем саду в Ле-Локле. Но нет, я снова путаюсь: в Ле-Локле не росли пинии – это не Ле-Локль, это...

Медлинг.

Дыхание перехватило. Я инстинктивно схватилась за ствол дерева, пытаясь удержаться на ногах. Медлинг?

Не пинии – сосны. От одуряющего запаха хвои и сухой травы кружится голова. Мне хорошо, так хорошо, как, наверное, не было никогда в жизни. Темные кроны в синем вечернем небе. Травинки, запутавшиеся в волосах. Я ни здесь и ни там, но мне не страшно, потому что я – это снова я.

«Лоренца, ты слышишь мой голос? Думай о нас, о том, где мы сейчас! Это Ференберге, это Медлинг: твой лабиринт – всего лишь место у тебя в голове. Возьми меня за руку, я здесь, я с тобой»

«Я так боялась, что больше никогда тебя не увижу...»

Колени подкосились. Прислонившись спиной к стволу, я медленно сползла вниз и вцепилась пальцами в мокрую траву. Господи, да что же это происходит?

Тепло от его рук на моих плечах. Кожа горит от поцелуев. Я задыхаюсь от счастья и одновременно от горя, которое разрывает меня изнутри, потому что знаю: через мгновение – или через несколько часов – все закончится.

«Знаешь, что будет, когда я вернусь? Я тебя возненавижу. Я не перестану тебя любить, но не смогу понять, что произошло. Для меня это будет провалом в памяти, и все, что я буду знать, – что этот провал как-то связан с тобой. Ты не сможешь ничего мне объяснить: я тебе просто не поверю, потому что не верю никому. Я не захочу тебя видеть, потому что мне будет слишком страшно, и я ничего не смогу с этим сделать...»

Почему я это говорю? Я знаю, это все правда – но почему?

«Не позволяй мне возвращаться – хотя бы до утра. Нам уже нечего терять. Утром все закончится, и начнется кошмар, но пусть он начнется как можно позже... Я не знаю, как ты это выдержишь, Жозеф! Что теперь с нами будет?»

Он отводит волосы с моего лица и нежно целует уголки глаз.

«Судьба расставляет нам странные ловушки, Лоренца. Но мы сильнее, чем судьба. Просто верь мне и помни: я нашел тебя и теперь уже никуда не уйду...»

Пытаясь перевести дух, я запрокинула голову. Слепящий свет прожектора над стеной полоснул по глазам. Какое-то время я бессмысленно смотрела на это яркое белое пятно, даже не пытаясь зажмуриться. Затем наконец закрыла глаза и провела рукой по лицу – лицо было мокрым от слез.

Не знаю, сколько еще прошло времени, пока до меня дошло, что нужно их вытереть. Зачем? Ах да, вот зачем: наверное, я сижу здесь очень долго, кто-нибудь может прийти меня искать. Не хочу, чтобы об этом знали. Ухватившись закоченевшими пальцами за край обшлага, я принялась тереть рукавом лицо.

Не позволяй мне возвращаться

Шерстяная ткань драла воспаленную кожу как терка. Терпи, Лоренца.

Судьба расставляет нам странные ловушки

Бывают вещи и побольнее.

Странные ловушки

Когда с вытиранием было покончено, я прижала к векам холодные пальцы. Пора идти в дом, не то за мной действительно придут. Я хотела правды – и я ее получила. Не ту, что искала, но, Господи, дай мне сил справиться хотя бы с этой. Я обдумаю ее, но не сейчас, иначе я, ей-богу, не знаю, что натворю.

Пошатываясь, я поднялась на ноги и побрела к крыльцу. Что бы ни случилось – всегда делай вид, что ничего не случилось.

Внутри было тепло. В холле, развалившись в большом кресле, сидел Шульц и читал какую-то книгу.

- А вот и маэстро изволили вернуться, – меланхолично произнес он, не поворачивая головы. Затем перевернул страницу и, подняв наконец на меня глаза, прищурился: – Что это с вами? Встретили в саду привидение?

- Просто устала, – пробормотала я.

Шульц сморщил нос – как делал это всегда перед тем, как выдать очередной насмешливый комментарий, но вместо этого неожиданно миролюбиво сказал:

- Идите спать, Лоренца. Провалите завтра свое драгоценное «Милосердие» – и что мы тогда с вами будем делать?

Ничего не ответив, я торопливо свернула к лестнице. Он прав: хорошо бы сейчас заснуть и проснуться уже в здравом уме. Мне отчаянно нужно хотя бы немного времени, чтобы привести свой рассудок в порядок.

Надеюсь, время у меня еще есть.

***

Примечания

<1>. То, что любит и хранит тебя небо, о великий герой, только что доказал этот день.

<2>. Не покидай меня больше, любовь моя, я искал тебя целую вечность...