15.1. Had ye a hundred thousand lives

Oh, hear ye this, my dearest brother,

Why didn't ye bide at home?

Had ye a hundred thousand lives,

Ye couldn't spare any a one!

"Childe Rowland"<1>

***

«...и вот в конце зала он увидел дивное, изумительно пышное ложе, отделанное бархатом, шелком и золотом. На ложе сидела прекрасная леди Эллен и расчесывала свои чудесные золотые волосы золотым гребнем. Но лицо у нее было бледное и застывшее, словно вырезанное из камня. Завидев Чайлд-Роланда, она даже не пошевелилась, и голос у нее был как у мертвеца, когда она воскликнула:

Глупец несчастный, о, зачем Явился ты сюда?

Чайлд-Роланд хотел было обнять свою любимую сестру, но вспомнил, чему учил его великий волшебник Мерлин. И тогда он вытащил из ножен отцовский меч, разящий без промаха, и, отвернувшись от ужасного зрелища, снес с плеч голову околдованной леди Эллен».

"English fairy tales" (Joseph Jacobs, 1891)

***

Монтальто-Марина, сентябрь 1991 года

Это старый дом. Очень старый и очень большой. Можно бегать по нему целый день, и все равно останется уголок, в который ты не успел или забыл забежать.

Дом большой, а девочка маленькая. Ей года три или, может быть, четыре. Она сидит на полу на веранде, залитой теплым осенним солнцем. Пахнет нагретым деревом, мастикой и морем – ветер доносит с побережья соленый запах.

Братья играют в саду в мяч – девочка слышит, как они в азарте вопят, гоняя его по дорожкам. Она бы тоже пошла с ними играть, но сейчас все ее внимание занимает паззл, который ей недавно подарили. Удивительная штука: шесть квадратиков – девочка умеет считать до шести – и если разложить их правильно, получится картинка с Бэмби из мультика. А если нет, то не получится ничего.

У кофейного столика сидит женщина в темном платье, с седыми волосами, уложенными в замысловатую прическу. Рядом с ней мужчина средних лет. Это бабушка и дядя: они свои, можно играть спокойно. Бабушка и дядя смотрят в сад и о чем-то разговаривают, но девочка их не слушает. Ее паззл почему-то не складывается, она забыла, куда нужно поставить очередной квадратик, и теперь нога Бэмби с куском зеленой травы торчит между белых облаков в голубом небе.

Наконец девочка поворачивает квадратик правильно, и все стает на свои места. Обрадованная, она поднимает голову и слышит, как бабушка говорит дяде:

- И все-таки чей он: твой или Микеле?

- Мама, ради бога... – устало возражает дядя.

- Марко, не нужно считать меня старой дурой. Я еще не выжила из ума и прекрасно помню, как выглядели вы с братом, когда были маленькими. Будь у этого ребенка волосы потемнее, его бы все путали с Джулиано.

Девочка слушает их в недоумении. Это еще удивительнее, чем квадратики с Бэмби. Как дядя мог быть маленьким? Он большой и высокий: когда он сажает девочку на плечи, она может достать до потолка и, наверное, даже еще выше. Микеле – это папа, дядин брат. Он умер, и от него остался только портрет, который висит у них дома и еще у бабушки в спальне. На портрете папа очень похож на дядю и такой же взрослый... И разве кто-то может считать бабушку дурой? Бабушка умнее всех на свете, это всем известно, девочка слышала, как дядя сам это говорил...

- Если он твой, просто признай это и сделай все, что должен. Я не желаю, чтобы мой внук носил чужую фамилию.

Дядя очень долго молчит, затем наконец-то произносит:

- Ты не понимаешь, мама. Я не могу.

- Так, значит, Микеле? – резко спрашивает бабушка, но девочке уже неинтересно, о чем они спорят. Захваченная новым открытием, которое обязательно нужно проверить, она бросает свой паззл, бежит через всю веранду к дяде и дергает его за рукав:

- А ты правда был когда-то маленьким? Правда-правда?

Дядя с удивлением смотрит на нее – наверное, он просто забыл, что она играет здесь, на веранде. Так бывает: если сидеть тихонько, взрослые тебя не замечают и думают, что ты играешь где-то еще.

- Лоренца! Сколько раз я тебе говорила, чтобы ты не вмешивалась в разговоры взрослых?

Бабушка сердится. Девочка не хочет, чтобы она сердилась. Бабушка – одна из немногих, с кем стоит разговаривать. Опустив голову, девочка виновато прислоняется щекой к бабушкиной руке – от руки пахнет удивительными духами, такими больше ни от кого не пахнет. Про себя девочка думает, что, наверное, ими душатся королевы в сказках. Бабушка – тоже что-то вроде королевы: иногда кажется, что она королева злая, как в «Белоснежке», про которую она читала девочке вслух на днях, но на самом деле она просто очень умная, как мама короля в сказке про Фанта-Гиро.

Наконец бабушка проводит рукой по волосам девочки – это значит, что она больше не злится.

- Пойди поиграй с братьями, – говорит она, берет девочку за руку и ведет через веранду в сад.

По дороге девочка спрашивает:

- Так дядя Марко правда был маленьким?

- Был. Все когда-то были.

- И ты тоже?

- И я. Не болтай глупостей и больше не подслушивай чужие разговоры.

Совершенно озадаченная, девочка выходит в сад и садится на скамейку. Братья уже куда-то убежали, не то бы она поделилась с ними этим странным открытием: бабушка тоже когда-то была маленькой! Еще бабушка что-то говорила про чужую фамилию, но это совсем уж непонятно, да и неинтересно: взрослые вообще очень любят говорить о неинтересных вещах.

Какое-то время девочка раздумывает над всем этим, но тут подбегает Бобби – бабушкина шотландская овчарка. Бобби лижет девочку в щеку и смотрит умильными глазами: она бежит с ним играть, и когда к вечеру ее вместе с братьями зовут ужинать, разговор двоих взрослых полностью улетучивается из ее сознания.

***

Аэропорт Эль-Прат, 16 ноября 2010 года, 16:28

Absence VI

На пересадке в Барселоне я в первый раз в жизни словил дереализацию. Вылет задерживали: я уже четвертый час сидел в терминале, глядя, как ноябрьский ливень полощет застекленный потолок. Самолеты за прозрачной стеной слева выглядели как мокрые чайки с задранными хвостами, печально усевшиеся в ряд.

Вначале я подумал, что просто замотался. С утра я битых три часа добирался до Марракеша, слушая беспрерывную болтовню водителя такси, потом еще столько же дожидался регистрации на барселонский рейс. Ненавижу ждать, это идиотское ничегонеделание бесит до дрожи. Точно таким же бездельником я болтался две недели по Варзазату: Биби со своим табуном задерживался – какая-то чертовщина на таможне, и за все это время у меня было только два съемочных дня. В остальное время я торчал в баре, спал с девочками из массовки и читал со скуки книжку какого-то историка про Боэмунда Тарентского, скачанную с «Амазона». Книжный Боэмунд мне нравился – ничего общего с тем придурком с тремя с половиной репликами, которого мне полагалось на себя натянуть. «Это твой шанс наверх», – талдычил мне Янник. Может, оно и так, но этот верх и раньше-то не слишком меня интересовал. А после звонка Мореля и подавно.

Что она могла найти в этом Шульце? Я видел его фотографию: хитрюга Морель умудрился найти в соцсетях снимок с какой-то оперной тусовки. Совершенно бесцветная физиономия, пройдешь мимо и не заметишь. Или это благодарность за то, что он помог сбежать ей от Сомини? Нет, слишком уж сомнительно. У Лоренцы, конечно, бог знает что в голове, но я не припомню, чтобы ее благодарность хоть раз простиралась до такой степени, чтобы с кем-нибудь жить...

Кофе в картонном стаканчике, который подавали в местном кафе, остыл до ледяного состояния. За соседним столиком болтали две девицы – то ли по-датски, то ли по-голландски, время от времени заинтересованно поглядывая на меня. Симпатичные девахи, вот только такого добра я за свою жизнь наелся по горло, а в последние две недели так тем более.

Внезапно все вокруг отдалилось. Девицы, столик, стаканчик с кофе, табло с номерами гейтов – будто кто-то перенес их за тысячу километров от меня. Или поставил между нами толстое стекло. Эта мысль показалась настолько правдоподобной, что я даже протянул руку перед собой, чтобы его пощупать. Рука тоже была где-то за тысячу километров, и в то же время я точно знал, что она на месте, прикреплена к моему плечу мышцами, суставом и всем, чем положено. Доктор, который прописал мне депакин, рассказывал про такие штуки: они бывают у припадочных и прочих психов. То, что я псих, давно не новость, но припадком сейчас не пахло. Ни большим, ни малым.

- Are you OK?

Перед глазами у меня встревоженное лицо – широко распахнутые светлые глаза с подкрашенными ресницами, веснушки пробиваются через загар. Девушка из-за соседнего столика. Да, детка, все окей, просто электрические разряды в моей правой височной доле сейчас шарашат как молнии во время «Катрины», если только я правильно понял, как это работает. А моя сестра в тысяче километров от меня – не так, как ты, за стеклом, а в самом деле за тысячу километров – встречается с каким-то мутным типом. Я поеду и узнаю, сказал я по телефону Морелю. Нет, я не наломаю дров. У меня есть три свободных дня. Я просто хочу увидеть все собственными глазами.

- I'm fine, thanks.

Но выгляжу, видимо, словно под кайфом. Это и вправду похоже на приход, только мозги соображают нормально. Даже лучше, чем обычно: невидимое стекло отфильтровывает все лишнее. Это мне нравится, но благоразумие подсказывает, что лучше пока убраться куда-нибудь, где не так людно – иначе какой-нибудь дурак-охранник тоже решит, что я под кайфом. Рисковать нельзя, у меня слишком мало времени.

Кивнув девице в благодарность еще раз, я подхватил бесполезный стаканчик с кофе и отдрейфовал на другую сторону зала. Ни пить, ни есть не хотелось. Не съем ни куска, не выпью ни глотка, пока не увижу свою сестру. Когда я был ребенком, мне читали эту сказку – про парня, который отправился в страну эльфов. Волшебная башня, три принца, которые играли в мяч в саду, и все такое прочее. Еще этот парень рубил головы всем, кто заговаривал с ним по дороге: не худший способ избавиться от свидетелей, если на то пошло.

«Ну, езжай, – сказал мне Морель, – а я полечу в Берлин. Авось вытрясу что-нибудь полезное из этого врача без границ». Нашего умницу-адвоката и впрямь зацепило – он не врал, когда говорил, что ненавидит загадки. Он просто забыл уточнить: загадки, которые он не может разгадать. «Ты уверен, что она так и сказала: Ажуда в Дагомее?». Еще бы не уверен: мне бы в жизни не хватило фантазии выдумать самому такие идиотские названия. «Ролан, Дагомею переименовали в Бенин тридцать пять лет назад – в 1975 году. А Ажуда поменяла название и того раньше». «И что все это значит?» – спросил я. «Да ничего», – буркнул Морель, и мы оба замяли эту тему. Таких «ничего» у нас уже целая куча, и все это начинает выглядеть полным сумасшествием. Но только, пусть я и псих, я точно помню, что Сомини по документам сейчас тридцать девять лет. И ни годом больше.

Наконец по громкой связи объявили посадку на Неаполь. Сплавив в урну так и не пригодившийся стаканчик, я взял сумку и пошел к гейту. Все по-прежнему было за стеклом, но я уже с этим свыкся. На самом деле неплохая штука – в самый раз для такого, как я.

Я не верю, что она пошла на это добровольно, думал я, уже сидя в самолете. Разорвите меня на куски, но я в это не верю. Гайяр говорил, что она питала слабость к этому Шульцу, но Гайяр – чокнутый. Не сомневаюсь, он видел любовников моей сестры в каждом встречном и поперечном. Морель пытался с ним встретиться, но ничего не вышло: консьержка говорит, что после возвращения в Париж этот слизняк почти не выползает из дому. Не общается с соседями и открывает дверь только курьерам из службы доставки еды. Похоже, я здорово его припугнул, и это хорошо. Пусть сидит и дальше, не высовываясь: не знаю, что там варится в его дурной башке, но мне этот тип не нравится.

Впрочем, сеньор Шульц Кальдера мне тоже не нравится. То ли немец, то ли аргентинец, но аргентинского сленга не понимает. Устраивается на работу своей мечты – и сразу же после исчезновения моей сестры бросает все к чертовой матери. Зато как только Лоренца бежит из этого гребаного Ле-Локля, он появляется как чертик из табакерки. Предположим даже, он и вправду довез ее до Сен-Клу – ну а дальше-то что? Явился в Неаполь выставить счет за свои услуги? Или что, черт возьми? Морда у него не из тех, от которых женщины теряют голову – впрочем, Лоренце на это, похоже, плевать, Сомини тоже не писаный красавец...

Из тысячекилометрового далека до меня долетел голос стюардессы, пробирающейся со своей тележкой по ряду между креслами. Хочу ли я чего-нибудь? С удивлением посмотрев на тележку, я отрицательно помотал головой. Не ешь ни куска, не пей ни глотка, не то не видать тебе больше солнца. Глупость, конечно, но есть действительно не хочется. Кстати, вот оно, солнце: светит снизу, выглядывает кровавым краем из темного одеяла облаков за иллюминатором. Удивительно, но это зрелище сейчас казалось мне успокаивающим. Более того, единственным нормальным в этом ненормальном мире.

Когда я доберусь до Неаполя, будет уже ночь. Наверное, если бы моя сестра просто нашла себе какого-нибудь хорошего парня и они стали жить вместе, как живут миллионы женщин и мужчин, честное слово, я был бы рад. Она была бы счастлива, а я бы наконец успокоился. Или нет? Или делал бы безразличное лицо при встрече, а наедине с собой лез от бешенства на стены – как это было с Манчини? Манчини ведь был как раз простым хорошим парнем – лучшим из всех, кто у нее был. Но теперь он мертв, и нет смысла думать ни о нем, ни о техглупостях, что я натворил. Думать нужно о Шульце. Придется для начала залечь на дно и посмотреть, что это за тип, прежде чем я решу, что я с ним сделаю.

В Неаполе я устроился на ночлег в отеле прямо в Каподикино. Вид у меня, надо понимать, был все еще отмороженный: вручая ключи, портье с подозрением смотрел на меня, будто ожидал, что я вот-вот начну блажить или схвачу стойку для зонтиков – меча, чтобы рубить головы всем встречным, к сожалению, рядом не наблюдалось, – и примусь колотить ей по стеклянным панелям ресепшена. Пожалуй, это хреново: если вдруг меня потом начнут искать, он обязательно меня вспомнит. А может быть, мне это просто показалось.

Всю ночь я проспал как убитый на жестком отельном ложе и вскочил на рассвете. За ночь кто-то убрал невидимое стекло и вернул предметы из тысячекилометровой дали. А жаль: несмотря на всю шизофреничность этого ощущения, оно мне нравилось. В любом случае пора приступать к делу. Еще в Марокко я залез на сайт местного автопроката и арендовал почти новенький «торнадо тре» и еще «пежо» в придачу – на всякий случай. Я не знаю адреса своей сестры – господи, когда такое с нами было? – и мне, и Морелю она просто сказала, что перебралась в Позиллипо. Тогда я не обратил на это внимания – мы все привыкли, что у Лоренцы по семь пятниц на неделе, а теперь остается только кусать себе локти. Но где расположен этот чертов оперный театр, я точно знаю.

К семи утра я уже занял свой наблюдательный пункт, припарковав мотоцикл у колонн галереи Умберто I, через дорогу от входа в Сан-Карло. Не слишком близко, но и не слишком далеко: все, что мне будет нужно, я рассмотрю. Он таскается за ней как приклеенный, говорил Морель. Ни на шаг не отходит. Интересно, почему. Не может прийти в себя от восторга, что ему выпало этакое счастье, или просто следит, чтобы жертва не сбежала?

Я понятия не имел, в котором часу начинаются репетиции, поэтому решил запастись терпением. Прошел час, другой, а за ним и третий. Я сидел на ступеньках у галереи, якобы листая что-то в телефоне. Утро было прохладным, и временами от каменных ступенек начинала подмерзать задница; тогда я вставал и с видом скучающего туриста шлялся вдоль улицы туда и назад. Жаль, я не курю – курильщик с сигаретой в такой ситуации выглядел бы естественнее.

К десяти ручеек прохожих возле театра заметно увеличился. Мелькнула оранжевая кришнаитская ряса – я внутренне возликовал: руанский фрик-режиссер, я на верном пути! А вот и ты, любовь моя, свет моих очей, радость моей жизни – в распахнутом вязанном пальто, ветер треплет короткие черные кудри, шелковый шарф бьется на ветру, как крылья бабочки. На мгновение Лоренца поворачивается ко мне – я поспешно отступаю в тень от колонн. После этой чертовой травмы она плохо видит вдаль, но очков не носит – не то из кокетства, не то просто забывает, что они ей нужны. Но все же нужно быть осторожным. Никогда не знаешь, чего от нее ожидать.

Рядом с ней невысокий тип в сером плаще. Примерно моих лет или, может, чуть старше. Волосы кажутся темнее, чем на фотографии, но ошибиться невозможно: Юрген Шульц Кальдера собственной персоной. Какой бы неприметной ни была его физиономия, я запомнил ее так, что до самой смерти не забуду. Они разговаривают на ходу – я не слышу, о чем, я слишком далеко. Выражений лиц тоже разобрать не могу. Лоренца оживленно жестикулирует, будто спорит о чем-то. Шульц слушает ее, затем кивает, открывает перед ней дверь, и они заходят внутрь.

Любопытно. Очень любопытно.

Подождав на всякий случай минут десять, я перешел улицу и зашел в театр. Внутри, однако, обнаружился неприятный сюрприз: охранник у турникета наотрез отказался пускать меня без пропуска. Я уже готов был взбеситься, но вдруг сообразил, что, может, так оно и к лучшему. Где искать Лоренцу в этом чертовом здании, я не знаю, а рисковать натолкнуться на нее случайно где-нибудь в коридоре не хотелось.

Выйдя несолоно хлебавши из театра, я прошел вдоль улицы – в сторону площади Триеста и Тренто, откуда пришли Лоренца с Шульцем. Все верно, вот парковка на площади за углом. Я пробежался по ней взглядом, прикидывая возможные варианты выезда, затем вернулся на свой наблюдательный пост.

И снова потянулось томительное ожидание. Часам к трем я сдался: забежал на пару минут в крошечную ростиччерию неподалеку, сгонял в туалет, заказал кофе и картофельные панцеротти. Влил в себя кофе сразу у стойки, панцеротти в бумажном пакете забрал с собой.

Хозяйка ростиччерии, добродушная женщина лет шестидесяти, вышла за мной за порог и вытащила сигарету. Судя по ее виду, ей смертельно хотелось с кем-нибудь поболтать.

- Караулить приехали. – Она ткнула сигаретой в сторону группки карабинеров, вылезающих из машины, припаркованной неподалеку от входа в театр. – Никак не угомонятся.

- А что случилось? – спросил я, доедая панцеротти.

- Кто-то позвонил и сказал, что в Сан-Карло бомба. И во дворце тоже. – Женщина кивнула в сторону, где должен был располагаться Палаццо-Реале. – Недели две назад. Нет там никакой бомбы – дети, видать, балуются!

Я сунул пустой пакет в урну, поблагодарил хозяйку и вернулся к своему мотоциклу. Черт бы все это побрал, эти ребята здесь крайне некстати: рано или поздно кто-нибудь из них заинтересуется, какого дьявола я здесь торчу уже битый час, пялясь на театр как завороженный.

К счастью, потоптавшись у входа, карабинеры нестройной гурьбой зашли внутрь. Я посмотрел на часы: половина четвертого. Время все тянулось и тянулось. Мне не давал покоя страх, что я мог их упустить, пока бегал в ростиччерию – паршивых пару минут, и все усилия насмарку. Впрочем, отчаиваться рано. Пару дней у меня еще есть, а если и нет – к черту этого Боэмунда со всем его крестоносным воинством. Не самая большая потеря в моей жизни.

Наконец, когда я уже, кажется, потерял всякую надежду, тяжелая дверь в очередной раз отворилась. На пороге показался Шульц, а за ним моя сестра.

Вздрогнув, я торопливо нацепил шлем и завел мотоцикл. Шульц с Лоренцей исчезли в промежутке между арками, затем появились снова – уже у выхода на площадь. На углу Лоренца обернулась в мою сторону и окликнула кого-то. На секунду я испугался, подумав, что она меня все-таки увидела, но нет: какая-то азиатка в красном мохнатом шарфе помахала рукой в ответ и подошла к ним. Поговорив о чем-то с полминуты, все трое рассмеялись, красный шарф двинулся к входу в театр, а Лоренца вместе с Шульцем направилась к стоянке на площади.

Я медленно поехал за ними, держась на безопасном расстоянии. В какую машину они сядут? Ага, вот: темно-синий «вольво». За рулем сидит какой-то мужик. Интересный расклад: у безработного скрипача, или кто он там, этот Шульц, есть личный водитель? Или просто какой-то приятель подвозит его по дружбе? Да нет, я видел этот «вольво» здесь утром: никакой дружбы не хватит, чтобы торчать целый день на парковке...

Взяв себе на заметку это обстоятельство, я дождался, пока машина выедет на круговую развязку на площади, пропустил на всякий случай серый «ниссан», которому приспичило непременно выехать вперед, и вклинился в общий поток.

Проехав пьяцца дель Плебисчито – я узнал ее по белой церкви с колоннами и дурацкому конному памятнику, – «вольво» свернул за церковь и втиснулся в один из тех крошечных переулков, которые в Неаполе по недоразумению называются улицами. Оставалось порадоваться, что сегодня я взял мотоцикл: застрять в этом бутылочном горлышке было бы сейчас катастрофой.

Машин в переулке было до черта: такое ощущение, будто сюда свернула вся площадь. Я медленно полз за «ниссаном», стараясь не выпускать из виду свою цель. В какой-то момент мы свернули направо – в точь-в-точь такую же узкую кишку, зажатую между обшарпанных старинных особняков, затем повернули еще и еще. Наконец, через добрые четверть часа этих вихляний, «вольво» выехал на прямую и достаточно широкую, по местным меркам, улицу.

Вздохнув с облегчением, я пристроился метрах в двадцати от «ниссана», по-прежнему ехавшего впереди. Судя по навигатору, улица вела на запад – в сторону Позиллипо. Ну что ж, может быть, хоть в этом Лоренца нам не солгала, подумал я.

Внезапно «вольво» вильнул вправо, к обочине, на которой почему-то никто до сих пор не додумался припарковаться, и остановился. Открылась задняя дверь – из машины выскочил Шульц. Помахав рукой оставшимся в машине, он развернулся и двинулся вперед по улице. «Вольво» проехал еще немного в ту же сторону, затем свернул на перекрестке налево.

На пару секунд я растерялся. Ехать за Лоренцей или посмотреть, куда это намылился этот тип? Пожалуй, лучше второе. Лоренца мне правды не скажет, а вот Шульц – возможно. Добровольно или нет – это уж как бог даст, но, во всяком случае, с Шульцем моя свобода действий здорово расширяется.

Припарковав мотоцикл на углу, я удостоверился, что знакомый серый плащ виднеется не далее чем в тридцати метрах от меня, и пошел за ним, стараясь держаться не слишком близко. Народу на улице немного, с толпой не сольешься. Шульц шел неторопливо, расслабленным шагом, помахивая на ходу правой рукой. Ни дать ни взять примерный офисный работник, хлебнувший бокальчик по случаю повышения. Чем-то он очень доволен, этот засранец, подумал я, хотелось бы только знать: чем? Впрочем, скоро я это узнаю.

За небольшой площадью широкая улица стала уже и нырнула в туннель под эстакадой. Неплохое место: прохожих почти нет, но, к сожалению, слишком много машин. Придется подождать другого случая. Интересно, куда его вообще несет? Ах вот куда: кажется, впереди что-то вроде парка. Ну что ж, если господин Шульц решил подышать свежим воздухом, от души одобряю это решение. Главное, чтобы он не передумал – свидетели нам сейчас ни к чему.

Шульц вошел в решетчатые ворота и двинулся по аллее вглубь парка. Удачный выбор, даже лучше, чем я ожидал. Убедившись еще раз, что вокруг ни души, я ускорил шаг. Аллея огибала здоровенную скалу, заросшую диким виноградом – в проплешинах красно-зеленой поросли просвечивалась голая складчатая порода. Тихо, как в гробу – прямо-таки до изумления тихо, учитывая что Неаполь, в общем-то, тишиной не славится. Хотя, может быть, этот тип как раз любит тишину. Пришел отдохнуть от городской суеты, отринуть мирские заботы или как там еще принято выражаться.

Серый плащ тем временем уже скрылся за скалой. Мелкий гравий на дорожке поскрипывал под ногами. Отчего-то вдруг представилось, как Шульц там, за поворотом, подходит к скале, стучит в нее три раза – откройте дверь, откройте дверь, позвольте мне войти – и исчезает, оставив меня в дураках.

Бред, конечно, но все-таки я снова прибавил ходу и уже почти на бегу завернул за угол.

- Кажется, вы хотели со мной поговорить?

Примечания

<1>. Мой милый брат, зачем ты здесь,

Зачем пришел сюда?

Будь сотня жизней у тебя –

Тебя здесь ждет беда.

«Чайлд-Роланд».