14.2. Hither this way bend (продолжение)

Выполняя свою часть договора, я как можно подробнее описала свое вчерашнее путешествие в лабиринт. Затем, немного подумав, рассказала о сне с Рене и лавандовой долиной.

- Черт побери, вы либо совсем несуеверны, либо на редкость неосторожны, – заметил Шульц, дослушав мой рассказ до конца.

- О чем это вы?

- Разве вы никогда не слышали, что во сне нельзя идти вслед за покойником? – с совершенно серьезным видом спросил он. – Говорят, это к скорой смерти. Кстати, а ведь Ружвиль пыталась вас остановить, но вы упорно тащились за ней, пока вас не сбил с ног мелкий паршивец с мячом.

- Мне кажется, я уже видела этого ребенка, – задумчиво сказала я.

- Где?

- На фотографиях в альбоме Лальманов.

Шульц усмехнулся.

- Хотите сказать, это ваш маленький Мишель спас вас от безвременной кончины? Ну что ж, весьма символично.

Я отрицательно покачала головой.

- Нет, не Мишель. Роро. Старший брат. Я узнала его бейсболку – Роро носит ее надвинутой на лицо.

- Надо же! – Шульц снова издал смешок, но на этот раз в нем слышалось отчетливое удивление. – Впрочем, почему бы и нет... А что вы скажете о месте? Судя по тому, что говорила Ружвиль, вы должны его знать.

- Думаю, это где-то в южной Франции. Прованс или, может быть, Пиренеи.

- Лавандовые края? Что ж, возможно. Вы ведь бывали на французском Юге?

- Да, бывала. В Приморских Альпах, в Воклюзе и в Восточных Пиренеях.

- И что из этого вам напоминает ваша долина?

Я с сожалением вздохнула.

- Если честно, ничего конкретного. Обычный горный городок или, может быть, деревня – знаете, из тех, что любят печатать на открытках. Оливы, черепичные крыши и все такое прочее. Ну и лаванда, само собой. Хотя я уже начинаю подозревать, что все дело в пене.

- В какой еще пене?

- Для ванны. С лавандовой отдушкой. Вы же знаете, как это бывает: если рядом с тобой пахнет горелым, тебе непременно приснится пожар.

- Ну, о пожаре я бы на вашем месте лишний раз не заикался, – хмыкнул Шульц. – Однако, если я правильно помню, кроме лаванды в вашем сне были еще и ландыши. Как вы относитесь к ландышам?

- Терпеть их не могу. У меня на них аллергия.

- Неплохой триггер, чтобы вырваться из сновидения, не правда ли? Впрочем, похоже, дело не только в этом, – задумчиво продолжил он. – Думаю, ландыши – это подсказка.

- Что вы имеете в виду?

- Ваша Ружвиль пыталась вам что-то сказать. Она показала место и назвала время. «Лучше всего здесь в мае», помните? Вы видели лавандовые клумбы, но лаванда начинает цвести летом, так что, полагаю, вы правы: это всего лишь порождение вашей пены для ванны. А вот ландыши цветут именно в мае.

Я с сомнением посмотрела на него: до сих пор у меня не было ни единого повода заподозрить Шульца в подобного рода познаниях.

- Вы в этом уверены?

- Конечно, уверен. Вы что, не помните эти чертовы букетики на День труда<1>? По всей стране от них спасу нету.

- Да, верно, – пробормотала я, вспомнив, как однажды прилетела в Ле-Бурже в начале мая: мне казалось, что я сойду с ума от этого сладко-горького запаха прямо в аэропорту. – А еще Рене назвала это место «прекраснойдолиной». И повторила это несколько раз.

- Прекрасная долина?

- Ну да. Une belle vallée<2>  или что-то в этом роде...... Подождите-ка... – От внезапно пришедшей в голову мысли я едва не подскочила на месте. – Боваль!

- Что еще за Боваль? – удивленно спросил Шульц.

- Слушайте, вы же француз, вы должны точно знать: vallée и val – это ведь одно и то же?

Шульц с мученическим видом возвел глаза к потолку.

- Интересно, с чего это вы взяли, что я француз? Впрочем, если отвечать на ваш вопрос по существу, то ответ будет «да»: и то, и другое – это долина. Никогда не задумывался, есть ли между ними какая-нибудь разница, но думаю, сейчас это не принципиально. Так что такое этот чертов Боваль?

- Помните фермера с ребенком, который подвозил нас в Шатору? Этот малыш, Нико, говорил, что в тот день они собирались в зоопарк Боваль, но начался дождь. Потом я еще раз слышала эту фразу во сне – ее повторил Мишель Лальман. Перед тем, как наш фургон разбился. С тех пор она часто крутится у меня в голове.

- Не вижу особой связи, но почему бы и не проверить, – пробормотал Шульц, доставая из кармана телефон. – Ну-ка, посмотрим, где этот Боваль... А, вот, возле Сент-Эньяна. И правда, мы проезжали недалеко от тех краев. Вот только до Юга оттуда еще часов пять езды, да и никаких гор в помине нет, вы же помните. – Он протянул мне телефон с открытой картой.

Я ткнула пальцем в прилагавшийся к карте список фотографий. Действительно, Шульц прав: такие же унылые, плоские, словно доска, поля, как и те, что мы видели в окрестностях Вийе. На всякий случай я нажала на фотоальбом зоопарка – может, хотя бы он мне что-нибудь подскажет? Но нет: самый обычный зоопарк – тигры, жирафы, куча смеющих детишек...

Я разочарованно вернула телефон Шульцу.

- Нет. Это не то место.

- Есть еще замок Боваль в Жиронде, – сообщил Шульц, продолжая листать страницы на экране. – Правда, с горами там тоже неважно – что и не удивительно для Жиронды... А вот Боваль в департаменте Сомма и Боваль-ан-Ко в Приморской Сене – и снова местность не сказать чтобы гористая. И еще один Боваль в Бельгии. Хотите посмотреть?

Для очистки совести я пролистала все, что предложил мне Шульц, затем покачала головой:

- Нет, все не то.

- Тогда название здесь ни при чем. Или вы неправильно поняли Ружвиль. Строго говоря, она могла просто констатировать факт: этот городишко из вашего сна расположен в красивой долине...

- Которых в любом горном департаменте двенадцать штук на дюжину, – угрюмо закончила я. – Можно мне закурить?

- Да пожалуйста! – Приподнявшись, Шульц достал с каминной полки пепельницу и пульт от кондиционера и сунул их мне. – И все-таки я уверен, что наша покойница не зря выбрала этот антураж, – продолжил он, снова опускаясь в кресло. – В этом местечке произошло что-то важное.

- Или должно произойти, – буркнула я, затягиваясь сигаретой. – С тем же успехом Рене могла иметь в виду не прошлое, а будущее.

- Не думаю. Вспомните, что она вам говорила: «Здесь лучше всего в мае, ты же знаешь». Вы уже это знаете – понимаете? Значит, то, что должно было произойти, уже произошло. Ружвиль пыталась пробудить ваши воспоминания: вы бывали в этой долине и видели там что-то, что, по ее мнению, вам следует вспомнить.

- Что, например?

Шульц пожал плечами.

- Вам лучше знать. Жаль, конечно, что ваша потусторонняя подружка не соизволила выразиться яснее: не пришлось бы сейчас ломать голову... Впрочем, согласитесь, она и при жизни была весьма своеобразной личностью.

- Она была больна, – резко сказала я. – И это не ее вина.

- Разумеется. Но я сейчас не о ее болезни. Шизофрения шизофренией, но мы с вами видели портрет – помните?

- Ну и что? Сходство может передаваться через поколения.

- И сколько поколений прошло со времен Французской революции? – с неожиданной запальчивостью возразил Шульц. – Девять, десять? Предположим даже, что всего восемь: но тогда от генов этой безголовой маркизы у Ружвиль должна была остаться одна сто двадцать восьмая доля – ну, или чуть больше, если ее семейка грешила браками между кузенами. Как по-вашему, этого хватит для такого сходства?

- Слушайте, что вы всем этим хотите сказать?

- Я хочу сказать, что у этой девицы слишком много странностей даже для шизофренички. Кстати, вы говорили, что никогда не встречали ее до нашего визита в Вийе, а вот она, похоже, знала вас как облупленную. Здорово напоминает случай с Сомини, вам не кажется?

- Черт побери, ну и где, по-вашему, мы могли встретиться? На эшафоте на площади Революции?

- Ну, насколько я понял, в ее представлении у вас была какая-то другая смерть. Больше крови, но совсем не больно. У вас ведь гематофобия, верно?

- Верно, ну и что? – Я в раздражении затушила сигарету о дно пепельницы. – Шульц, мне кажется, вы бредите! О чем мы сейчас рассуждаем – о переселении душ? А почему сразу не об инопланетянах с Нибиру?

- Ради бога, уж кто бы говорил! Мы с вами битый час обсуждаем ваш вчерашний диалог с дамочкой, которая уже месяц как разлагается в могиле, и вас это не смущает! Но стоит мне предположить, что в словах этой дамочки при жизни могла быть какая-то доля истины, как вы тут же объявляете это бредом. С чего бы такая избирательность?

- С того, что Рене все-таки сумасшедшая, а я пока еще нет!

- Слабый аргумент. Впрочем, я и не говорю, что это единственное возможное объяснение, – продолжил он уже спокойнее. – Просто хочу напомнить, что большая часть того, что наговорила нам Ружвиль, оказалась правдой. Психи из «Вергилия» действительно умерли от того, что очутились слишком близко друг к другу, а вы продолжаете спускаться в ад даже после того, как Сомини перестал вас туда посылать. Ах, да, еще у нее в самом деле был ребенок, от которого она избавилась, потому что, как мы теперь знаем, ваши таланты могут передаваться по наследству. Ну так почему бы не предположить, что и в остальных ее россказнях есть какой-то смысл?

- В каких, Шульц? О санкюлотах с гильотиной или о серой лошади, на которой я скакала, как всадник Апокалипсиса? – Я нервно хохотнула. – Кстати, вас она, помнится, назвала чьим-то отродьем. Не хотите ли признаться мне, чьим?

- А-а, тут, я думаю, все просто, – Шульц безмятежно махнул рукой. – Либо она видела меня в «Вергилии», либо с помощью своего ясновидения вычислила, что я имел к нему какое-то отношение. Видимо, это вызвало у нее недобрые чувства, хотя, согласен, «отродье» – определение не совсем удачное. С другой стороны, у Ружвиль вообще проблемы с формулировками: мы уже сломали себе сегодня голову о ее прекрасную долину... – Потянувшись, он встал с кресла. – Ладно, давайте-ка разбредаться по кроватям. Уже поздно, а завтра у нас с вами насыщенный день. Вас будут учить спасать свою шкуру, а мне придется отлучиться по делам.

- Надолго?

- Вечером вернусь. Не волнуйтесь, я оставляю вас в хороших руках. Кстати, спать я буду здесь, – он кивнул в сторону дивана у противоположной стены. – Так что если ночью к вам снова наведается ваша покойная подружка, можете меня потом разбудить – обсудим по горячим следам.

- Надеюсь, не придется, – пробормотала я, вставая. Это была чистая правда: вчерашней ночи хватило с лихвой, все, чего мне сейчас хотелось – просто спокойно выспаться, без всяких сновидений. Я чертовски устала от всех этих потусторонних странствий – и от безумных разговоров на ночь тоже.

Кивнув Шульцу на прощание, я побрела в сторону двери, за которой находилась моя новая спальня. Кровать там, насколько я успела рассмотреть перед ужином, была неплоха: есть шанс, что спаться на ней будет не хуже, чем на моей прежней, в номере на Назарио Сауро. Впрочем, я быстро привыкаю к новому месту – может быть, потому что много путешествовала в детстве с дядей, да и потом большую часть взрослой жизни провела в разъездах...

Однако, не успев добрести до вожделенной кровати, я остановилась.

- Шульц! – позвала я, возвращаясь в гостиную.

- Ну, что там у вас еще? – откликнулся он откуда-то с лестницы. Через пару секунд Шульц показался в проеме двери, волоча на вытянутых руках подушку и свернутое стеганое одеяло.

- Забыла рассказать... Я снова видела заметку о пожаре. В Венской опере.

- В лабиринте?

- Да. Что это может значить?

- Понятия не имею. – Сгрузив свою ношу на диван у стены, Шульц наконец обернулся ко мне. – А насчет Сан-Карло вы ничего не видели?

- Нет.

- Вот и хорошо. Вена нас сейчас не интересует: контрактов с Штаатсопер у вас нет, так что вряд ли вы туда попадете в обозримом будущем. Ложитесь спать, Лоренца!

Понуро кивнув, я закрыла за собой дверь. Он прав: в Вене меня никто не ждет, пора бы уже с этим смириться. Конечно, если рассудить здраво, сейчас это далеко не самая главная моя проблема – и все же от мысли об этом на душе поневоле становилось тоскливо.

***

Как и было обещано, утром меня начали учить «спасать свою шкуру». Первым, кого я встретила, спускаясь на первый этаж в надежде на завтрак, был высокий человек с аккуратно подстриженной темной бородкой.

- Доброе утро! – дружелюбно сказал он по-французски. – Меня зовут Жан-Луи. Я руковожу вашей охраной.

- Доброе утро, – пробормотала я, догадываясь, что это и есть «еще кое-кто», о котором упоминал вчера Шульц. Лицо у человека было приятное – мне оно даже показалось знакомым, но доверять этому ощущению было бы глупо: оно и так меня вечно запутывает. – Значит, это вы будете мне сегодня рассказывать о том, чего я не должна делать?

- А также о том, что вы должны делать. – Он вежливо улыбнулся. – Не волнуйтесь, это не так сложно, как вы, может быть, думаете. Но, может быть, лучше сначала позавтракаем?

Молча кивнув, я прошла за ним в столовую – такую же просторную и безликую, как и мои апартаменты наверху. За завтраком я искоса рассматривала Жана-Луи: лет тридцати – тридцати пяти, крепкий, но не грузный. Элегантный, хорошо сидящий костюм, ухоженная бородка, грамотная речь с парижским выговором – как у Андре Мореля. Поразмыслив, я пришла к выводу, что этот человек мне скорее нравится, чем нет, хотя на первый взгляд его можно принять за преуспевающего адвоката, а не за телохранителя. И еще это смутно знакомое лицо...

Наконец я не выдержала:

- Мы встречались с вами раньше?

К моему удивлению, он кивнул.

- Да, конечно. Я занимался вашей охраной в прошлом году.

- Вместе с Шульцем?

- Да.

Интонация была по-прежнему сдержанно-дружелюбной, но отчего-то мне показалось, что упоминание о Шульце не вызвало у Жана-Луи особого восторга.

- Я ничего об этом не помню.

- Я знаю. Не беспокойтесь, Лоренца. Не сомневаюсь, вы быстро научитесь всему заново.

Как выяснилось, первое, чему мне придется научиться – ходить спокойно, не обгоняя идущего рядом.

- Вас всегда будут сопровождать двое, – объявил Жан-Луи, когда мы вышли из-за стола. – Один человек в нескольких метрах сзади – оборачиваться на него не нужно, это привлечет лишнее внимание. Второй идет в шаге от вас или рядом с вами – чаще всего это будет ваш друг Шульц, но иногда Адзурра или Кристиан. Ведите себя с ними как с обычными знакомыми, но никогда не обгоняйте их на ходу, если только они сами не пропустят вас вперед. Перед дверью остановитесь – вот так, – он аккуратно остановил меня в метре от порога. – Если вы находитесь вне дома, никогда не открывайте дверь сами, дождитесь, пока это сделает ваш сопровождающий.

Сделав шаг вперед, Жан-Луи распахнул дверь, шагнул за порог и, не отпуская дверную ручку, развернулся ко мне.

- Проходите, пожалуйста.

- Жест вежливости, – пробормотала я, переступая через порог.

- Именно так это и выглядит со стороны, – согласился Жан-Луи. – Теперь пройдемте по коридору. Нет, не бегите вперед – за угол первым заходит телохранитель и только потом пропускает вас. Да, вот так. То же самое при выходе из коридора. Попробуем еще раз.

Чувствуя себя совершенно по-дурацки, я развернулась и снова проделала тот же путь.

- Стоп! Замедлитесь перед поворотом! Хорошо, теперь внимательнее: впереди дверь... Нет, не обгоняйте меня, сначала к двери должен подойти я и открыть ее. Отлично, теперь еще раз!

- Черт побери, в жизни бы не подумала, что это так трудно, – буркнула я после десяти минут хождений взад и вперед по коридору.

- Это должно войти в привычку. В прошлый раз вы освоились довольно быстро.

- Меня действительно пытались убить?

- Этой зимой – дважды.

- Как именно?

- В первый раз в вас стреляли в Дрездене, возле вашего отеля. Вас оттащили в сторону, но задержать стрелка не успели.

Я задумалась: за последний год я была в Дрездене только один раз – с «Цирюльником» в Земпер-Цвай, в конце января.

- А во второй?

- Растяжка на дверце машины. На стоянке у вашего дома в Вене.

- Когда?

- Через неделю после Дрездена.

Значит, приблизительно пятого-шестого февраля. А еще через неделю я разбила себе голову на Кронплатце и потеряла память. «Вас временно списали со счетов, что дало нам всем хоть какую-то передышку...»

- Идемте, – позвал меня Жан-Луи. – Теперь нам нужен спортзал.

Спортзал? Тяжело вздохнув, я побрела за своим наставником. Спортзал оказался совсем рядом, в конце другого коридора – и, судя по размерам, занимал большую часть первого этажа.

- Если на вас нападут, сопровождающий вас прикроет собой, затем уведет в безопасное место, – продолжил Жан-Луи, заставив меня снять туфли и встать на мягкий мат. – При выстреле или при взрыве он сначала толкнет вас так, чтобы вы упали на землю – вы должны быть к этому готовы. Поэтому вам придется научиться падать.

- Падать?

- Человек всегда сопротивляется падению – это инстинкт. Если я вас сейчас толкну, вы, скорее всего, непроизвольно попытаетесь удержать равновесие и остаться на ногах. Вряд ли вам это удастся, но вы можете потерять секунду или две, и они будут стоить вам жизни. Прижмите руки к животу и опустите локти – да, вот так, правильно. Подбородок к груди, – он надавил мне на затылок, заставив наклонить голову, – плечи вперед, ноги вместе! А теперь подгибайте ноги в коленях и падайте на бок!

Я дисциплинированно поджала ноги и неуклюже рухнула на мат.

- Черт!

- Не выставляйте локти в стороны, прижмите их к бокам. – Жан-Луи помог мне встать на ноги. – Теперь еще раз, по команде: ложись!

Следующие минут сорок я падала и вставала, напоминая сама себе дурацкого утенка-неваляшку, который был у меня в детстве – с той разницей, что утенку даже в худшие его времена наверняка приходилось легче. Наконец Жан-Луи смилостивился и объявил перерыв. С трудом волоча ноги, я побрела к себе наверх, мрачно размышляя, что будет, если придется падать не на мягкий мат, а на твердый асфальт. Возможно, дешевле сразу дать себя пристрелить.

Телефон в кармане джинсов пискнул, затем разразился до-мажорной трелью. Кто-то из своих. Вытащив телефон, я бросила взгляд на экран: Андре Морель. Господи, я совсем о нем забыла!

Оглянувшись предварительно по сторонам, я вприпрыжку преодолела оставшиеся ступеньки, пронеслась через гостиную и влетела к себе в спальню, захлопнув за собой дверь.

- Слушаю!

- Загляни в сообщения, – без лишних церемоний скомандовал Андре. – И попробуй сказать, что я не молодец!

От радости я едва не заорала во весь голос, но вовремя взяла себя в руки. Держу пари, этот дом битком набит прослушкой, и даже моему собственному телефону в этом смысле лучше не доверять.

- Значит, у тебя получилось?!

- Это номер его секретаря. Парня зовут Коллар – точнее, его преподобие Бенжамен Коллар. Прости, но большего тебе, видимо, не раздобудет даже сам Господь. Твой кардинал – старый ретроград, поговаривают, он вообще не пользуется мобильным.

А вот это уж дудки: клянусь чем угодно, моя старая черепаха прекрасно разбирается во всех технических новшествах, но Андре об этом сообщать не стоит.

- Ты просто восхитителен!

- Временами я и сам так думаю, – он фыркнул. – Ты даже не представляешь, со сколькими старыми перечницами из благотворительных фондов мне пришлось переговорить, пока я на него вышел.

- Я знала, что ты меня не бросишь, – с искренней благодарностью сказала я.

- Конечно, знала, мерзкое ты создание! Как там твои дела? Что нового в Неаполе?

- Ничего особенного. Перебралась в Позиллипо. – Все равно об этом скоро все узнают: новости в моем окружении распространяются со скоростью лесного пожара. Всех почему-то страшно занимает, что́ я делаю и зачем. – Просто решила сменить обстановку... А как твои? Как Адель?

Покончив с обсуждением домашней жизни семейства Морелей, я нажала на «отбой» и раскрыла сообщение на экране. Мой мозг способен запомнить что угодно, кроме цифр – но записывать номер где-нибудь на клочке бумажки опасно. Верить нельзя никому, и Шульцу тоже. Уже не в первый раз меня преследует ощущение, что он знает о Лальманах куда больше, чем хочет показать: недаром, когда я упоминаю о них, он всегда норовит заговорить о чем-то другом... Ну что ж, если я не способна запомнить сами цифры, я могу запомнить картинку: вот экран телефона, голубовато-белый фон, сиреневые рамочки вокруг текста... Достаточно? Достаточно.

Нажав на иконку с мусорным ведром, я стерла сообщение Андре и откинулась на подушку. Больше всего на свете мне сейчас хотелось набрать номер, который продолжал стоять у меня перед глазами – но с этим придется подождать до завтра. До тех пор пока я не буду уверена, что рядом нет лишних ушей.

Отложив телефон, я нахмурилась. Разговор с Андре напомнил еще о другой грядущей неприятности: рано или поздно мои братцы узнают о той дурацкой комедии, которую мы с Шульцем собираемся разыграть. Будет неловко, если они в нее поверят – и еще хуже, если они в нее не поверят. Ролан никак не может успокоиться: если бы только не этот чертов Гайяр, так некстати оказавшийся возле Сен-Маклу... Впрочем, а что в этом, собственно, такого? Я взрослая, мне двадцать три года – почему бы мне не взять в любовники бывшего коллегу-скрипача или вообще кого угодно? Я ведь не вмешиваюсь в их личную жизнь!

Личная жизнь, личная жизнь... Признай, Лоренца: вот тут ты потерпела полное фиаско. Любовник мертв, а муж, который вот-вот станет бывшим, твердит, что хочет спасти тебя, и в то же время связывает тебе руки, чтобы ты не могла спастись сама. «Они с Амори были близко знакомы» – каково, а? По правде сказать, я начинаю сомневаться, что Жозеф действительно хочет его найти. Все эти заверения, что для меня это слишком опасно, похожи на пустые отговорки. Я могу разыскать Амори – точнее, могла бы, если бы мне дали хоть какую-то зацепку. Но Жозеф упорно отказывается мне ее давать...

Да и Шульц ничем не лучше. Ему что-то известно о семье Лальманов – во всяком случае, о младшем из братьев. «Хотите сказать, это ваш маленький Мишель спас вас от безвременной кончины? Ну что ж, весьма символично...» Вот ты и проговорился, мой дорогой компаньон! Последняя фраза имеет смысл, только если знать, что Мишель – это Роберто Манчини. Роберто пришел бы мне на помощь живым или мертвым, а вот у Роро причин для этого нет. По крайней мере, по мнению Шульца. Недаром же он так удивился, когда я сказала, что уйти за мертвой Рене мне помешал старший ребенок, а не младший... Чтоб тебе провалиться, Юрген Шульц! Ты что-то знаешь, но вместо того, чтобы поделиться своими знаниями, сидишь на них как собака на сене; ты просто жулик и скупердяй, вот ты кто!

С другой стороны, даже если Шульц вдруг расщедрится и добавит новую нить в мое расследование, еще не факт, что это что-то прояснит. Этих нитей у меня уже столько, что можно сплести из них целую сеть: «Вергилий», Роберто, старый фотоальбом, Рене Ружвиль и ее лавандовая долина... Но, главное, что – или кого – я поймаю этой сетью? Неуловимого Жиля Амори? Или что-то еще? А ведь есть еще пожар в Венской опере и мальчик в пенсне с открытки кардинала Делапорта... Все это похоже на фугу, в которой слишком много голосов, и я чувствую себя последней идиоткой, потому что никак не могу в них разобраться.

От таких ощущений впору было завыть в голос. На мое счастье, вскоре в дверь постучал Жан-Луи, призывая меня вернуться в спортзал, и я едва ли не с облегчением спустилась вниз.

***

Мытарства в спортзале продолжались целый день. Тело, непривычное к физическим упражнениям, болело нещадно: кажется, я за всю жизнь столько не падала, сколько за сегодня. При взрыве падают головой в сторону от источника взрыва, при выстреле – туда, куда тебя толкнет телохранитель. Если падаешь с лестницы, нужно закрыть руками голову и лицо; нельзя приспускать оконное стекло в машине, пить из открытых емкостей и есть еду, которую предлагает кто-то чужой. Еще нельзя прыгать из окон выше второго этажа: сожмите зубы, чтобы не прикусить язык, и приземляйтесь полностью на ступни, ни в коем случае не на носки и не на пятки. Черт вас побери, Жан-Луи, где вы были со своими уроками, когда я чуть не расшиблась, прыгая с забора в Ле-Локле?

Опускаясь в очередной раз на мат, чтобы перевести дух, я с завистью разглядывала Адзурру и Кристиана, отрабатывавших сегодня на мне свои охранные премудрости. Вот уж кто, похоже, семижильный – даром что Кристиан с виду не бог весть какой громила, а Адзурра ростом ничуть не выше меня. С меня семь потов сошло всего лишь от дурацких падений на пол, а они, кажется, даже не запыхались. Кристиан, судя по акценту, был родом из Пьемонта – земляк Радикати или, во всяком случае, откуда-то из тех мест. У Адзурры, напротив, оказался чисто неаполитанский выговор, такой же, как на здешних улицах. Это наводило на определенные мысли, и во время очередной передышки я спросила ее, хорошо ли она знает город.

- Да. Я всю жизнь здесь живу.

- Значит, это вы следили за мной с тех пор, как я приехала?

- Иногда я, иногда кто-нибудь другой. Сопровождение не ведут в одиночку. Нужно постоянно меняться.

- Я никогда ничего не замечала.

Адзурра отрывисто засмеялась и присела на соседний мат.

- Это вообще не так просто, если не знать, куда смотреть. – Немного подумав, она пояснила: – Обращайте внимание на ноги. Брюки, юбки, обувь. Можно быстро надеть очки, или парик, или другую куртку. А брюки или обувь так сразу не сменишь.

Мы сидели вровень, лицом к лицу, и я вдруг заметила, что мы с ней не только одного роста – мы вообще довольно похожи. Она немного шире в плечах, и на предплечьях, там, где заканчиваются рукава белой футболки, проглядывают мускулы, каких у меня сроду не бывало, но у нее такие же темные вьющиеся волосы, стриженные под каре, и похожая фигура.

Я сказала ей об этом, и она невозмутимо кивнула:

- Так и должно быть. Если рядом два похожих объекта, снайпер путается. Меня взяли в группу как раз потому, что я такого же роста, как вы. Таких маленьких у нас немного.

От этого открытия мне стало тошно. Я не хочу, чтобы из-за меня кто-нибудь умирал. Ни эта симпатичная неаполитанка, ни кто-либо другой. Не знаю, что они тут задумали, но я не собираюсь этого допускать.

- Перерыв окончен!

И снова команды, команды, команды. Упасть со всего размаху на пол и откатиться за боксерский мешок, изображающий укрытие. Сидеть на корточках за спиной у Кристиана и кричать, если сзади появится человек с пистолетом. Бежать через весь зал, скрючившись в три погибели, за Адзуррой, которая тащит меня за шиворот. Теннис и йога, которой я когда-то занималась, чтобы расслабить спину после стояния за пультом, казались мне сейчас сущими пустяками. С другой стороны, в то время у меня еще не было ни сломанных ребер, ни дыры в черепе.

Когда Жан-Луи объявил, что на сегодня достаточно, дело шло уже к девяти вечера. Проклиная свою физическую немощь, я кое-как дотащилась до своих апартаментов на втором этаже и едва ли не на четвереньках влезла под душ. Стало немного легче.

Через полчаса я уже лежала в кровати, ощущая себя расплывшимся студнем. Раздался стук в дверь – в спальню заглянул Шульц.

- О, вижу, Леклер вас вконец загонял?

- Леклер? – вяло переспросила я.

- Месье Жан-Луи, любимый подручный вашего мужа. Неплохой парень. По крайней мере, поумнее остальных. – Шульц плюхнулся в кресло и с явным удовольствием вытянул ноги вперед. – Не переживайте, Лоренца. Могло быть и хуже!

- Это вы о Жане-Луи?

- Нет, об Амори и его ребятах. К счастью, мы имеем дело с профессионалами, а не с какими-нибудь чокнутыми любителями.

- Не вижу в этом ничего утешительного, – буркнула я.

- А зря. Учитывайте, что даже самый профессиональный киллер на свете хочет жить. Поэтому пока он ловит на мушку вас, он всегда вынужден думать, как бы не попасть на мушку самому, – и в этом смысле дает нам шанс быть на шаг впереди. Вот если бы вас преследовал религиозный фанатик или маньяк, наши дела были бы куда паршивее. У таких типов инстинкт самосохранения отшиблен напрочь – они не останавливаются ни перед чем.

- А вы полагаете, люди Амори остановятся?

Он пожал плечами.

- Они в здравом уме. Психа на такую работу никто не возьмет – слишком рискованно.

- Говорите по собственному опыту?

Шульц беззлобно рассмеялся.

- Вы имеете в виду, не псих ли я и дорожу ли собственной шкурой? Да, дорожу, и это вам прекрасно известно. Если бы не это обстоятельство, поверьте, я бы в жизни не стал с вами возиться! Но мы с вами в одной лодке, тут уж ничего не поделаешь.

Я пристально посмотрела на него.

- А ведь вы мне так до сих пор и не объяснили, почему вы оказались в моей лодке. Могу предположить, что Амори считает, что вы слишком много знаете, но дело ведь не только в этом, я права?

- Может быть, да, а может быть, и нет. – Шульц ухмыльнулся. – Лоренца, если вы решили, что я сегодня настолько устал, что у меня развяжется язык и я начну с вами откровенничать, то вы просчитались. Давайте сохранять паритет: я ведь не выпытываю ваши личные секреты!

Еще как выпытываешь, зло подумала я. Впрочем, попытаться еще раз стоило:

- Что я успела вспомнить до того, как расшиблась в Антерсельве?

- Понятия не имею. Вы, как обычно, отделались отговорками: мол, сначала сами хотите понять, что это значит.

- Что именно?

- Да откуда же мне знать? Вы заявили, что, кажется, что-то нащупали, но пока еще не понимаете, что. Это было в начале февраля, а в следующий раз мы с вами встретились уже в Ле-Локле.

Я мысленно чертыхнулась. Вполне возможно, Шульц сейчас лжет, но, к сожалению, это слишком похоже на правду. Свои открытия – если только они действительно были открытиями – я запросто могла придержать при себе, если не была уверена в выводах. Или если решила сыграть в какую-то свою, отдельную игру...

- Ладно, отдыхайте. – Шульц поднялся с кресла. – Репетиция у вас завтра в десять, так что к девяти будьте готовы к выезду. И не забудьте вести себя со мной на людях полюбезнее. Сливаться в страстных объятьях не обязательно, но постарайтесь хотя бы не дергаться, когда я буду брать вас под руку.

- Постараюсь, – пробормотала я, с тоской представляя себе завтрашний день. – Спокойной ночи!

***

Примечания

<1>. Во Франции существует традиция дарить букеты ландышей на День труда – 1 мая.

<2>. Фр. vallée, val – «долина», beau (ж.р. belle) – «красивый, хороший, превосходный». Топоним Beauval буквально означает «прекрасная долина».