13.2. Partir deggio o restar (продолжение)

Детские голоса и запах ландышей еще какое-то время сохранялись на задворках сознания, но вот наконец запах исчез, а голоса смешались со всеми остальными звуками. Снотворное ни при чем, с внезапно нахлынувшим безразличием подумала я, просто чему быть, того не миновать – и тут же выбросила из головы эту мысль. Она больше не имела никакого значения.

Нет ничего, кроме звуков.

Зависнув посреди бесконечной сверкающей тьмы, я впитывала в себя звуки и голоса, накатывавшие, как морской прилив. Как странно: пока ты не здесь, кажется, что нет ничего страшнее, чем сюда попасть, но вот я снова на своем перекрестке – и здесь мне спокойнее, чем где бы то ни было. Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что со мной все звуки мира...

Denn du bist bei mir stetiglich, dein Stab und Stecken trösten mich<1>...

Ecco il punto, o Vitellia, d'esaminar la tua costanza!<2>

Libera animas omnium fidelium<3>...

Вспомни, Лоренца! Вспомни! Это больше, чем ты думаешь!

А вот теперь нужно быть очень внимательной. Как водитель на незнакомой дороге: не пропустить нужный поворот, выбрать именно то, зачем меня сегодня позвали, не поддаваясь никаким искушениям...

Watch your step, Cassandra, you may fall, as I've stumbled on the field<4>...

В мире полным-полно мудаков – вроде тех, кто бьет женщин или похищает детей...

De poenis inferni et de profundo lacu<5>...

Mich schreckt kein Tod, als Mann zu handeln<6>...

Вот оно! Спасибо тебе, Тамино, хранитель моей волшебной флейты, умеющий держать слово и проходить сквозь огонь и воду! Под ногами соткались из пустоты знакомые ступени – пока еще невидимые, но это не важно. Я не споткнусь, как Гектор, моя флейта со мной, и никто не сможет ее у меня отнять...

...пока вы контролируете время и себя саму.

Возможно, мне это показалось, но спуск занял меньше времени, чем прежде. Впрочем, все правильно: на этот раз я здесь ненадолго. «Умерьте жадность, – сказала мне Изабель пару недель назад. – Вы каждый раз боитесь, что это ваш последний шанс что-то узнать, но это не так. Поверьте, эту чашу не пронесут мимо вас, даже если вы того захотите». А вот и моя чаша: призрачное закулисье Костанци, пыльный паркет поскрипывает под ногами, старый реквизит разбросан там и сям, словно обломки чужих забытых жизней. Иди вперед, Лоренца, иди и не оборачивайся. Ты знаешь, зачем ты сегодня сюда пришла.

Дойдя до изваяния Командора, я остановилась и запрокинула голову. У Командора было лицо Роберто Манчини.

Не выдержав, я опустила глаза.

- Прости меня...

Пересохшие от волнения губы едва шевелились, и я так и не смогла понять, действительно ли мне удалось произнести это вслух. С неимоверным усилием я заставила себя поднять взгляд – не сменится ли снова стеклышко калейдоскопа, не мелькнет ли новое выражение на этом лице, всегда одинаковом, но при этом каждый раз разном? На какую-то долю секунды мне почудилось, что сквозь застывшую маску Роберто-Командора проступают мягкие черты маленького Мишеля – но нет, это всего лишь иллюзия. Это место умеет вводить в заблуждение тех, кто готов обмануться.

Понурив голову, я нажала на ручку знакомой двери слева и проскользнула внутрь. В кабинете все было по-прежнему – стол следователя, заваленный бумагами, портрет всадницы, теряющийся в полутьме, книжный шкаф с томами Тьера. И жалюзи на окне, в которое лучше никогда не заглядывать.

Из предосторожности я в очередной раз нащупала свою путеводную нить: nun trennet uns kein Schicksal mehr<7>, все хорошо, путь назад все еще открыт. Я уже знаю, что мое восприятие времени здесь отличается от реальности – как бы ни было странно говорить о времени в месте, где его нет вообще. Но в моем реальном мире оно есть, и пока мое тело все еще живо, я ему подчиняюсь. Внутреннее чувство подсказывало, что в запасе у меня около получаса, однако Изабель советовала делить это ощущение надвое. «Вы дважды полагались на него и дважды едва не опоздали. В третий раз удача может от вас отвернуться».

Итак, придется поспешить. Подойдя к столу, я начала рыться в папках, нетерпеливо отбрасывая все, что не относилось к моим сегодняшним поискам.

Это было странное, почти кощунственное ощущение: пролистывать впопыхах страницы чужих жизней, осознавая при этом, что все они каким-то образом связаны с моей собственной. Понять бы еще только, каким – но такой роскоши я себе сейчас позволить не могла. На секунду я задержалась на папке с газетными вырезками: заметка о пожаре в венской Штаатсопер на этот раз красовалась в самой середине подшивки, любезно раскрывшейся именно на этой странице. Отчего-то я непроизвольно перевела взгляд на гравюру со всадницей, висевшую на противоположной стене – но тут же взяла себя в руки. 

Нет. 

Не сейчас.

Переведя дух, я продолжила поиски. Время от времени на фотографиях в папках попадались знакомые лица: кардинал Делапорт в инвалидной коляске, Ролан, с хмурым видом идущий по улице мимо панельных трущоб, Анри Гайяр – бледный, испуганный, вскинувший руку вперед в каком-то нелепом жесте... Призывая на помощь всю свою силу воли, я заставляла себя не отвлекаться – и вот, наконец, мои старания были вознаграждены.

Вытащив на свет божий папку с досье Шарля Бошана, я открыла ее и тщательно перечитала все, что в ней содержалось. С того времени, как я видела ее в последний раз, здесь прибавилось несколько новых страниц. Их я просмотрела с особым вниманием – и чем больше я в них вчитывалась, тем сильнее меня пробирала дрожь. Облизнув пересохшие губы, я на несколько секунд закрыла глаза, чтобы убедиться, что зрительная память успела сохранить все увиденное до последней буквы. Готово? Готово.

Spiel du die Zauberflöte an, sie schütze uns auf unsrer Bahn<8>...

Я захлопнула папку и на негнущихся ногах вышла из комнаты. Ну вот и все. Осталось сделать последнее усилие: выбросить из головы все, что я сейчас узнала, до тех пор, пока я не выберусь отсюда.

Wir wandeln durch des Tones Macht froh durch des Todes düstre Nacht<9>...

Кивнув в знак благодарности невидимым Тамино и Памине, я пошла вперед по коридору, стараясь не думать ни о чем, кроме своей волшебной флейты. Хвала небесам, сейчас она звучала у меня в ушах так ясно, как будто я стояла за своим пультом в нескольких метрах от флейтиста.

Истертый паркет чуть слышно потрескивал в такт шагам. Не вспоминать, не думать ни о чем, кроме музыки – ни о Бошане, ни о запахе гари, преследовавшем меня в этом коридоре в прошлый раз, ни о том, сколько я уже прошла и сколько еще осталось идти. Ein Weib, das Nacht und Tod nicht scheut, ist würdig und wird eingeweiht<10>. Плевать мне на эти масонские премудрости, я просто иду туда, куда ведет мой лейтмотив, потому что кроме музыки в этом мире верить нечему. На какое-то мгновение меня вдруг охватил страх: я ведь не знаю, как выглядит выход на лестницу из коридора, я всегда шла только в одном направлении – сюда, а не отсюда, не оборачиваясь и не глядя по сторонам, чтобы не дай бог не заблудиться... Да нет, чушь это все. Если я иду правильной дорогой, то чем бы ни оказался этот выход, я его узнаю. Ми-бемоль – это всегда ми-бемоль, как сказал когда-то Шульц. Шестьсот с чем-то герц и ни герцем больше.

Через несколько секунд, словно в награду за мое здравомыслие, прямо посреди коридора показались металлические ступени. Со вздохом облегчения я вцепилась в холодный поручень и начала подниматься, аккуратно нащупывая ногами каждую ступеньку. Вниз я сочла за лучшее не смотреть.

Ступеньки были высокие – выше, чем мне казалось, когда я спускалась, и вскоре ноги от усталости налились чугуном. Интересно, долго ли еще подниматься? Хватая ртом воздух, я посмотрела вверх: лестница терялась в полутьме, не суля ничего обнадеживающего. Там, откуда я спускалась, было совершенно темно – и если я пока еще худо-бедно вижу ступени, то, по логике вещей, сейчас я в лучшем случае на середине пути.

Если, конечно, выход из этого места расположен там же, где и вход. Я еще раз запрокинула голову, чтобы посмотреть наверх – и тут же пожалела об этом. Голова пошла кругом, и на краю периферийного зрения угрожающе замельтешили тусклые искры. Мелкие, но вполне заметные. Черт бы их побрал!

Стараясь смотреть только перед собой, я снова схватилась за поручень и принялась карабкаться по ступеням так быстро, как только могла. Пульс в ушах колотился как колокол, воздух со свистом вырывался из раскрытого рта. В какой-то момент я попыталась в очередной раз сглотнуть слюну, чтобы промочить пересохшее горло, и надрывно закашлялась. Кашель скрутил спазмом грудную клетку – я инстинктивно отпустила поручень и схватилась за грудь, скрючившись в три погибели. Мне казалось, что вот-вот мне удастся вдохнуть и все это прекратится, но кашель продолжал сотрясать тело как в судорожном припадке. Проклятье, сейчас я выблюю все внутренности, пронеслось в голове, у меня нет времени, нужно срочно выбираться отсюда, а я ничего не вижу, потому что от этого чертового кашля меня выворачивает наизнанку и слезы льют ручьем. Пытаясь вытереть мокрое лицо и заодно сдержать рвотный позыв, я изо всей дурацкой мочи врезалась локтем во что-то твердое – и тут вокруг снова стало светло.

Не сообразив сразу, в чем дело, я сделала конвульсивный вдох – и снова закашлялась, поперхнувшись холодной, омерзительно горькой жидкостью. Выплюнув ее наконец, я открыла глаза: передо мной белела гладкая эмалевая стенка ванны. Я вцепилась в ее край и с яростным усилием потянулась вверх. Холодная вода плеснула волной во все стороны, с шумом выливаясь на пол.

Тяжело дыша, я подтянула колени к груди и начала озираться по сторонам. Да, я действительно здесь, в своей ванной: вот мой халат на крючке у двери, мраморная плитка блестит от влаги, остатки пены с почти неслышным звуком лопаются на поверхности воды. Вода остыла и казалась совершенно ледяной – в такой, наверное, обмывают покойников в похоронном бюро.

Поежившись от этого дикого сравнения, я быстро выбралась из ванны и закуталась в халат. Правый локоть болел как проклятый – видимо, я ударилась им о стенку ванны, пока барахталась, захлебываясь кашлем на своей призрачной лестнице.

Но теперь наконец-то все позади. Или почти все... Охваченная пришедшей в голову кошмарной мыслью, я начала торопливо осматривать все вокруг. Нет, слава богу, никаких возгораний. Выбежав из ванной, я на всякий случай осмотрела весь номер – ничего. Оставалось только с облегчением перекреститься.

Я вернулась в ванную и долго полоскала рот, чтобы избавиться от противного вкуса ароматической пены. Кожа на подушечках пальцев побелела и сморщилась – вместе с остывшей водой в ванне все это наводило на мысль, что пролежала я здесь как минимум час. Надо понимать, мне здорово повезло, что мое тело не захлебнулось в этой чертовой воде. Dein Ton sei Schutz in Wasserfluten<11>... Я с усилием подавила нервный смешок. Ну да, конечно же: после испытания огнем идет испытание водой. Что там еще было в либретто у Шиканедера – молчание и разлука?<12> Что ж, с молчанием у меня проблем нет, а что касается разлуки – кажется, все к тому и идет. Будь стойкой и терпеливой, Лоренца, и ты постигнешь истину, пропади она пропадом.

Заставив себя выбросить из головы «Волшебную флейту», я вышла из ванной и забралась в постель прямо в халате. Понемногу начинало клонить в сон – не так ужасно, как в прошлый раз, когда я готова была уснуть даже стоя, но все-таки ощутимо. Но спать пока еще нельзя. Я не хочу тащить в свои сны то, что видела сегодня ночью, поэтому придется обдумать все прямо сейчас.

Итак, Шарль Жан-Пьер Бошан, уроженец Брюсселя, бандит, наркоторговец, похититель людей – одним словом, законченный ублюдок, которому место в аду, – теперь мертв. И случилось это сегодня, пятого ноября две тысячи десятого года – точнее, вчера, если учесть, что сейчас наверняка уже за полночь. Мне не хотелось воскрешать лишний раз в памяти прижизненные подвиги Бошана, о которых я прочла в картонной папке, но могу сказать с уверенностью: вряд ли кто-нибудь в этом мире прольет по нему хоть слезинку. При других обстоятельствах я бы и сама пожелала этому человеческому дерьму отправиться на тот свет как можно скорее – но, к сожалению, его жизнь была залогом моей безопасности. И вот теперь Бошан мертв, а я снова превращаюсь в живую мишень.

«Пока еще живую», – любезно уточнил у меня в голове голос Шульца.

Махнув рукой, я мысленно послала его к черту: напоминания о смерти сейчас пугали до странности мало. Похоже, я наконец-то вняла совету Рене Ружвиль и перестала бояться. На самом деле у меня есть выход: я могу попросить о помощи, и тогда, возможно, все будет хорошо. Возможно.

Вот только заплатить ту цену, которую у меня попросят, я не готова. А если так, то и думать об этом незачем. Лучше решить, как с наибольшей пользой употребить то время – признаем честно, весьма ограниченное, – которое у меня еще есть.

Я откинула голову на подушку и долго смотрела в темноту, перебирая в уме ближайшие возможные события. Время от времени свет от фар проезжавших внизу машин пробегал дрожащей белой полосой по потолку, затем комната снова погружалась в темную успокаивающую тишину. Наконец веки начали неумолимо тяжелеть, и я провалилась в сон.

***

В первый раз я проснулась, когда было еще темно. Из динамика телефона раздавались пронзительные клавесинные пассажи – ля-минорная соната Вильгельма Фридемана, presto. Звонок «не для своих».

Приоткрыв глаза, я посмотрела на экран: длинный ряд незнакомых цифр. Впрочем, гадать, кто звонит, не имеет смысла. Я и без того это знаю.

- Лоренца? Слава богу... Почему ты так долго не отвечала?

Голос у Жозефа звучал почти спокойно, но исходившая с того конца линии тревога походила на волну, сбивающую с ног. Я инстинктивно отвела телефон от уха, чтобы отстраниться от этого ощущения: это помогло, но не слишком.

- Ты меня слышишь? Почему ты молчишь?

- Сейчас ночь. – Это был не ответ на вопрос, а просто констатация факта.

- Я знаю, прости. Мне нужно тебе кое-что сказать...

- Бошана застрелили вчера вечером на автотрассе, – без выражения сказала я. – В девять двадцать, на полдороги между Брюгге и Остенде. Его остановили за превышение скорости, у него сдали нервы, и он начал стрелять. Ранил одного из полицейских, остальные открыли ответный огонь. Теперь у него пуля в голове и еще одна в груди – можешь посмотреть утром результаты вскрытия.

- Откуда ты это знаешь?

- Видела. В лабиринте.

Тревога снова ударила волной – на этот раз обжигающей, словно поток лавы:

- У тебя был приступ?

- Со мной все в порядке. И вообще, сделай милость, не беспокойся так!

Это прозвучало резче, чем мне хотелось, но так, наверное, даже лучше. Я могу сейчас прочитать эмоции Жозефа словно открытую книгу, но не могу прочесть его мысли, так что нужно быть осторожнее. Я знаю, что сейчас он где-то очень далеко – за тысячу километров от меня, а может, и больше, но это не делает его менее опасным.

- Тебе нужно укрытие, – немного помолчав, сказал он.

- Нет.

- Ради всего святого, ты что, не понимаешь, что сейчас на тебя начнется охота?

- Понимаю. Но я тебе уже говорила: я буду распоряжаться своей жизнью сама, как захочу. Без твоего участия.

- Черт тебя побери, да что ты несешь?! Послушай, ты же обещала...

- Нет, это ты меня послушай, Жозеф, – устало сказала я, отстраняясь от новой волны, в которой тревога смешивалась с яростью и чем-то еще, о чем сейчас лучше было не думать. – Я обещала, что обращусь к тебе за помощью, если сочту нужным – и не более того. А если ты запрешь меня где-нибудь в четырех стенах якобы ради моей же безопасности, предупреждаю сразу: я убью или тебя, или себя. Себя-то уж, во всяком случае, точно. Я не буду жить той жизнью, которой ты для меня хочешь. Ты меня понял?

- Господи, Лоренца, ты можешь меня наконец-то выслушать? Я не собираюсь...

Я нажала кнопку отбоя. Экран телефона погас и тут же вспыхнул снова, заполняя тишину металлическими клавесинными переливами. Сбросив звонок, я торопливо открыла список входящих и отправила номер в стоп-лист. Затем, подумав немного, выключила телефон – на всякий случай, завернулась в одеяло и снова уснула.

***

Когда я открыла глаза в следующий раз, за окном был уже ясный день. Часы на стене напротив кровати показывали без четверти два: значит, я проспала почти полсуток.

От слишком долгого сна ломило в висках, но голова работала на удивление ясно – как будто то, что произошло ночью, провело жирную черту между моими мыслями и моими страхами, напрочь отделив одно от другого. Чудесное состояние, хорошо бы ему продлиться подольше.

Вставать с постели пока не хотелось. Я позвонила портье и заказала еду в номер. Минут через пятнадцать вошла горничная с подносом, мысленно напевая «Поцелуй меня снова»<13> – я слышала этот незамысловатый мотив у нее в голове так же отчетливо, как если бы она пела его вслух. Ее звали Милена – Лелла для мужа и Лена для всех остальных, она хотела, чтобы муж повел ее сегодня на концерт Джованотти, но вместо этого он поехал к брату в Казерту, у этого недоумка опять неприятности, как же надоела вся эта семейка, только и делают, что тянут с них с Давиде деньги... Я зажмурилась, чтобы отбросить от себя поток непрошенных знаний из чужой головы, но тут же заставила себя снова открыть глаза. Не хочу, чтобы меня снова спрашивали, все ли со мной в порядке.

Наконец Милена-Лелла-Лена ушла, унеся с собой весь свой ворох семейных огорчений вместе с привязчивой мелодией. По опыту я знала, что скоро это пройдет: еще пару часов, и я перестану цеплять чужие мысли, как собака – шишки репейника на сельской дороге. Просто лучше пока держаться от людей подальше, вот и все.

Поев, я спустилась вниз, выбрав вместо лифта боковую лестницу, которой обычно мало кто пользовался: не хватало только встретить сейчас Хиддинка или кого-нибудь из его семейства. С одной стороны, я жалела, что согласилась не приходить сегодня в театр – времени впереди теперь совсем немного. С другой же, день и так уже пропал зря. Хотя, может быть, и не зря: чтобы привыкнуть к новой жизни, как ни крути, нужна пауза. Какой будет эта новая жизнь – я пока что представляла себе довольно смутно, однако у меня теплилась надежда, что до своего «Милосердия» я все-таки доживу. Я не так беззащитна, как хотелось бы кое-кому думать.

На набережной было тепло – неаполитанский ноябрь еще милосерднее римского, и солнце играло ослепительными бликами на темно-голубой поверхности воды. Послевкусие лабиринта стремительно угасало. От людей, проходящих мимо, все еще несло их мыслями – тревожными, радостными, ленивыми, озабоченными, но все это уже походило на приглушенные голоса соседей за стеной. Хочешь – вслушивайся, хочешь – нет. Я остановилась и оглядела набережную. За последние месяцы я сотни раз клялась себе, что буду внимательно смотреть по сторонам и в конце концов обнаружу свой «хвост», но всякий раз забывала о своих клятвах уже через минуту. Как будто сама мысль об этом была слишком унизительной, чтобы долго удерживаться в памяти.

Зато теперь, кажется, самое время прояснить этот вопрос. Я мысленно пробежалась по пространству вокруг – туристы спешат на паром, отходящий от мола Беверелло, горстка старшеклассниц на ходу обсуждает роман какой-то Джулии с «этим придурком Чиччо», и половина из них втайне не прочь оказаться на месте Джулии, кто-то идет встретиться с другом в кафе на виа Петронио...

Наконец среди этой пестрой смеси я нащупала чье-то пристальное внимание. Не агрессивное, но и не доброжелательное – просто равнодушно-профессиональное. Где-то позади меня на другой стороне улицы, один или два человека – слишком далеко, чтобы сказать наверняка, да, впрочем, это и не важно.

С трудом удержавшись от озорного желания помахать им – или ему – рукой, я развернулась и пошла в сторону Кастель-дель-Ово. Какая разница, куда идти, так почему бы и не туда?

Соленый морской воздух успокаивал, помогая выбросить из головы все ненужное. У фонтана Великанов улица повернула направо, повторяя очертания берега. Навстречу проехал грузовой мотоцикл, нагруженный досками, и запах свежераспиленной древесины мимолетно напомнил дом бабушки в Монтальто Марина: там тоже пахло морем и деревом, нагретым на солнце. На самом деле я уже успела забыть, какое это удовольствие – просто идти куда глаза глядят, без цели, без нужды, чувствуя себя совершенно ничем не связанной.

Я прошла мимо каменной громадины Кастель-дель-Ово, похожей на исполинское доисторическое животное, севшее на мель посреди моря, и пошла дальше вдоль виа Партенопе. Минут через двадцать справа через дорогу показалась узкая полоса пальм городского парка. Миновав бесконечные теннисные корты, начавшиеся за парком, я перебралась через проезжую часть и нырнула наугад в один из переулков между домами, облицованными плиткой из песчаника.

Переулок закончился быстро, уткнувшись в шумную Ривьера-ди-Кьяйя. Куда теперь – направо или налево? Предположим, что налево: в тех местах я, кажется, еще ни разу не бывала. Вскоре улица стала уже и тише, поднимаясь понемногу вверх, и приблизительно после четверти часа блужданий я очутилась на небольшой площади с церковью, за которой виднелись покрытые зеленью холмы.

Усевшись на скамью у церковной ограды, чтобы перевести дух, я от нечего делать пробежалась взглядом по объявлениям с расписаниями месс и занятий в воскресной школе. Судя по ним, церковь называлась Санта-Мария-ди-Пьедигротта. Название показалось знакомым: помню, Радикати как-то рассказывал, что где-то в Пьедигротте есть парк с могилой Вергилия – он даже показал мне его, когда мы ехали внизу по набережной. «Не поверишь, их в Неаполе целых два: один парк Вергилия здесь, другой в Позиллипо, и все их вечно путают», – сказал он, тыча рукой в сторону холмов, возвышающихся за домами. «Зачем такие излишества?» – спросила я. «Неаполитанцы любят себе ни в чем не отказывать. Насчет могилы, конечно, чушь собачья – обычная римская гробница, неизвестно чья, да еще и пустая. Но так даже лучше. Ты знаешь, что в средневековье Вергилия считали колдуном, вроде Мерлина? Предполагается, что он не умер, а просто спит в своей гробнице, где бы она там ни находилась. В общем, занятное местечко».

Я нахмурилась и еще раз посмотрела на холмы за церковью. Похоже, это и есть парк Вергилия – тот, что в Пьедигротте, а не в Позиллипо. Ну что ж, здравствуй, мой учитель, мой пример любимый, черт бы тебя побрал: от одного твоего имени мороз по коже продирает, пусть даже ты в этом ни капли не виноват...

Обозлившись на себя за эту невольную реакцию, я встала со скамьи и решительно двинулась по дороге, поднимающейся в сторону холмов. Раз уж я здесь, то почему бы и не зайти в этот чертов парк? Все равно больше ничего интересного вокруг нет, а возвращаться в отель я пока не хочу.

Пройдя под мостом через неопрятный туннель, щедро исписанный изнутри граффити, я увидела слева от дороги ворота, украшенные двумя невысокими замшелыми колоннами. У входа висела ярко-желтая табличка с перечнем достопримечательностей, свидетельствующая о том, что я не ошиблась: парк Вергилия в Пьедигротте, гробница Вергилия, 70-19 от Р.Х, могила Леопарди, 1798-1827... И вправду занятное местечко, подумала я, толкая незапертую створку решетчатых ворот.

Место действительно оказалось занятным – точнее сказать, на редкость странным. Нижняя часть парка была зажата, словно ущелье, между вздымающимися вверх скалистыми холмами, увитыми ползучим виноградом. Здесь было совершенно безлюдно и для Неаполя прямо-таки противоестественно чисто: ни груд мусора, ни вездесущих граффити на каждом углу. Чем дальше я шла по безупречно выметенным дорожкам, тем сильнее у меня складывалось ощущение, что средневековые байки, о которых говорил Радикати, в здешних местах все еще живы. Иначе как магией эту тишину и чистоту прямо посреди грязного шумного города объяснить было нельзя. Впрочем, все логично: ну кто же в здравом уме рискнет мусорить на могиле колдуна?

Развеселившись от этой мысли, я бодро зашагала по аллее, ведущей вверх – мимо бюста удивительно моложавого Вергилия, чем-то напоминающего нашего друга Лерака, затем мимо толстой квадратной колонны, попирающей место последнего упокоения Леопарди. Дальше пришлось немного сбавить темп: аллея превратилась в лестницу, прорубленную между скал, причем довольно крутую. К счастью, сырые каменные ступени ничем не походили на призрачную лестницу в лабиринте – иначе, пожалуй, я бы повернула назад. Сколько ни бодрись, но некоторые вещи слишком сложно вычеркнуть из памяти.

Наконец лестница вынырнула из каменных тисков ущелья, и у меня захватило дух. Со смотровой площадки открывался фантастический вид на залив. Из моря немыслимой, невозможной в этом мире синевы вырастал двойной силуэт Везувия – изумительно четкий, будто кто-то нарисовал его пером на фоне более светлого неба. Ближе ко мне раскинулось светлое полукольцо города, пытающееся охватить эту синеву с левого края: в предзакатном свете дома казались золотыми, крошечные стекла в окнах сверкали, отражая солнце. У самого подножия холма начиналась темная граница зелени, кое-где испещренной красными пятнами листьев ползучего винограда.

«Прекрасная долина», – некстати всплыли в памяти слова Рене Ружвиль.

Инстинктивно поежившись – впрочем, здесь и впрямь было куда холоднее, чем внизу, – я застегнула пальто и присела на деревянную скамейку. Нет, разумеется, никакая это не долина: это Неаполитанское побережье. Ничего общего с несуществующим лавандовым пейзажем из моего сна.

Хотя, если хорошо подумать, не такой уж он и не существующий. Где-то я уже видела похожие места – не во сне, а наяву, но где и когда? Я раздраженно покачала головой. Можно сколько угодно стучаться в закрытую дверь, но если она закрыта – значит, она закрыта.

Хорошо, тогда подумаем о том, что я знаю наверняка. Самое время: прогулка прочистила мозги и успокоила нервы, так что будь добра, Лоренца, сосредоточься и разложи по полочкам все, что тебе известно. Твой муж заключил сделку: твоя жизнь в обмен на жизнь и свободу Бошана, но теперь Бошан мертв. Это плохо – но, возможно, не настолько плохо, как тебе сейчас представляется. По сути, сейчас ты в том же положении, что и год назад: тебя пытались убить, но благодаря Шульцу и его подручным ты каждый раз успешно выходила сухой из воды, и так продолжалось, пока...

Пока несчастный случай в Антерсельве не позволил инсценировать мою смерть. Что, как выразился Шульц со свойственной ему оскорбительной откровенностью, дало нам всем временную передышку: «Мы же не могли спасать вас вечно». Вполне допускаю, что мой компаньон прав и рано или поздно человек по имени Жиль Амори до меня бы добрался – он по-прежнему хочет моей смерти...

Впрочем, а насколько он ее хочет? Да, он пытался меня убить сразу же после моего побега из Ле-Локля, но когда Жозеф предложил сделку, Амори на нее согласился. Почему?

А потому что моя смерть для него хоть и желательна, но, похоже, отнюдь не является первостепенной задачей. Что логично: пока я не могу его вспомнить и разыскать, я не представляю для него прямой угрозы. Поэтому Амори готов был временно отступиться – при условии, что взамен ему предложат нечто действительно важное. До вчерашнего дня такой важностью для него явно обладал Бошан, но трое полицейских на дороге между Брюгге и Остенде превратили Бошана в решето, так что мы снова вернулись в исходную точку.

Теперь главный вопрос заключается в том, что выгоднее для Амори сейчас: убить меня или снова надавить на Жозефа, чтобы выторговать что-нибудь еще? По сути, оба варианта зависят от того, насколько он верит в мою амнезию. В прошлом году этот человек каким-то образом пришел к выводу – не знаю, верному или нет, – что я начинаю что-то вспоминать. Почему он так решил? Я сделала что-то, что могло навести его на эту мысль? Нужно расспросить Шульца при случае: может быть, он что-нибудь об этом знает...

Или же на самом деле все еще проще: Амори способен почувствовать, что его ищут в лабиринте. И не просто ищут, а вышли на его след. При всей фантастичности этой версии я не вправе ее отметать: кому как не мне знать, что некоторые люди могут отличаться, скажем так, странными способностями. А Жиль Амори, без сомнения, очень странный человек. Такой же странный, как...

Как Жозеф. Пора набраться храбрости и признать очевидное: если тот мужчина, которого я видела на фотографиях в альбоме, действительно Амори, то они с Жозефом очень похожи. Не внешне – хотя определенное внешнее сходство тоже есть, внезапно сообразила я, – а где-то на уровне ощущений, которые я не могу сформулировать. Что-то общее, что-то вроде того, что объединяло меня и Рене Ружвиль – и, видимо, остальных моих «собратьев», как окрестила их Изабель.

Но при этом ни Жозеф, ни Амори ничем не напоминают меня или Рене. Они другие: так же отличающиеся от нормальных людей, как и мы, но другие. Самое странное, что, кажется, я встречала еще кого-то, кто похож на них обоих – в очень слабой степени, но похож. Вспомнить бы только, кто же это был...

Впрочем, нет: это, наверное, уже слишком. Все эти вечные поиски сходства – моя личная идея фикс: даже Ролан временами до дрожи напоминает мне Джулиано, а иногда и меня саму, хотя мы не кровная родня... Нет, Лоренца, лучше сосредоточься и вернись к реальности. А реальность такова: если Амори считает, что я что-то вспомнила или вот-вот вспомню, то моя жизнь теперь не стоит и ломаного гроша. И это придется принять как факт.

Другое дело, если он решит, что с отправкой меня на тот свет можно и подождать. В таком случае, надо понимать, вскоре Жозефу снова озвучат цену. Вопрос в том, сможет ли Жозеф ее заплатить. Да и захочет ли? Он не любит, когда ему диктуют условия: в деле Бошана он пошел на уступки, но это еще не значит, что он пойдет на них снова. Вполне возможно, Жозеф просто откажется от сделки. Или, того хуже, все-таки попытается упрятать меня в какое-нибудь безопасное, с его точки зрения, место. Я предупредила его, чем это закончится; вся загвоздка в том, воспринял ли он мое предупреждение всерьез.

Собрав силы, я попробовала мысленно прощупать, есть ли сейчас в парке кто-нибудь из моей охраны, но эффект лабиринта уже угас окончательно. Впрочем, я и без ясновидения знаю, что мой «хвост» где-то поблизости – где же еще ему быть... Не уверена, смогут ли люди Жозефа защитить меня от Амори, но в том, что они способны в любой момент скрутить меня и доставить в какой-нибудь условный Ле-Локль, можно даже не сомневаться. Ну что ж, если так, то придется защищаться любыми средствами. И, видит бог, на этот раз я не остановлюсь ни перед чем.

С другой стороны, возможно, до этого дело и не дойдет: Жозеф неплохо меня знает и, прежде чем пойти ва-банк, может попытаться еще раз решить дело миром – так, как ему это представляется. В таком случае он либо появится здесь сам, либо придумает что-нибудь еще, поэтому нужно быть начеку. При должной доле везения я смогу потянуть время, и, если только Амори не захочет поторопить события, сумею дожить до премьеры своего «Милосердия». Рассчитывать на большее в сложившейся ситуации было бы глупо.

Занятая этими невеселыми мыслями, я просидела на скамье, пока не начало смеркаться. Затем со вздохом встала и начала спускаться по скалистой лестнице вниз.

***

Примечания

<1>. Ибо Ты всегда со мною; жезл Твой и посох Твой утешают меня...

<2>. Вот и настал час, Вителлия, испытать твою стойкость...

<3>. Избавь души всех верных...

<4>. Смотри под ноги, Кассандра, ты можешь упасть, как упал я на поле...

<5>. От адских мук и бездонного озера...

<6>. Страх смерти не лишит меня мужества...

<7>. Теперь судьба не разделяет нас.

<8>. Играй на волшебной флейте, она поможет нам пройти наш путь...

<9>. Под покровительством силы музыки с радостью идем мы сквозь тьму смертной ночи...

<10>. Женщина, которая не страшится ни ночи, ни смерти, достойна принять посвящение.

<11>. Пусть твоя флейта защитит нас от водных потоков...

<12>. Лоренца перечисляет испытания, которым подвергаются герои «Волшебной флейты»: испытание молчанием, испытание разлукой, испытание огнем и водой.

<13>. Популярная в конце 2000-х годов песня итальянского поп-певца Джованотти (настоящее имя – Лоренцо Керубини).