12.1. Joys of freedom

Dejanira:

Joys of freedom, joys of pow'r,

Wait upon the coming hour

And court thee to be blest.

Iole:

What heav'nly-pleasing sounds I hear,

How sweet they steal upon my ear

And charm my soul to rest!

G.F. Handel, „Hercules" (London, 1745)

***

От кого: sarastro@mac.hush.com  Кому: lohengrin@hushmail.com Тема: (Без темы) Вс, 07 фев 2010, 22:48

Любовь моя, я не забывал тебя ни на минуту, да и как я могу забыть, если твое лицо постоянно стоит у меня перед глазами? Мы не виделись уже семнадцать дней, мне не нужен календарь, чтобы это подсчитать. Я видел интервью из Дрездена: ты выглядишь совсем измученной; стоит ли так себя загонять? Знаю, ты скажешь, что стоит, но прошу тебя, пожалей себя хоть немного.

Все эти дни я борюсь с искушением набрать твой номер. Я понимаю, что это бессмысленно: в своем обычном состоянии ты сбросишь звонок или наговоришь мне резкостей, от которых будет больно нам обоим. Но что бы там ни было, не вини себя. Я люблю тебя и буду любить, какой бы ты ни была.

Если мне повезет, во время какого-нибудь из твоих озарений ты вспомнишь об этом почтовом ящике и прочтешь мое письмо. Да, я знаю, ты забудешь о нем уже через минуту и решишь, что просто замечталась, отключившись на время от реальности – ты всегда так думаешь. Но еще я знаю, что после этого у тебя останется ощущение непонятной, беспричинной радости: ты ведь сама мне об этом говорила. Если это правда, значит, эта минута пройдет не зря, не так ли?

Впрочем, даже если этого не случится, мы прочтем его вместе в Антерсельве. Mon enfant chéri, осталась неделя, всего неделя до того дня, когда мы увидимся снова, ты понимаешь это? Я сам не могу в это поверить: неужели наконец-то закончатся эти бессмысленные пустые дни?..

***

От кого: somini_j@mac.hush.com  Кому: lohengrin@gmail.com Re[2]: (Без темы) Пн, 08 фев 2010, 13:20

Re:<...>

Лоренца, этот спор бесполезен. Я не отзову твою охрану – это не обсуждается.

---------

Sincerely, Joseph Somini.

***

Неаполь, вторая половина октября 2010 года

Перебраться в Неаполь из Руана в середине осени было все равно что хлебнуть горячего пунша в промозглый день. Первые дни я бродила по улицам ошалевшая, не в силах поверить, что мне больше не нужно надевать пальто в середине октября. Ухо, привыкшее к французской речи, с изумлением вслушивалось в смесь итальянского и диалекта, временами едва отличая один от другого из-за местного выговора.

Легкость путешественника, вернувшаяся еще в Руане, переплеталась с приятным чувством узнавания. Я бывала здесь – в детстве и, кажется, раз или два в последние годы, о которых я по-прежнему мало что помню. Мне нравился этот город – неряшливый, безалаберный и бесконечно обаятельный. Гуляя по виа Толедо или по Вилла Коммунале, я вспоминала, как приезжала сюда с дядей и братьями, когда мне было лет десять, и позже, уже подростком, увязавшись несколько раз за Джулиано, который целый год был по уши влюблен в девицу из Неаполя – Мария Грация, я даже помню, как ее звали. Все эти воспоминания вставали перед глазами без труда – четкие, как цветные фотографии в семейном альбоме. Но иногда, забредя в какой-нибудь квартал в окрестностях пьяцца Гарибальди или на набережную в Мерджеллине, я с удивлением понимала, что эти места мне тоже знакомы. Однако вспомнить, когда и зачем я здесь бывала, мне так ни разу и не удалось.

Это огорчало – словно капелька горечи в бокале фруктового пунша, но грусть быстро растворялась в расслабленной неаполитанской атмосфере. По контракту мне полагалось приступить к своим обязанностям двадцатого октября – я прилетела четырнадцатого, не в силах больше сидеть на чемоданах. Я поселилась в отеле на Назарио Сауро и первые несколько дней просыпалась рано утром с ощущением, что уже полдень – я совсем забыла, что есть на свете места, где в октябре нужно опускать жалюзи, спасаясь от солнца. С утра море за окном было серебристо-белым, почти молочным, затем оно темнело, набираясь красок от окружающего мира, и к тому времени, когда я выходила из отеля, уже сияло всеми оттенками синевы, сливаясь с горизонтом, украшенным слева двугорбым Везувием.

Пройдя немного по набережной, я поднималась вверх вдоль садов Молозильо к пьяцца дель Плебисчито, шла мимо бесконечного Палаццо-Реале с его мраморными королями, спесиво поглядывавших на прохожих из своих ниш, и останавливалась, завидев за углом фасад Сан-Карло. Полюбовавшись им издали, словно ребенок, послушно оставляющий пирожное на сладкое, я отправлялась бродить по улицам дальше. Мне было все равно куда идти – куда бы я ни шла, в ушах у меня звучало венское «Милосердие», которым я дирижировала в прошлом году: что-что, а уж его-то я помнила прекрасно. Год назад я была им довольна, сейчас оно казалось мне настолько бесцветным и по-ученически подражательским, что я готова была в ужасе схватиться за голову: как в Вене, моей Вене могли такому аплодировать вместо того, чтобы сразу прогнать меня взашей?

Однако вскоре безалаберная безмятежность Неаполя умеряла это самобичевание. Венское «Милосердие» было плохо – плохо, но не безнадежно, и кое-что из него, пожалуй, даже стоит сохранить. Я присаживалась за столик первого попавшегося уличного бара, заказывала очередную чашку ристретто, наплевав на все рекомендации доктора Нантея («После стольких coffee – наконец-то caffè!» – как гласил огромный рекламный баннер в аэропорту, приветствовавший пассажиров сразу у выхода), и в сотый раз проводила внутреннюю ревизию. Дуэт Анния и Сервилии в его «венском» виде мне нравился, хоры тоже были неплохи, за исключением финального, который ни к черту не годился – может быть, из-за того, что меня до зубовного скрежета бесил слащавый оптимизм концовки, состряпанной Метастазио. Впрочем, подозреваю, Моцарта он раздражал не меньше – черт возьми, да кто вообще в здравом уме безропотно проглотит такую чушь?! – но хор прописан великолепно, и это придется принять как факт. Умудрился ли Вольфганг Амадей хоть на секунду поверить в идиотическое всепрощение Тита или же это тонкая издевка, которую так и не смогли уловить Леопольд и его чванная дура-жена<2>?

Не в состоянии разрешить для себя этот вопрос, я отправлялась бродить по городу дальше. От выпитого кофе шумело в ушах. Мысли, так и не сформулированные до конца, оседали в голове, обещая постепенно выкристаллизоваться в нечто более конкретное – я не мешала им, по опыту зная, что торопить этот процесс бесполезно. «Не пытайтесь ломиться в закрытую дверь», – говорил мне когда-то доктор Веллер в Монтре. «Любые двери рано или поздно открываются», – сказала женщина-психотерапевт по имени Изабель, когда мы разговаривали в последний раз по видеосвязи.

Странно, но иногда беседы с ней мне даже нравились. «Если вы не захотите обсуждать какую-нибудь тему, просто скажите «нет», и мы не будем к ней возвращаться». Не то чтобы я нуждалась в подобном позволении, но это были хотя бы четко оговоренные правила игры – а такими милостями меня жизнь баловала нечасто. Жозеф прислал сообщение на второй день после моего приезда в Неаполь – логин в скайпе и имя: «Изабель», и больше ни слова. Отчего-то эта краткость меня разозлила, и я не стала ему отвечать, однако тем же вечером открыла скайп, нашла нужный логин и послала запрос на добавление в список контактов. Как бы мы ни относились друг к другу, брать свое слово назад я не собираюсь.

У Изабель был спокойный низкий голос и приятное лицо, по которому сложно было определить возраст – может быть, лет сорок, а может быть, хорошо ухоженные пятьдесят. Поначалу мне чудилась в этом лице какая-то странность, которую я никак не могла уловить, но со временем я сообразила, что дело в мимике: левая половина лица у нее была менее подвижной, чем правая. Как-то раз она наклонилась, чтобы поправить волосы, свет от настольной лампы упал на левую скулу, и я увидела рубец от шрама – сгладившийся, почти незаметный под тщательно наложенной косметикой.

Мне хотелось спросить, откуда он у нее, но я прикусила язык, оставив этот вопрос про запас – на случай, если мне самой придется отбиваться от бестактных вопросов. Как бы то ни было, этот камень за пазухой до сих пор не пригодился. Вопросов Изабель задавала много, но все они касались или каких-то случаев из детства – естественно, тех, которые я способна была вспомнить, – или моей работы. «Я расспрашиваю вас, чтобы понять, как работает ваш мозг. Пока я этого не пойму, я не смогу вам ничего предложить». Это звучало разумно, так что спорить тут было не о чем.

Впрочем, вскоре у меня появились совсем другие заботы. Семнадцатого числа в Неаполь нагрянул Хиддинк, привезя с собой чемодан эскизов и свое удивительное семейство – угрюмую голландку-художницу Пим, чью фамилию я никак не могла произнести правильно, и Марчелло Бонфанти, милейшего профессора итальянской литературы из Ла Сапиенцы. Мы оказались соседями – супружеская троица поселилась в моем же отеле, заняв роскошный люкс несколькими этажами выше, и довольно скоро я привыкла, что Хиддинк может постучаться в мою дверь в любое время дня и ночи, фонтанируя идеями – порой кошмарными, порой совершенно восхитительными, но в любом случае целиком и полностью безумными.

В один из дней – еще до того, как я приступила к оркестровым репетициям, – он заявился ко мне в половине седьмого утра со стопкой нотных листов, распечатанных на принтере. Протерев заспанные глаза, я посмотрела на первую страницу – «Benedictus»<3> из моцартовской мессы до минор.

- Ну и что? – хмуро осведомилась я, не понимая, к чему этот ранний визит.

Хиддинк простер вперед руку в величественном жесте – совсем как Тит в сцене на Форуме в первом акте.

- «Пусть это золото послужит искупленьем страданий, что преследуют несчастных, – пропел он, непостижимым образом превращая свою курносую физиономию в гордый лик римского императора. – Сие, о римляне, и станет моим храмом!» – И вместо продолжения триумфально потряс партитурой прямо перед моим носом: – Теперь понятно?

Я снова перевела взгляд на страницу и расхохоталась.

- Тимми, да вы совсем свихнулись!

Императорский лик скривился, вернувшись к привычной мине шута.

- Только не ври, что тебе нравится это дурацкое «Берегите, боги-хранители!». В начале сцены оно еще туда-сюда, но повторять его дважды – это уже, как у вас тут говорят, ни к небу, ни к земле<4>.

- Слушайте, если бы мне пришлось писать двухактную оперу всего за три недели, я бы его не то что два – двадцать раз повторила.

- Хвала богам, у нас с тобой с временем чуть получше, чем у бедняги Амадея. Какого хрена, детка: это его же собственная месса! Будь у него возможность, он написал бы второй хвалебный хор не хуже этой штуки, – Хиддинк сунул мне в руки партитуру, – а не дублировал один и тот же кусок, как студент-недоучка!

Я устало плюхнулась в кресло и начала перелистывать страницы.

- Ну хорошо, предположим, что я тоже сошла с ума... «Benedictus» вместо вторых «Богов-хранителей» – да почему бы и нет, черт возьми! Для баса есть Публий, для альта – Секст, сопрано можно отдать Сервилии – и это будет логично, но скажите мне во имя всех богов на свете: откуда мы возьмем второго тенора? Не может же Тит распевать похвалы самому себе!

- Конечно, не может. Этот klootzak<5> умел вести себя на публике. Поищи среди хористов – у нас на сцене целая толпа ликующих идиотов. Пускай сыграет роль vox populi, для Тита это будет отличная картинка на камеру. А если не найдешь никого подходящего, пригласим со стороны.

- Тимми, – сказала я, улыбаясь и кладя распечатанные листки себе на стол, – вы же понимаете, что вас за это распнут? А вместе с вами и меня заодно.

- Тебе будет полезно. Детка, у нас только одна жизнь: ты уверена, что хочешь провести ее пережевывая жвачку, которую жевали до тебя уже тысячу раз?

Он был прав – он вообще довольно часто оказывался прав. Иногда Хиддинк парадоксальным образом напоминал мне Джулиано: временами он бывал настолько невыносим, что его хотелось прикончить на месте, но у меня никогда не поднялась бы на это рука. С ним, как с Джулиано, можно было ругаться, переходя на крик, а затем, вволю наоравшись, мирно продолжать разговор как ни в чем не бывало. Мне нравилась придуманная им концепция: Тит, лощеный политикан в костюме от Армани, демагог с идеально отполированной голливудской улыбкой, по совету своей пиар-службы берет под опеку двоих подростков из лагеря для беженцев – Секста и Сервилию. При таких раскладах предательство повзрослевшего Секста начинало представать в совершенно ином свете.

Переругиваясь и споря, мы перекраивали партитуру, меняя местами номера и беспощадно сокращая затянутые зюсмайеровские<6> речитативы – для немногих оставшихся я после долгой борьбы отвоевала клавесинный аккомпанемент, хотя Хиддинк настаивал на фортепиано («Детка, если в итоге выйдет дерьмово, это будет только твоя ответственность» – «Да ради бога, Тимми!..»). Несмотря на всю свою вздорность этот смешной человечек в кришнаитском балахоне обладал неоспоримым достоинством: он умел слушать. Ради этого можно было стерпеть многое – и несвоевременные визиты, и самовлюбленность, местами граничившую с манией величия, и даже обращение «детка».

Порой у меня возникало ощущение, что «Милосердие» и Хиддинк – куда лучшая психотерапия, чем любые сеансы с Изабель или с кем угодно. Я больше не теряла над собой контроль, не впадала ни в панику, ни в ярость – я была занята своим делом. Воспоминания о пожаре и разговоре в маленьком парке возле аббатства Сент-Уэн никуда не исчезли, но сейчас я уже могла воспринимать их более трезво. Если я буду держать себя в руках, этого больше не повторится. А держать себя в руках я могу – в этом я уже убедилась. Иногда ближе к ночи, когда я возвращалась из театра и падала в постель, ненужные мысли возвращались снова, но усталость быстро брала свое, и я проваливалась в сон.

Как обычно, я не помнила большую часть того, что мне снилось. Осмысленных и четких видений, вроде потусторонней поездки в фургоне фермера с маленьким Мишелем, больше не было – и слава богу. Временами мне снились зал и оркестровая яма – в Сан-Карло или в венской Штаатсопер, иногда они смешивались, перетекая один в другой, как это бывает во сне. В этих обрывочных снах я всегда видела себя со стороны: себя-прежнюю, с длинными волосами и отрешенным взглядом, как на фотографии, стоявшей на столе в кабинете Жозефа в Ле-Локле. Еще мне почему-то снились руки – не руки музыканта со смычком или порхающие над клавишами, а просто мужские руки, с крепкой кистью, с длинными смуглыми пальцами. Я видела их почти каждую ночь: иногда они были сжаты в кулаки, но чаще перебирали в пальцах какой-то маленький блестящий предмет – так теребят машинально во время разговора ключи от машины или еще что-нибудь, попавшееся под руку.

Я не могла понять, что это за предмет, и меня это беспокоило. Однако вскоре в сон врывалась мелодия будильника – хор о любимце богов, запись с Хогвудом, лучшая из всех существующих, – и я просыпалась, отбросив все тревоги, как будто, подобно императору Титу, была вправе ожидать от небес особого к себе отношения.

Надо сказать, пока что небеса не скупились – настолько, что подчас я всерьез задумывалась: уж не бросить ли мне с мола Беверелло в море кольцо, чтобы отвести беду, как это сделал какой-то чересчур удачливый греческий царь? У меня был Секст – лучший Секст из всех, о которых можно было только мечтать. Анна Хаммарстранд, великолепное шведское меццо – тот самый Кир, так поразивший меня в Сент-Эсташе месяц назад! – творила со своей партией чудеса. Хаммарстранд было слегка за тридцать: у нее была чуть полноватая фигура, вьющиеся светлые волосы и простоватое лицо в бледных веснушках, моментально преображавшееся, стоило ей запеть. Слушая, как она репетирует «Иду, но ты, любовь моя...» или сцену перед горящим Капитолием, я вспоминала, как просила небеса дать мне шанс снова поработать с такими голосами. И вот мои молитвы услышаны – интересно, что бы сказал на это его черепашье преосвященство монсеньор Делапорт?

Следующим подарком небес был приезд Радикати. Завидев в одно прекрасное утро могучую фигуру в проеме арки у артистического подъезда, куда я собралась заходить, я не сдержалась и бросилась к нему на шею.

- Черт, я боялась, что ты откажешься! – со смехом выдохнула я, когда наконец высвободилась из его медвежьих объятий.

- Почему? – совершенно серьезным тоном спросил Радикати. – Не такая уж маленькая роль, если на то пошло. Ну и к тому же я люблю развлекаться. Говорят, ты поладила с этим сумасшедшим кришнаитом?

- Аннибале, он знает, что делает. Но да, ты прав: он действительно сумасшедший. – Я снова рассмеялась: – Представь себе, еще более сумасшедший, чем я!

- Не недооценивай себя, – Радикати все так же серьезно покачал головой, словно не задумываясь над двусмысленностью этой фразы. – Кстати, мне понравилась эта ваша шутка с мессой. Я как раз пел ее на позапрошлой неделе – в Милане, с Ди Марко и Хартцем... Ди Марко, между прочим, передает тебе привет.

Я с благодарностью кивнула. Джулио Ди Марко – отличный тенор, и если бы он не был занят по горло до самого Рождества, он пел бы у нас Тита. С другой стороны, предъявлять судьбе претензии было грешно: венецианец Дзампьери, которому в конце концов досталась эта партия, хоть и уступал Ди Марко, но не настолько, чтобы с этим невозможно было смириться. В конце концов, нельзя же получать от жизни все, чего хочешь!

Зато Радикати оказался практически идеальным Публием. Своей небольшой и, прямо скажем, довольно бесцветной роли военного министра при Тите он придавал столько достоинства и одновременно ощущения исходившей от него скрытой опасности, что временами я просто диву давалась: каким образом такой мягкий и добродушный человек умудряется выглядеть так угрожающе?

- В мире полным-полно мудаков, – объяснил мне как-то Радикати, когда мы с ним гуляли по римскому амфитеатру в Поццуоли. – Знаешь, вроде тех, кто бьет женщин или похищает детей, или даже просто подрезает тебя на повороте, потому что считает, что он на дороге один, а твоя жизнь ничего не значит. Когда мне нужно разозлиться, я просто вспоминаю об этих типах – так оно и получается.

В то утро я почему-то оказалась свободна, и Радикати вытащил меня на прогулку по окрестностям Неаполя. Заботливый по природе, он, похоже, вбил себе в голову, что после того, что случилось в Антерсельве, я нуждаюсь в особом присмотре и попечении. Впрочем, проявлялось это настолько деликатно, что протестовать было даже неловко. Его общество здорово успокаивало, поэтому я без возражений составляла ему компанию, когда он приглашал меня в очередную экспедицию по достопримечательностям.

К этим походам, как и ко всему остальному, Радикати подходил с большой основательностью. Вот и сейчас он, сосредоточенно хмурясь, изучал огромный стенд со схемой устройства амфитеатра, время от времени сверяясь с туристическим буклетом, зажатом в огромной ручище. Глядя на его насупленное лицо, я опять вспомнила о наших репетициях.

- Твой Публий выглядит так, будто сразу после смерти Тита двинет войска на Палатин и захватит власть сам, не успеет и занавес упасть.

- А, ну да, вы с Хиддинком все-таки решили прикончить его величество, – отозвался Радикати, продолжая листать путеводитель. – Кстати, почему?

- «Прервите жизнь мою, о боги, коль перестану я о благе Рима печься!» – пропела я в ответ строчку из финала. – Бойтесь своих желаний, как говорится. Думаешь, Тит и в самом деле заботился о благе Рима?

- Я думаю, что Тит был тоже мудак. Ты знаешь, что это он разрушил Иерусалимский храм, перерезав почти миллион человек народу по всей Иудее? Но Светонию больше нравилось писать про это паршивое золото<7>, которое он отдал кампанцам – хотя на самом деле все деньги взяли из наследства тех, кто погиб при извержении Везувия.

- Всегда приятно поговорить с образованным человеком... Да, ты прав: Тит был лицемерной скотиной, и мне нисколько его не жаль. Впрочем, он ведь и продержался всего пару лет – если я еще хоть что-то помню из того, чему нас учили в лицее?

- Ну да, два года и два месяца, – Радикати посмотрел на меня с осторожным интересом. – Послушай, ты не обижайся, если я сейчас скажу что-нибудь не то, но я просто хотел спросить... – он замялся.

- Правда ли то, что я потеряла память?

Он виновато кивнул.

- Да, правда. Отчасти. – Я уселась на кусок колонны, валявшийся посреди арены, и уставилась на чаек, обсевших пустые каменные трибуны амфитеатра. – Я почти не помню последние два года, Анни́. Помню только то, что касается музыки – нашего «Дон Карлоса», например, или «Тоску», которая была у меня в Бастилии. А остальное... – я махнула рукой. – Все как в тумане. Будто кто-то взял ластик и стер из моей жизни целые куски.

- А почему так? – робко спросил он.

- Не знаю. Никто не знает. – Я повернула голову к Радикати: вид у него был настолько смущенный и несчастный, что мне захотелось его утешить. – Не переживай, рано или поздно все восстановится. По крайней мере, мне так говорят.

- Прости, что завел этот разговор, – сокрушенно произнес Радикати. – Не нужно мне было так...

- Успокойся, это не такая уж страшная тайна. Да и, в конце концов, мы ведь с тобой друзья! Вот если бы об этом узнали посторонние, мне было бы неприятно... – Прервавшись, я усмехнулась: – Хотя, думаю, об этом и так все болтают, не так ли?

Радикати вздохнул.

- Ну, в общем, да. Сейчас, правда, уже реже – ты ведь ведешь себя абсолютно как раньше. Если ничего не знать, так никогда в жизни не догадаешься. Как по мне, ты вообще ни капли не изменилась – разве что волосы теперь совсем короткие. Хотя мне лично нравится, и даже очень, – утешающе добавил он.

Я рассмеялась.

- Смотри, чтобы Генриетта об этом не узнала!

- Я хочу сделать ей предложение, – серьезно сказал Радикати. – На Рождество, когда мы встретимся в Турине. Если решусь, конечно.

- Что значит – «если решусь»?

- Ты думаешь, она действительно согласится?

- Аннибале, ты дурак. Какая женщина способна тебе отказать? Ты же один из самых милых людей на свете!

- Да ну тебя... – он тоже засмеялся, но уже с явным облегчением.

Обойдя несколько раз развалины амфитеатра вдоль и поперек, мы поехали к Сольфатаре, но вход к вулкану был в тот день закрыт. Расстроившись, Радикати предложил съездить в Кумы или к озеру Аверно. Я отказалась: дело уже шло к двум часам дня, а к пяти я собиралась снова заехать в театр, а затем пораньше лечь спать. В итоге мы вернулись в Поццуоли, наскоро осмотрели остатки храма Сераписа («Какой, к черту, храм, это был обычный городской рынок!» – ворчал Радикати) и сели обедать на открытой террасе пиццерии неподалеку.

Погода начинала портиться. Устроившись спиной к ветру, дувшему с моря, я закурила, разглядывая колонны, торчащие из земли на месте не то храма, не то рынка – точно такие же, какие можно в изобилии найти в Риме на Форуме или возле театра Марцелла, или, в сущности, где угодно. Впервые за все это время мне пришло в голову, что на самом деле до Рима отсюда всего полтора часа езды: если я захочу, любой экспресс, отходящий от Наполи-Чентрале, в два счета довезет меня до Термини, и еще через каких-то полчаса я уже буду дома, на виа Каландрелли.

В последний раз я приезжала туда прошлым летом – мне рассказывал об этом Ролан. Сама я ничего подобного не помню. Почему в моей памяти столько пробелов? За последние полтора месяца я несколько раз пыталась составить хронологию собственных воспоминаний: усаживалась за стол с фломастером и листком бумаги и тщательно выписывала, что я помню, а что нет. Мне казалось, начало этих пробелов должно совпадать с моим знакомством с Жозефом – но нет, судя по этим выкладкам, все началось еще раньше. Я знаю, например, что позапрошлой весной, в мае, я ездила с Джулиано в Монте-Карло, а потом мы еще несколько дней катались по Французской Ривьере – от этой поездки осталась масса фотографий: Ницца, Канны, Валлорис и еще куча каких-то городков в Приморских Альпах. После этого я поехала к Ролану в Сен-Клу, прогостила у него еще около недели, и эту неделю я помню, а путешествие по Ривьере – нет.

С другой стороны, наверное, я слишком многого хочу. Всего полтора месяца назад я не помнила о себе ровным счетом ничего. А теперь, если верить Радикати, никто и не заподозрит, что со мной что-то не так – если, конечно, дело будет касаться только музыки... Разозлившись от этих мыслей, я ткнула окурком в мокрую салфетку на дне пепельницы и придвинула к себе тарелку. Радикати, сидевший напротив, медленно поглощал спагеттини с морскими гребешками, сосредоточенно листая что-то в телефоне.

- Дочитываешь Светония? – спросила я.

- Нет. Ищу кольцо.

- Всевластья или нибелунга?

- Для Генриетты, – спокойно ответил Радикати. – У нас в семье есть помолвочное кольцо, – пояснил он, наконец подняв голову от телефона, – то, которое еще дед подарил нашей бабушке. Но мама отдала его моему брату, когда он делал предложение. Ромоло старше меня, так что он успел первым.

Я закусила губу, пытаясь не рассмеяться. Не помню, знала ли я раньше, как зовут брата Радикати, но, похоже, античная история была в этом семействе фамильным увлечением<8>. Чтобы замаскировать этот приступ неуместного веселья, я наклонилась над тарелкой и начала тщательно вытирать руки салфеткой, затем потянулась через стол:

- Дашь посмотреть?

Радикати пододвинул ко мне телефон.

- Вот эти, вроде, выглядят неплохо, – с некоторым сомнением произнес он, тыча пальцем в каталог «Дамиани». – По крайней мере, мне так кажется... А, черт, все равно я в этом ничего не понимаю! Знаешь, в первый раз в жизни выбираю для кого-то кольцо: сроду бы не подумал, что это так сложно!

- Послушай, на самом деле можно обойтись и без него, – успокаивающе сказала я, наматывая на вилку тальятелле. – Не хочу остужать твой романтический порыв, но, по-моему, все эти помолвочные церемонии – давным-давно уже прошлый век!

- Ну, я, наверное, старомодный тип... Понимаешь, мне хотелось бы сделать ей приятное. С другой стороны, если я выберу кольцо и окажется, что такие уже не носят или оно выглядит как-нибудь по-дурацки...

- Выбери что-нибудь из классики. Она еще никого не подводила.

- А что здесь называется классикой?

Я со вздохом отставила тарелку, взяла у Радикати телефон и пролистала каталог немного вниз.

- Вот эти тонкие? – удивился он.

- Когда дело дойдет до обручальных, выберешь потолще.

- Если только оно до него дойдет, – подавленно заметил Радикати.

- Анни́, ради всего святого!..

- Хорошо-хорошо, молчу, только не злись.

Он погрузился в изучение страницы. Я доела свои тальятелле и попросила официантку принести кофе. Кофе здесь оказался еще крепче, чем в Неаполе: не прошло и минуты, как в висках предостерегающе застучало.

- О, посмотри-ка! – воскликнул Радикати.

Он протянул мне телефон, демонстрируя перстень из розового золота с довольно крупным аквамарином в оправе с зубцами, смахивающей на корону.

- Что скажешь? – с сияющим видом спросил он.

- Ну... неплохо, – дипломатично пробормотала я, массируя ноющие виски. – Хотя, если честно, не совсем из тех вещей, которые принято дарить на помолвку...

- Не в этом дело! – Радикати покачал головой, расплывшись в улыбке, как будто сейчас ему предстояло объяснить мне самую естественную на свете вещь. – Генриетта пела Анжелику в «Роланде» Люлли – в Антверпене, в прошлом году, когда мы с ней только познакомились. Так вот: в той постановке у нее было почти такое же кольцо – волшебное, ну, ты же знаешь, в таких сюжетах куча всяких волшебных вещей...

Я вспомнила Генриетту ван Клееф – энергичную голландку-сопрано с копной кудрявых натурально-рыжих волос: не блекло-рыжеватых, как у Радикати, а цвета ярко начищенной меди. Интересно, какие у них будут дети, машинально пронеслось у меня в голове. Еще раз посмотрев на перстень, я перелистнула галерею назад: тонкие платиновые кольца, выстроившиеся аккуратными рядами, сразу показались удручающе заурядными по сравнению с этим полуварварским великолепием.

- Знаешь, ты прав, – решительно сказала я, возвращая Радикати телефон. – К черту классику. Да здравствует барокко!

- А что делать с размером? – тут же забеспокоился он. – Что они вообще означают, все эти цифры? Какой у нее может быть размер?

Я с сожалением покачала головой.

- Вот тут я тебе ничем не могу помочь. – В висках стучало все сильнее: черт бы побрал этот кофе, в Неаполе за завтраком я уже выпила две чашки, нужно было на этом и остановиться... – Хотя их можно сузить или расширить, если что-то не подойдет... По-моему, это не так уж сложно.

- Правда? – с надеждой спросил Радикати.

Я молча кивнула, не рискуя продолжать разговор. Собственный голос мерзко отдавался в ушах. Доктор Нантей предупреждал, чтобы я не расслаблялась, но в Неаполе я махнула на все рукой и временами даже забывала принимать таблетки, которые он мне прописал. И вот теперь пришла пора расплачиваться. Я инстинктивно прикрыла глаза. Под закрытыми веками вспыхивали светящиеся пятна – словно платиновый блеск колец, которые мы только что рассматривали с Радикати, намертво отпечатался на сетчатке.

- Что с тобой?

Поморщившись, я открыла глаза. Радикати встревоженно смотрел на меня.

- Все в порядке, Анни́. Который час?

- Половина четвертого. Голова болит?

- Да нет, просто устала немного. – Меньше всего мне хотелось, чтобы по Сан-Карло поползли слухи о том, что со мной что-то не так. Радикати мне друг, он меня не выдаст, но лучший способ не разболтать чей-то секрет – это вообще его не знать... – Послушай, давай, пожалуй, возвращаться. Бог его знает, какие тут могут быть пробки, а дело уже к вечеру.

Радикати не стал возражать. Доковыляв до машины, припаркованной у набережной, я забралась на переднее сиденье и откинула голову на спинку кресла. Может, если меньше шевелить головой, будет легче. Главное, вести себя так, будто ничего не происходит: не хвататься за виски, поддерживать разговор и вообще делать вид, что со мной все в порядке.

К сожалению, это было легче сказать, чем сделать.

- Где ты раздобыл эту «панду»? – собравшись, наконец, с силами, спросила я у Радикати, когда мы выезжали из Поццуоли на прибрежную трассу. – Взял в прокате?

- Нет, это моя. Перегнал ее из Турина. Восемь часов езды, что тут ехать!

Ну да, конечно, подумала я, вспомнив, что Радикати – не меньший любитель крутить баранку, чем мои братья. Сама бы я в жизни не рискнула вести машину восемьсот километров с лишним. Хотя всего девять месяцев назад я спокойно проехала от Вены до Антерсельвы – если, конечно, предположить, что за рулем была именно я...

Продолжать беседу не было сил. Отвернувшись к окну, я уставилась на бледно-голубую полоску моря, мелькавшую за деревьями. Небо стремительно заполнялось тучами, которые ветер гнал откуда-то из-за Мизено, и голубой цвет на глазах серел, приобретая свинцово-серебристый оттенок. Я снова закрыла глаза. Свинец, платина, серебро. Холодные сверкающие пятна под закрытыми веками сияли все ярче: наверное, так блестел на солнце снег на Кронплатце, когда я летела вниз сквозь искрящуюся белую пыль. Ne absorbeat eas tartarus, ne cadant in obscurum<9>... Нет, я никуда сейчас не падаю, я сижу на своем месте, подо мной плотная обивка кресла, на плечо справа давит ремень безопасности – я чувствую его скользкую ткань на коже, выше выреза пуловера. Одна из тех штук, которые как-то посоветовала Изабель: «Если реальность от вас уплывает, попробуйте за нее уцепиться». Не уверена, что это сработает с лабиринтом, но для случаев, когда тебя укачивает в машине от начинающейся мигрени – способ что надо.

Итак, холод, блеск, платина. Или свинец. Или серебро. Что-то мелькнуло у меня в голове, когда я разглядывала кольца на сайте «Дамиани». Я должна была что-то вспомнить – что-то связанное с этим металлическим блеском. Точнее, даже не вспомнить, а связать воедино что-то, что я помню и так. Проклятье, если бы еще не стучало так в висках... Ладно, все это можно пережить. Начнем сначала: кольцо для Генриетты, холодный блеск металла, телефон, зажатый в могучей руке Радикати...

Рука. Руки. Дурнота, начавшаяся еще в пиццерии в Поццуоли, от волнения подкатила к горлу жгучим комом.

- Анни́, остановись!..

Едва дождавшись, пока он притормозит у обочины, я рывком отстегнула ремень и выскочила из машины. Резкий ветер, ударивший со стороны моря, едва не сшиб меня с ног.

- Что случилось? Лоренца, ты что?

Я наклонилась над парапетом, отделявшим пешеходную дорожку у края обочины от обрыва. Мутило так, что мне казалось, меня вот-вот вырвет. Как тогда, во Франш-Конте, с Гайяром.

- Тебе плохо? Лоренца, да ради бога, скажи наконец, что с тобой?

- Успокойся, – пробормотала я, с трудом соображая, к кому я, собственно, обращаюсь: к Радикати или к самой себе. – Успокойся...

Море внизу шумело, накатывая белой пеной на скалы. От холодного соленого воздуха стало немного легче. Сделав над собой усилие, я сглотнула горькую слюну и повернула голову.

- Извини. Просто сильно укачало, – проговорила я, глядя на руку Радикати, лежавшую у меня на плече – огромную, как он сам, с квадратной кистью, с крепкими белыми пальцами, поросшими рыжеватыми волосками. Я смотрела на нее и видела совсем другую руку – руку из моего сна, смуглую руку, перебиравшую в пальцах маленький блестящий предмет. Теперь я знала, что это за предмет.

Радикати аккуратно заставил меня оторваться от парапета и подняться на ноги.

- Пойдем-ка сядем, – обеспокоенно сказал он, придерживая меня за плечо. – Тебе нужно присесть.

Я отрицательно помотала головой.

- Только не в машину. Не хочу заблевать тебе весь салон.

- Да черт с ним, с салоном!.. Держись за меня! – Он бережно, но настойчиво потянул меня вперед. – Смотри, вот скамейка. Сядешь?

Обессиленно кивнув, я опустилась на каменную скамейку у парапета. Радикати сел рядом и с тревогой заглянул мне в лицо.

- Ну, как оно? Легче? Может, принести чего-нибудь из аптечки?

- Спасибо, не нужно. Послушай... – я снова сглотнула слюну. – Ты помнишь мой медальон?

- Какой медальон?

- Серебряный, со святым Христофором. Я носила его в Вене.

Он растерянно покачал головой.

- Не помню. А что?

- Ладно, ничего... – Дурнота вдруг резко схлынула, оставив после себя вкус желчи во рту и утихающий пульс в голове. Я машинально потерла виски – они были мокрыми от пота, будто я сунула голову в ведро с водой. – Ничего, Анни́. Просто я почему-то сейчас о нем вспомнила.

- Понимаешь, никогда не обращаю внимания на такие штуки, – виновато сказал он. – Я же в них не разбираюсь: ты сама видела – я даже кольцо без тебя выбрать не смог... Ну что, лучше тебе хоть немного?

- Да, лучше. Спасибо, Анни́. – Я с усилием поднялась со скамейки. И вправду: спрашивать у Радикати, помнит ли он мой медальон, было полной глупостью. Вряд ли бы он его запомнил, даже если бы его носила Генриетта, а не я. – Поехали?

Добредя с помощью Радикати до машины, я с облегчением рухнула на сиденье. Голова уже почти не болела – только в висках слегка давило, словно кто-то долго сжимал их щипцами, а затем отпустил.

- Не говори никому ничего, хорошо? – сказала я, когда машина тронулась. – Не хочу, чтобы вокруг болтали, что я больна, или что-нибудь похуже. Со мной все в порядке.

- За кого ты меня принимаешь? – буркнул Радикати. – Вот только ты бы видела себя пять минут назад: если это называется «в порядке», то я папа Ратцингер! Ты вообще ходила к врачу?

- Ваше святейшество, с февраля этого года я бываю у врачей чаще, чем наш друг Лерак – на свиданиях! Ладно, кроме шуток: со мной действительно все хорошо. Для человека, который разнес себе череп на лыжной трассе, я просто-таки отвратительно здорова. Могу дать телефон своего невролога, он тебе это подтвердит.

- Знаешь, – задумчиво сказал Радикати, – я до сих пор не могу понять: зачем ты это сделала?

- Проломила себе голову?

- Нет. Поехала в Антерсельву. Это же совершенно не в твоем духе.

Я отвернулась, делая вид, что разглядываю свинцово-серые волны за окном.

- Не знаю, Анни́, – помолчав, наконец ответила я. – Действительно не знаю.

***

Примечания

<1>. Деянира: Радости свободы, радости власти уже ждут своего часа, чтобы даровать тебе блаженство. Иола: Что за небесные звуки я слышу, как сладко они заполняют мой слух, чаруя меня до глубины души!

<2>. «Милосердие Тита» было написано для коронации императора Леопольда II Габсбурга королем Богемии в Праге в 1791 году. Вместе с Леопольдом была коронована его супруга Мария Луиза Испанская.

<3>. «Благословен (грядущий во имя Господне)».

<4>. Non sta né in cielo né in terra – итальянский аналог выражения «ни в какие ворота не лезет».

<5>. Ублюдок (нидерл.)

<6>. Поскольку на создание «Милосердия Тита» у Моцарта было меньше месяца, «сухие» речитативы к опере предположительно писал его ученик Франц Ксавер Зюсмайер.

<7>. После извержения Везувия в 79 г. н.э., разрушившего Помпеи, Геркуланум и Стабии, а также нанесшего ущерб многим другим городам Кампании, Тит распорядился возместить ущерб пострадавшим жителям за счет выморочных наследств. «Безнаследные имущества погибших под Везувием он пожертвовал в помощь пострадавшим городам» (Гай Светоний Транквилл, «Жизнь двенадцати цезарей»).

<8>. Итал. Romolo – Ромул, Annibale – Ганнибал.

<9>. Да не поглотит их преисподняя, да не канут они во тьму...