11.2. Anderò, volerò, griderò (окончание)

- Скажи-ка мне, Ролан, – наконец произнес Морель, нарушив наше молчание, – когда ты говорил следователям в прошлом году, что не знаешь, чей медальон нашли возле тела этого бедолаги, это была правда?

- Да, правда. С чего это ты вдруг решил снова об этом спросить?

- Медальонов было три, – не обращая внимания на мой вопрос, продолжил он. – У тебя, у Джулиано и у Лоренцы. Насколько я помню, вы к ним относились как к семейным талисманам: по крайней мере, Джулиано свой всегда таскал с собой – в бумажнике или в кармане. У вас с Лоренцей ведь тоже была такая привычка?

- Лоренца иногда его надевала, – подумав, сказал я. – Носила на шее или прикрепляла к браслету как подвеску. Мой обычно лежал у меня на письменном столе в Сен-Клу – я тебе об этом рассказывал.

- И все они куда-то пропали после убийства Манчини, и ты не знаешь, куда, не так ли?

- К чему ты клонишь, Андре? К тому, что это был кто-то из нас? Прости, но даже полиция перестала носиться с этой идиотской идеей еще год назад!

- Можешь мне не напоминать, я и сам это прекрасно помню. Но я не полиция – я твой адвокат.

- Слушай, я говорил тебе тогда и говорю сейчас: я его не убивал! Хотя лучше... – я осекся, но было уже поздно.

- Лучше бы ты его убил? – живо подхватил Морель. – Или лучше, если бы это оказался ты, а не твой брат или твоя сестра?

- Они этого не делали, ты же знаешь.

- В том-то и дело, что я этого не знаю, – сумрачно сказал он. – Как и полиция. А вот этот загадочный Шульц может и знать – и если это так, то мне бы очень хотелось понять, откуда у него такие сведения и как он собирается ими распорядиться.

- Есть еще кто-то с инициалом «А», – напомнил я.

- Ну да, и это явно не маэстро Алессандрини, о котором ты меня расспрашивал на той неделе. Кстати, очень тебя прошу: когда ты в следующий раз решишь мне что-нибудь рассказать, выкладывай все сразу и до конца. Я тебе не следователь по уголовным делам, и скрывать тебе от меня нечего. И вот еще что... – Морель на секунду задумался.

- Что?

- Раз уж ты пошел на домашнее преступление, соверши его еще раз и сфотографируй эти бумаги, пока Лоренца не увезла их с собой в Неаполь. Попробую-ка я тоже поиграть в дешифровщика – вдруг что-нибудь да получится.

Думать о том, что мне снова придется копаться в ее вещах, было мерзко, однако я кивнул:

- Хорошо. Если ты думаешь, что это чем-то поможет.

- Я много чего думаю, но пока что это нас ни к чему не привело, – снова вздохнул Морель. – Ты не заводил с ней разговор о приключениях Сомини в Африке?

- Куда там! – с горечью сказал я, вспоминая наш разговор за столиком уличного кафе. – Мы и так чуть не поссорились, когда я начал спрашивать о Гайяре.

Морель понимающе кивнул.

- Паршиво. Хотя этого можно было ожидать. Ладно, закроем пока этот вопрос до лучших времен. А сейчас вот тебе еще информация к размышлению: вчера я разговаривал с Казоли.

- Это еще кто такой?

- Макс Казоли, антропометрист. Точнее, специалист по габитоскопии – так это правильно называется. Мне его сосватали ребята из судебной полиции. Я переслал ему фотографии Сомини.

Я внутренне подобрался.

- И что?

- Ну, насчет снимка из Лозанны он ничего определенного сказать не может – слишком плохое качество. В суде такое доказательство разгромили бы с треском.

- А не в суде? – К счастью, я слишком давно знаком с Морелем, чтобы покупаться на эти адвокатские увертки.

Он скривился.

- Если тебе нужно частное мнение, то маловероятно, что это Сомини. Я имею в виду, наш Сомини. Другая высота черепа, другая линия челюсти, и форма надбровных дуг, насколько я смог понять, тоже не совпадает. Я спросил, могут ли такие вещи меняться с возрастом – оказывается, нет. По крайней мере, у взрослых людей.

- Прекрасно, – пробормотал я. – Ну а фотография из Гарварда?

- Угадай, – угрюмо предложил Морель.

- Бинго?

- Казоли решил, что я над ним издеваюсь, и затребовал дополнительные материалы. На наше счастье, эту речь Маршалла не снимал только ленивый. Я нашел в Интернете целую дюжину снимков с разных ракурсов, и на трех из них присутствует наш фигурант.

- Андре, ради бога, не тяни резину! Это он или не он?

- С вероятностью девяносто шесть процентов – он. Или очень близкий родственник.

- Насколько близкий? Брат-близнец?

- Да иди ты к черту! – вдруг вспылил Морель. – Надеюсь, ты не собираешься сейчас уверовать в то, что твой зять родился в первой половине прошлого века и с тех пор ни капли не изменился?

- Не валяй дурака, Андре. У нас есть факты, и этот твой Казоли их подтвердил. Я просто хочу знать, возможно ли с точки зрения этой самой габитоскопии или как ее там, чтобы родственники были похожи как две капли воды, если они не близнецы.

- Теоретически возможно, – проворчал он. – Я спрашивал. Казоли говорит, вероятность крайне мала, но она не нулевая. В принципе, если это дед или прадед...

- То это дед или прадед того Сомини, которого знаем мы, а не того парня, который погиб десять лет назад в Конго, – закончил за него я. – И это уже кое-что. Мы можем как-нибудь узнать, как звали этого типа с гарвардской фотографии?

- Представь себе, можем! – Морель неожиданно развеселился. – Собственно, мы это уже знаем. Благослови, Боже, эту массовую моду вываливать архивы в Интернет: там сейчас можно найти даже клички собак, которых притащили с собой пилигримы на «Мэйфлауэре»... В общем, в списке присутствующих этот господин значился как Джозеф Александер Пеллегрини из департамента полиции Бостона.

- Джозеф Александер... – задумчиво повторил я. – А в свидетельстве о рождении у того парня, что родился в Клиши, написано Жозеф Александр, я ведь не ошибаюсь?

- Не ошибаешься. Вот только если верить Казоли, этот Жозеф Александр не имеет никакого отношения к нашему Сомини, ты не забыл?

- Не забыл. И что все это значит?

- Понятия не имею. Скорее всего, просто случайность. Что Джозеф, что Александер – не самые редкие имена в Соединенных Штатах... – Морель потер лоб и снова заметно помрачнел. – На самом деле, ты не поверишь, но это не единственное имя и не единственная фотография.

- Что?

- Да вот, посмотри сам. – Он развернулся к компьютеру, открыл на экране папку и начал перелистывать колонки черно-белых миниатюр. – Где же оно, черт его побери... А, вот!

На экране возникло лицо Сомини крупным планом – в строгий анфас на заретушированном сером фоне, словно фото снимали на документы.

- Архивная фотография сорок четвертого года, – пояснил Морель. – На три года старше, чем снимки из Гарварда. Я нашел ее в «Нью-Йорк Таймс», в статье о проекте «Эмералд». Слыхал о таком?

- Нет.

- Программа контрразведки по расшифровке донесений во время Второй мировой – немецких, а заодно и советских. Не такая известная, как «Венона»<1>, или же просто меньше рассекреченная.

Я покачал головой: название «Венона» мне тоже ни о чем не говорило.

- Ладно, неважно. В общем, автор статьи пишет, что это один из офицеров Службы разведки сигналов, и звали его Александер Маджистро. Заметь, фамилия снова итальянская.

- Сицилийская, – уточнил я, потирая виски. – Я встречал там похожие. Черт, от этого всего прямо голова кругом идет... А что говорит Казоли?

- Совпадение по всем параметрам. Ты удивлен?

- Если честно, то уже не очень. Разве что у тебя в рукаве припрятана еще парочка снимков, и сейчас выяснится, что этот тип руководил убийством Кеннеди. Или, еще лучше, Линкольна.

- Ну, чего нет, того нет, – фыркнул он. – Ладно, в общем-то, пока что ничего особо сверхъестественного мы не обнаружили. Либо репортер ошибся и перепутал фотографии, либо офицер Маджистро через три года сменил фамилию, а, может быть, просто не захотел фигурировать в Гарварде под своим настоящим именем. Для сотрудника спецслужб вполне обычное дело.

- Ну да, а еще обычное дело – это когда правнук с прадедом похожи как клоны из долбаных «Звездных войн». Ты вообще где-нибудь такое видел?

- Не поверишь, видел, – ухмыльнулся Морель. – Прямо у тебя под носом. Посмотри на Кучерявого – это же вылитый покойный Марко!

- Во-первых, не до такой степени, а во-вторых, дядя – это все-таки не прадед.

- Согласен, но вариант с прадедом мне нравится больше, чем версия о Сомини, участвовавшем в проекте «Эмералд» в сорок четвертом году. Он как-то меньше попахивает психушкой, ты не находишь?

- Ты прав, – нехотя признал я. – А что там пишут про этого Маджистро?

- Да больше ничего, к сожалению. Служба разведки сигналов просуществовала до сорок пятого года – потом из нее сформировали то, что сейчас называется АНБ<2>, и не удивительно, что эти ребята не слишком-то любили светиться на публике... Ладно, в любом случае стоит проверить, не сыщутся ли где-нибудь потомки этого господина – Маджистро он там или Пеллегрини, неважно. На наше счастье, в Штатах прекрасная система переписи населения, да и генеалогических сайтов с архивами полным-полно. Так что если нам повезет и мы найдем этих потомков...

- ...то сможем выяснить, кто такой на самом деле этот ублюдок, – подхватил я.

- Совершенно верно! – Морель щелкнул мышью, убирая с экрана черно-белого Сомини, и нажал на кнопку выключения. – А теперь извини, приятель, но уже девятый час. Еще немного этих игр в частных детективов, и Алин меня на порог не пустит.

- Спасибо тебе, Андре, – от души сказал я.

- Ну еще бы, что бы ты без меня делал... – Он поднялся с кресла и приглашающе махнул рукой в сторону двери. – Давай выбираться отсюда. Это ты у нас вольная птица, а у меня, к счастью, есть жена и ребенок!

Я послушно прошел вслед за ним в прихожую, дождался, пока он отопрет наружную дверь, и вышел на лестничную клетку. Морель помешан на своей семье не меньше, чем я на своей, и с этим как минимум нужно считаться.

Пока он возился с пультом сигнализации, я стоял, опершись на перила, разглядывал лестницу внизу и думал о Сомини, о Джозефе Александере Пеллегрини, об офицере Маджистро и том парне, которого в детстве звали Пинуццу и который погиб в Конго много лет назад. В передней части головы ломило, словно кто-то двинул мне по черепу. Побочка от депакина: пока я не начал принимать эту дрянь, я вообще не подозревал, что голова способна разболеться сама по себе ни с того ни с сего. Я сконцентрировался, пытаясь отвлечься от этой чертовой ломоты, и постепенно мои мысли с неизбежной неотвратимостью вернулись в Руан – во вчерашний день.

- Что, совсем мозги расплавились? – сочувственно спросил Морель, увидев, как я массирую себе виски. – Добро пожаловать в мир интеллектуального труда, приятель! У меня такая напасть каждый вечер.

- Да черт с ней, с напастью... Знаешь, я все думаю о Гайяре. Не нравится мне этот тип. Есть в нем что-то... даже не могу понять, что. Как будто случайно взял в руки мокрицу, и тут оказывается, что она ядовитая, или что-то вроде того. – Я нахмурился, пытаясь подыскать слова поточнее, но так и не смог и вместо этого просто уставился на Мореля в надежде, что он поймет мою мысль.

Морель неодобрительно покачал головой.

- Оставь его в покое, Ролан. У полиции ты и так не на лучшем счету. Я уже сказал тебе, Гайяром я займусь сам: поговорю с ним и разберусь, чем он дышит. Но без твоего участия, понял?

- Понял, не волнуйся, – буркнул я. – Ну что, идем?

И все-таки мысли о Гайяре не выходили у меня из головы весь вечер, пока я, наконец, не добрался домой и не рухнул в постель. Голова трещала как проклятая. Они были вместе в номере, все было прекрасно, и этот гаденыш даже мечтать о таком раньше не смел. Чем дальше, тем больше я убеждаюсь, что совсем не знаю свою сестру, но мысль о том, что она способна переспать с кем-то вроде Гайяра, упорно не укладывалась у меня в мозгах. Затем я снова вспоминал маслянистый блеск в этих круглых бесцветных глазах, и к горлу начинали подкатывать рвотные спазмы. Успокойся, Монтревель, сказал себе я наконец, зарываясь лицом в подушку, успокойся. Утро вечера мудренее: Морель обещал, что прощупает этого слизняка – ну что ж, посмотрим, что из этого выйдет.

Ночью во сне я бегал по каким-то заброшенным туннелям, населенным чудовищами, которых я никак не мог рассмотреть: как только я приближался к ним со своим «глоком-17», они исчезали, и я даже не успевал спустить курок. Уже под утро мне приснилась Лоренца – в черном концертном костюме, с дирижерской палочкой в руке, с лицом, бледным как мел – совсем как вчера в Сен-Маклу. Она тревожно смотрела на меня, словно собираясь что-то сказать, но тут кто-то тронул ее за плечо и спросил: «Маэстро, вы начинаете?». «Да, начинаю», – ответила она, отвернулась от меня и ушла. И я снова ничего не узнал.

***

Нейи-сюр-Сен, 12 октября 2010 года, 17:04

Солнце. Заходящее солнце светит прямо в глаза. Оно просачивается сквозь деревья, подсвечивая желтеющие кроны, пробивается сквозь ажурную ограду, падает косыми лучами на аккуратно постриженные клумбы, расчерчивая их прихотливым узором теней и неяркого вечернего света.

Вечерний воздух за оконным стеклом чист и прозрачен. Бронзовый божок посреди фонтана во дворике по-прежнему разбрызгивает водяные струи из своей чаши изобилия, но воробьи уже не плещутся в лужицах: вода холодна, как и положено в середине осени. Время от времени ветер подхватывает брызги и заносит их в сторону – они падают на листья дикого винограда, оплетающего стены, и вспыхивают на них кровавыми искрами.

- У вас прекрасный сад, Арман.

Человек, стоящий у французского окна, поворачивается к старику в сутане, сидящему в инвалидном кресле у чайного столика в глубине комнаты.

- Благодарю. – Старик аккуратно ставит на блюдце свою чашку и смотрит на своего собеседника с дружелюбной усмешкой. – Будь моя подагра сегодня ко мне милосерднее, я бы с удовольствием вам его показал. Вы ведь здесь еще не бывали?

Человек улыбается в ответ и отрицательно качает головой.

- Да, верно, – старик кивает. – Вы давно не навещали меня, Алессандро... Простите, мне тяжело менять старые привычки. Мы здесь одни: вы позволите называть вас по-прежнему?

- Почему же нет? Разве между нами что-то изменилось?

- Вы вообще не меняетесь. А я за это время, как видите, успел окончательно превратиться в развалину.

- Не преувеличивайте, Арман. Насколько я знаю, вы отнюдь не прикованы ни к этому креслу, ни к этому дому.

- Вы имеете в виду мою поездку в Руан? – старик снова усмехается. – Да, я знал, что она вас заинтересует. Поэтому вы и приехали сюда, не правда ли? Все прочее мы легко могли бы обсудить на расстоянии, как обычно.

- Зачем вам это понадобилось?

- Любопытство, Алессандро. Точнее, закономерный интерес. Мне хотелось знать, чем мы рискуем.

- Мы?

- Мы все. Эта девочка способна при желании превратить любого из нас в горстку золы – вы прекрасно это знаете, не стоит отрицать. Мне нужно было понять, есть ли у нее такое желание.

Человек стремительно пересекает комнату, расчерченную оранжевыми прямоугольниками закатного света, и опускается в кресло рядом с чайным столиком. Несмотря на высокий рост двигается он очень легко, словно профессиональный танцор или фехтовальщик. Опершись локтем о ручку кресла, он поворачивает голову к старику.

- И к какому же выводу вы пришли?

В вопросе звучит вызов – сдержанный, но ощутимый.

- Она похожа на пловца, который вцепился в щепку от разбившегося корабля и теперь носится на ней по бурному морю. – Голос у старика спокойный, почти равнодушный. – Если пловец отчается и бросит эту щепку, он пойдет ко дну. Если не бросит – рано или поздно она размокнет и развалится, или же он ослабнет и не сможет больше за нее держаться, потому что у любых человеческих сил есть предел. Но может быть, пока он за нее держится, ветер утихнет, и море выбросит его на отмель, как Павла у берегов Мелиты.

По лицу гостя пробегает едва уловимая гримаса.

- Мне нравятся ваши притчи, Арман. Но мне не нравится то, что вы вмешиваетесь в мои дела. Я знаю вас очень много лет и за это время успел хорошо усвоить, что притчами вы не ограничиваетесь.

- Успокойтесь. Мне захотелось составить свое мнение, только и всего. Я не собираюсь разглашать ваш секрет: мы ведь старые друзья, и делить нам нечего... Впрочем, это довольно забавно: впервые за все эти годы я вижу в вас хоть что-то человеческое.

- Вы снова преувеличиваете.

- Ничуть. Вы сами знаете, что должны были сделать. Но раз уж вы оставили ее в живых и отпустили в бурное море, тогда дайте ей хотя бы щепку попрочнее.

Темные глаза собеседника становятся непроницаемыми.

- Правильно ли я понимаю, что вы упрекаете меня сейчас за то, что я ее не убил? Вы, человек, называющий себя христианином?

- И более того, священником, вы хотите сказать. – Старик качает головой. – Вы правы, Алессандро. В своей жизни я сделал много такого, о чем я сожалею и в чем мне потом придется держать ответ. А также такого, о чем я не сожалею, но все равно буду держать за это ответ. Пока что девочка упрямо держится за свою щепку – а упрямства ей, насколько я понял, не занимать. Но если ей не хватит сил, то все сопутствующие жертвы будут на вашей совести. Хотя, полагаю, вас подобные вещи давно уже не смущают, не так ли?

- Как и вас, Арман. – Гость поднимается с кресла и делает несколько нетерпеливых шагов по комнате. – Боюсь, ни вы, ни я не будем иметь успеха в роли кающихся грешников, поскольку таковыми не являемся. Однако не будем ссориться. Как вы совершенно справедливо заметили, старым друзьям делить нечего. Пообещайте не трогать тех, кто мне дорог, и забудем об этом неприятном разговоре.

Усмешка старика становится жесткой.

- В таком случае и вы не трогайте тех, кто мне дорог, Алессандро.

- Что вы имеете в виду?

- Вы знаете.

Гость молчит несколько секунд, затем произносит безразличным тоном:

- Я вижу, наш общий знакомый чересчур болтлив. Предостерегите его: он снова ходит по краю.

- Да, у этого молодого человека есть свои недостатки. Тем не менее, сейчас именно тот случай, когда он действительно имеет право вмешиваться. Эта несчастная женщина и без того настрадалась от вашего семейства – разве не было бы справедливым наконец оставить ее в покое?

- Прежде всего она ученый, – резко отвечает гость. – Всего несколько минут назад вы убеждали меня дать моей жене щепку попрочнее – что ж, другой щепки у нас нет. Изабель стояла у истоков «Вергилия» – как и вы, пусть даже теперь вы предпочитаете об этом не вспоминать. Так что сейчас она единственная, кто может нам помочь.

- И поэтому вы решили заставить ее снова пройти через все это? Вы ведь знаете, чем она рискует.

- Я позабочусь о ее безопасности. В любом случае она дала согласие, и это ее выбор. Вам придется уважать его, Арман.

- Весьма любопытно... – тонкие старческие губы кривятся в невеселой улыбке. – Вы очень любите говорить о выборе – в отличие от вашего брата, который, кажется, считает, что выбора не следует давать никому. Но все же как часто вы предоставляете право на выбор тем, кто небезразличен вам, а не кому-нибудь другому?

- Хотите правду? Реже, чем мог бы, и чаще, чем мне хотелось бы. Да, я лицемер – в чем вы меня только что справедливо упрекнули. В свое оправдание могу сказать только, что всего лишь пытаюсь не совершить ошибку сам и не дать совершить ее другим.

Старик устало прикрывает веки.

- Ошибку? Ну что ж, вы действительно не меняетесь. – Внезапно он снова открывает глаза и устремляет на своего гостя пронзительный взгляд. – Знаете, в чем ваша беда, Алессандро? У вас в запасе слишком много времени. Вы смотрите на нас издалека – и в отдаленной перспективе обычно оказываетесь правы. Но для отдельно взятой человеческой жизни ваша правота не имеет никакого смысла. Вы уверены, что рано или поздно устраните своего брата – что ж, думаю, когда-нибудь так оно и случится, однако для Изабель, боюсь, будет уже слишком поздно. И для этой девочки, которую вы столько ждали, тоже.

Гость подходит к окну и некоторое время молчит, разглядывая осенний сад.

- Вы один из самых умных людей, которых я когда-либо встречал, – наконец произносит он. – А также один из самых проницательных. И все же, я полагаю, на этот раз вы ошибаетесь.

- Надеюсь, я действительно ошибаюсь, Алессандро, – задумчиво отвечает старик. – Потому что если это не так, то да смилуется над всеми нами Бог...

***

Примечания

<1>. Проект «Венона» – кодовое название секретной программы контрразведки США, занимавшейся криптоанализом шифрованных сообщений спецслужб СССР с 1943 по 1980 год.

<2>. Агентство национальной безопасности (National Security Agency).