12.2. Joys of freedom (продолжение)

***

Неаполь, 1 ноября 2010 года

Следующий день не задался с самого утра. Мигрень ушла, но на этот раз вместо послеболезненной ясности оставила сонливость и туман в мозгах – легкий, но раздражающий. До смерти хотелось выпить хотя бы полглотка ристретто, чтобы взбодриться, но вчерашнее приключение было слишком свежо в памяти, чтобы так рисковать. 

В расстроенных чувствах я вышла из отеля и побрела, словно сомнамбула, по знакомому маршруту: набережная, поворот налево, и затем вверх до самой площади, мимо пиний и пальм парка Молозильо. Пальмы жалобно шелестели на ветру, поблескивая мокрыми листьями. Ночью прошел дождь, и на асфальте кое-где попадались лужи. Закутавшись в шарф, я маневрировала между ними, стараясь не натыкаться на людей, спускавшихся с площади по улице Консоле, и думала о своих вчерашних озарениях. Я опознала медальон, который видела во сне – ну и что с того? Его нашли на месте убийства Роберто Манчини, потом я видела его в кабинете у Жозефа в Ле-Локле – он лежал на столе рядом с моей фотографией. Впрочем, я и так знаю, что Жозеф забрал его у следователей. «Надавил на нужные рычаги, так что лично для вас все обошлось», – как выразился Шульц. Что мне это дает? Да, в сущности, ничего. Я не знаю, кто убил Роберто, не знаю, как мой медальон оказался рядом с его телом. Хуже того, я по-прежнему не вижу ни единого способа это узнать. Тогда к чему все эти навязчивые сны?

Занятая этими размышлениями, я не заметила, как добрела до театра. В репетиционном зале бушевал Хиддинк, Такие дни у него бывали – это я уже знала по опыту – но в этот раз он превзошел сам себя. За первые полчаса репетиции он умудрился разругаться вдребезги со мной, со своими ассистентами, с милейшим профессором Бонфанти, наблюдавшим за истерикой своего супруга с кротостью раннехристианского мученика, и заодно довести до белого каления сопрано Джеми Уилсон – Вителлию, репетировавшую свою сольную сцену из второго акта.

- Джеми, ну это же дьявол знает что! – вопил он своим детским голоском на смеси итальянского и английского, размахивая руками в широких оранжевых рукавах. – Вителлия – законченная социопатка, она весь первый акт обрабатывала влюбленного в нее идиота, чтобы тот грохнул Тита, а вместе с Титом еще кучу народа, она послала этого идиота на смерть и глазом не моргнув, и даже сейчас говорит прямым текстом, что все, что ее беспокоит – что идиот может проболтаться и Тит ей не достанется! Она топчет ногами цветы, которые люди принесли своим погибшим родственникам, потому что ей, видите ли, Гименей не сплетет брачных венков! А у вас это какая-то сопля, которая трясется уже после первых слов Сервилии, хотя на Сервилию ей должно быть попросту плевать!

- Тимми, вы для начала определитесь, чего вы хотите! – со слезами ярости отвечала по-английски Джеми – тоненькая, высокая, похожая на статуэтку, выточенную из эбенового дерева. – Эта социопатка, как вы сейчас сказали, через пять минут пойдет каяться перед Титом! И это искренне – ей же от этого нет никакой выгоды!

- Да она просто рехнулась от страха, что Секст ее сдаст!

- Ничего подобного, – буркнула я. – Если бы она рехнулась от страха, она бы бежала из Рима еще в начале второго акта. Откуда ей знать, что Тит ее не казнит?

- Господи, ну вот еще и уста младенца разверзлись, возвещая нам истину! Детка, занимайся музыкой и не лезь в разговоры взрослых!

- Да идите вы, Тимми! Чем еще, по-вашему, мы все здесь занимаемся, если не музыкой?! Вителлия не в себе разве что в «Сладостных оковах», и в музыке это слышно, если только вы не глухой! А в сцене с Титом она спокойна как айсберг, потому что уже все пережила и все решила!

- Это тебе голоса в голове рассказали?

- Нет, партитура!

- И это так! – снова включилась Джеми, от ярости обнаружившая в себе способности к разговорному итальянскому.– Я тоже не понимать... не понимаю, как я буду петь Вителлию, если в музыка одно, а у вас вдруг совсем второе! Да вы и сами говорить раньше, что Вителлия может каяться, потому что она тоже человек!

- Да не порите вы чушь!

- Ах, чушь?!

- Тимми, они правы, – умиротворяюще отозвался со своего места профессор Бонфанти. – У Вителлии должна быть точка надлома. И если это не жалость к Сексту, тогда ищи другой мотив.

- Милый, у тебя мозгов как у моллюска! Какого черта ты лезешь с советами туда, где ни бельмеса не смыслишь?!

- Тимми!!! – послышался из угла резкий голос.

Все обернулись. Молчавшая доселе Пим, которая, как обычно, сидела в своем углу, рисуя что-то в скетчбуке, внезапно встала и бросила Хиддинку какую-то фразу на нидерландском. В ответ Хиддинк разразился возмущенными воплями. Пим покачала головой и, презрительно проговорив еще несколько слов, которых никто не понял, взяла свой скетчбук и неторопливо вышла из зала. Оторопевший Хиддинк проводил ее взглядом, затем, выйдя из оцепенения, с криками бросился за ней.

На несколько секунд в зале воцарилась благословенная тишина.

- Что она ему такого сказала? – с любопытством спросила у профессора Бонфанти Джеми, снова вернувшаяся к родному языку.

Бонфанти чуть заметно улыбнулся.

- Что он не прав. Только и всего.

- А-а, ясно... – несколько разочарованно протянула она. – Маэстро, а когда придет хор?

Я посмотрела на часы.

- Через десять минут.

- Тогда я, пожалуй, немного проветрюсь, – Джеми тряхнула своими африканскими кудрями и ослепительно улыбнулась, обведя нас взглядом из-под длинных ресниц. – Не знаю, как вы все, а меня, кажется, хватит кондрашка, если я увижу в ближайшее время что-нибудь оранжевое!

Цокая каблуками, она проследовала к выходу.

- Сделаем перерыв, Альберто, – сказала я аккомпаниатору, все это время зачарованно наблюдавшему за происходящим. Он кивнул и с шумом вылез из-за рояля.

Захлопнув партитуру, я встала со своего места, прошла вглубь зала, где сидел невозмутимый профессор Бонфанти, и устроилась на стуле рядом с ним.

- Марчелло, скажите, ради бога, как вы это терпите?

- Очень просто, дорогая, – Бонфанти снова чуть заметно улыбнулся. – Тимми сейчас – как ребенок, который ударился о скамейку и пытается дать ей сдачи. У него не сходятся концы с концами, и он это знает, поэтому злится на весь мир. Но чем громче он кричит, тем быстрее найдет выход из своего тупика.

- Честно говоря, я тоже не верю, что Вителлию настолько трогает судьба Секста, чтобы рисковать из-за этого жизнью, – задумчиво сказала я.

- Разумеется. Она ведь его не любит и не полюбит никогда – он слишком слаб для нее.

- Потому что позволил ей себя использовать?

- Да, прежде всего поэтому. Согласившись участвовать в ее планах, Секст стал для нее орудием – в буквальном смысле слова. Просто живым предметом. Она может пожалеть его – как жалеют предмет, если он для нас чем-либо ценен, но вряд ли ей удастся снова увидеть в нем человека. Однако кроме любви и жалости есть еще чувство справедливости.

- У Вителлии?

- Почему нет? В либретто нам ничто не говорит об обратном.

Зал начал понемногу заполняться хористами, пришедшими репетировать следующую сцену.

- И все-таки я вас не понимаю, Марчелло, – помолчав, сказала я. – Если Секст для Вителлии – просто вещь, то как можно быть справедливым или несправедливым к вещи?

- К вещи – пожалуй, нельзя, вы правы. Но то, что Вителлия не способна увидеть человека в Сексте, не означает, что она не может сделать это по отношению к кому-нибудь другому.

- Кого вы имеете в виду?

- Тех, кто сгорел при пожаре в Капитолии. – Бонфанти повернул ко мне удлиненное интеллигентное лицо, покрытое сетью едва заметных морщинок. – Видите ли, Лоренца, мне кажется, что планируя свое преступление, Вителлия не задумывалась... скажем так, о косвенных последствиях. Для нее существовали только цель – трон, препятствие на пути к этой цели – Тит и пешки на шахматной доске – Секст и его подручные. Может быть, она и понимала, что во время пожара погибнут невинные люди, но для нее это было всего лишь абстракцией. Собственно, даже в этой сцене, – он кивнул в сторону букетов, сваленных горой посреди зала и изображавших траурный мемориал по погибшим в Капитолийском храме, – они для нее все еще абстракция. Вителлия не видит за этими цветами человеческого горя – она видит просто цветы, которые напоминают ей о свадебных гирляндах.

- Но в следующей сцене мимо нее проходят родственники жертв, – проговорила я, начиная понимать, к чему он ведет. – Которые пришли восхвалять Тита...

- Не имеет значения, зачем они пришли. Важно то, что это – люди. Живые, настоящие люди. Секст добровольно согласился участвовать в преступлении Вителлии и стал ее вещью. Но ни жертвы, ни их родственники такого согласия не давали. Они не соглашались стать пешками, а значит, остались людьми. Для нее это может быть важно...

- А может и не быть! – раздался сзади сварливый голос Хиддинка. Я обернулась: он стоял позади нас с надутым, раскрасневшимся лицом. – Черт побери, если вы оба такие умные, продолжайте репетицию! Все уже в сборе, чтоб им сквозь землю провалиться... А я посижу здесь и посмотрю!

Он демонстративно плюхнулся на соседний стул и обиженно скрестил руки на груди.

Отвернувшись, чтобы скрыть улыбку, я нашла глазами в толпе хористов вернувшихся Альберто и Джеми и помахала им рукой. Джеми скорчила нарочито гневную гримаску, но дисциплинированно прошла на свое место. Хористы, в ожидании своей очереди, расселись на стульях, расставленных вдоль стены.

- Джеми, еще раз с аккомпаньято и до конца «Оков», пожалуйста.

Она кивнула, сбросила туфли и одернула свитер, спустив его на обтянутые джинсами бедра. Аккомпаниатор проиграл вступление.

- «Вот и настал час, Вителлия, испытать твою стойкость, – начала Джеми речитатив, уставившись невидящим взглядом на разбросанные по полу цветы. – Хватит ли у тебя духу увидеть, как казнят твоего верного Секста? Секста, который любил тебя больше жизни...»

Ямайский акцент, окрашивавший ее речь, на каком бы языке она ни говорила, при пении исчезал почти без следа, и это каждый раз выглядело чудом. Голос у нее был превосходный, с блестящими, звучными верхами, но к финалу ей придется залезать вниз вплоть до соль малой октавы, а с этим Джеми справлялась неважно. Впрочем, пока что все шло хорошо.

- «Из цветов сплести сладостные оковы не придет Гименей! Скованная безжалостной цепью, вижу лишь смерть перед собою...»

Дирижируя, я улучила момент и бросила искоса взгляд на Хиддинка. Он по-прежнему сидел надувшись, не прерывая нас и не произнося ни слова. Ну и слава всем святым, пронеслось у меня в голове, хорошо бы ему так и просидеть хотя бы до конца этой сцены. А там посмотрим, что будет.

- «Несчастная! Что скажут обо мне? Узрите мое горе и сжальтесь надо мной...»

Конечно, Бонфанти прав, продолжала думать я, глядя, как полубезумная Джеми-Вителлия то подбирает цветы с пола, прижимая их к груди как свадебный букет, то в бешенстве топчет их босыми ногами. Даже сейчас она думает только о себе. Все эти вздохи о верном Сексте – всего лишь слова. Джеми молодец, она скрупулезно следует за музыкой: эта ария – крик оскорбленного самолюбия, Вителлия жалеет себя и требует жалости от других. Но нужна ли ей на самом деле эта жалость?

Преодолев, наконец, все трудности малой октавы, сопрано Джеми привычно взмыло вверх. Закончив каденцию, она обессиленно опустилась на пол и уткнулась лицом в разбросанные цветы. Альберто заиграл вступление к маршу. Хористы с шумом встали со стульев и начали выстраиваться в торжественную процессию.

- «То, что любит и хранит тебя небо, только что доказал этот день...»

Мне нравился этот марш – один из самых красивых номеров во всем «Милосердии», и уж, во всяком случае, самый величественный. Если что-нибудь и могло убедить слушателя в божественности римских цезарей, то разве что он. Голоса сливались, взбираясь на небеса, затем замирали на септаккорде второй ступени, чтобы после долгого напряженного ожидания разрешиться в доминанту – и это было лучше, чем самое острое наслаждение, которое может дать реальная жизнь.

- «Но нет чуда в том, о счастливейший Август, что боги...»

- Стоп! – внезапно заорал со своего места Хиддинк. – Остановитесь!

С грохотом расталкивая стулья, он подбежал к моему пюпитру, схватил партитуру и начал перелистывать ее как сумасшедший.

- Да где же оно... Черт, почему ты никогда не переворачиваешь страницы?!.. А, вот! – Палец Хиддинка уткнулся в начало марша. – Поменяй темп. Замедли его.

- Зачем? – недоуменно спросила я.

- Это раскаяние. Понимаешь? Не воспевание хвалы этому придурку, который где-то там, – оранжевый рукав взметнулся в сторону дальнего угла, умозрительно изображавшего Капитолий, где сейчас лежал умирающий Тит, – а раскаяние. Ее раскаяние – и их прощение. Замедли, и ты поймешь. Не с фанфар, а со вступления перед хором.

Я набрала побольше воздуху в грудь, чтобы высказать все, что думаю об этом бессвязном бреде, но вдруг поперхнулась. Я действительно начала понимать.

- Альберто, хор, еще раз с тридцать пятой цифры! Начинаем в обычном темпе, через девять тактов – ларго маэстозо.

- Ларго, маэстро? – недоверчиво переспросил Альберто.

- Да, ларго. И ни миллисекундой быстрее!

Хиддинк тем временем торопливо расставлял хористов по местам.

- Вы не проходите мимо нее, вы выходите на сцену и останавливаетесь вот здесь. Она вас не видит, она занята собой, пока не услышит фанфары... Джеми, эти фанфары для тебя – шок, ты возвращаешься к реальности и понимаешь, что ты наделала, – он обвиняюще ткнул рукой в растоптанные цветы. – Ты – убийца, ты убила этих людей, а затем надругалась над их памятью. Теперь ты их видишь перед собой – может быть, это призраки, может быть, родственники, которые жаждут мести, – и это приводит тебя в ужас. Поняла? Начинайте!

Подождав несколько секунд, пока Джеми снова уткнется лицом в пол, я подала Альберто знак начинать.

- Да, вот так, хорошо, – бормотал Хиддинк, следя за тем, как хористы выходят на импровизированную сцену. – Джеми, подними голову, теперь ты их видишь... Детка, меняй темп!!!

- «То, что любит и хранит тебя небо...» – вступил хор, протягивая руки к Джеми-Вителлии.

Хиддинк был прав. В замедленном виде этот мотив, и без того торжественный, обретал почти потустороннее, пугающее звучание. Это больше не был церемониальный марш: это был момент истины – истины милосердной и одновременно беспощадной. Я почувствовала, как по спине пробегают мурашки.

- «Только что доказал этот день...»

- Сделайте к ней шаг!

Хор качнулся волной к Джеми, и та машинально отступила, выставив вперед руки, словно в попытке отвести невидимый удар.

- «Но нет чуда в том...»

- А теперь бегите к ней! Бегите и утешьте ее! Вы ее прощаете, вы все уже не здесь: вам нечего делить и не за что мстить!

Толпа, только что стоявшая монолитной стеной, потоком обрушилась на Джеми, упавшую от неожиданности на колени. Хористы обнимали ее, гладили курчавые черные волосы, плечи, спину, обтянутую фиолетовым свитером, и когда на какой-то миг Джеми подняла голову, я увидела, что лицо ее блестит от слез – настоящих слез.

- «О счастливейший Август...»

- «Августа!..» Джеми, для тебя это слишком: ты не привыкла к тому, чтобы тебя прощали! Ты слишком горда, чтобы принять незаслуженное милосердие – ни от призраков, ни от живых, кем бы они там ни были. Так что или отбрось его, или заслужи!

- «Что бессмертные боги спасают...»

Кивнув, Джеми осторожно высвободилась из объятий, ласково отводя от себя руки хористов. Затем вытерла ладонью слезы, сглотнула слюну и медленно выпрямилась, разворачиваясь в сторону невидимого Капитолия. На ее лице, измазанном потекшей тушью, отобразилась спокойная решимость.

«...Того, кто подобен бессмертным!»

Как только отзвучал последний аккорд, в зале на несколько секунд наступила мертвая тишина. Затем тишина взорвалась аплодисментами: аплодировал хор, аплодировали ассистенты, аплодировала я, бросив палочку, аплодировали аккомпаниатор Альберто, профессор Бонфанти и даже хмурая Пим, незаметно для всех возникшая в дверях. Джеми от избытка чувств расцеловала Хиддинка в обе щеки и тут же, смеясь и плача, принялась вытирать салфеткой с его лица остатки своей косметики.

- Ну, вот как-то так, – немного растерянно буркнул Хиддинк, обводя нас усталым взглядом. – Ладно, всем спасибо, на сегодня все. Отшлифовывать будем завтра. Марчелло, Пим, милые, поехали домой!

Слегка сгорбившись, он прошел к двери. Его младенчески пухлое лицо в этот момент мне показалось странно постаревшим, как будто то, в чем мы все сейчас принимали участие, отняло у него несколько лет жизни.

Толпа, шумя и возбужденно переговариваясь, начала расходиться. Я выждала несколько минут, пока столпотворение у дверей рассосется, набросила на плечи пальто и выскользнула в коридор. После всего увиденного и услышанного мне хотелось побыть одной – хотя бы какое-то время. Спустившись вниз, я толкнула тяжелые двери служебного входа и выбралась наружу.

На улице было по-прежнему ветрено, но небо уже очистилось и вернуло себе привычную неаполитанскую синеву. У входа курили несколько оркестрантов: поздоровавшись, я свернула за колонну и спряталась в тени арки.

Ветер в этом проходе почти не чувствовался. Щелкнув зажигалкой, я прикурила сигарету, прислонилась к стене и стала рассеянно разглядывать машины, медленно проезжающие по улице мимо галереи Умберто I. В голове царила абсолютная пустота, и сейчас меня это более чем устраивало.

Минут через пять за спиной в очередной раз хлопнула тяжелая дверь, и послышался знакомый цокот каблуков.

- У вас не будет сигареты? – раздался над ухом голос Джеми Уилсон.

Обернувшись, я протянула ей пачку и зажигалку.

- Спасибо. Знаю, что не полезно, но иногда нужно, – извиняющимся тоном произнесла она, тщательно выговаривая итальянские слова. – Хотя после такого лучше выкурить этой... как это называется?

- Травы? Попросите у Пим. У нее обычно есть.

- Я знаю. Но они уже уехать... уехали. Дрожь по коже, правда? – Джеми кивнула в сторону театра.

Я кивнула в ответ.

- Поэтому я и согласилась работать с этим психом. Такого, как он, никто не додумается... не придумает. Извините, я еще плохо знаю итальянский. Надо практиковаться.

- Не переживайте, Джеми. Мой английский еще хуже.

- Неправда. У вас хорошо получается. А мне мешает этот Метастазио, – она рассмеялась. – Прилетаешь в Италия, а тут оказывается, никто так уже не говорит. Я говорю Дзампьери: «Siete originario di Venezia?»<1>, а он на меня смотрит с во-о-от такими глазами!

Я не выдержала и тоже рассмеялась, представив физиономию Стефано Дзампьери, которого почтили таким обращением.

- Сколько вам лет, Лоренца? – внезапно спросила Джеми, снова перейдя на английский.

- Двадцать три.

- Спасибо, что ответили, а то я никак не могла определить ваш возраст. Иногда кажется, что вы старше. А когда смеетесь – как сейчас – вам и семнадцати не дашь. – Она задумчиво улыбнулась. – Когда мне было двадцать три, я была замученным ботаником и боялась всего на свете. Особенно сцены. Прошло десять лет, но иногда я до сих пор ее боюсь... Ладно, бог со всем этим! Я еду в сторону Кастель-дель-Ово, вас подвезти?

- Нет, Джеми, спасибо. У меня репетиция с оркестром через пятнадцать минут.

- Ну что ж, тогда a domani!<2>

Джеми махнула рукой и, цокая каблучками, исчезла за поворотом. Я постояла еще немного, глядя, как огромный городской автобус пытается протиснуться сквозь гурьбу машин, беспорядочно заворачивающих на площадь. Сцены я никогда не боялась: как сказал когда-то Лерак в шутку – а может быть, и не очень в шутку, – в этом смысле я «эмоциональное бревно». В сущности, он прав. У меня просто не хватает фантазии, чтобы придумать объяснение, почему люди, в большом количестве собранные в зале, могут причинить мне больше вреда, чем поодиночке в любом другом месте. Поразмышляв об этом какое-то время, я посмотрела на часы и поспешно вернулась в театр.

***

День промелькнул быстро. Когда к четырем часам, закончив с оркестром, я выбралась на площадь, чтобы что-нибудь перекусить – буфет в Сан-Карло на этот счет мог порадовать разве что вчерашними сэндвичами, – на улице окончательно распогодилось. Я уселась за столик на открытой площадке кафе на другой стороне площади, стащила с себя шарф и повесила на спинку стула.

Ожидая, пока принесут заказ, я болтала по телефону с Роланом. Он все еще оставался в Сен-Клу – съемки в Марокко отложили на три недели. Впрочем, судя по его тону, его это нисколько не огорчало.

- Зачем ты вообще согласился, если эти крестоносцы тебе так не нравятся? – спросила его я.

- Должен же я чем-то заниматься в этой жизни, – флегматично ответил он. – Кстати, как там твой развод?

- Развод? – Я с удивлением сообразила, что за последние недели ни разу не вспоминала о документах, лежащих сейчас где-то за тысячу километров от меня в швейцарском суде. – Понятия не имею, честно говоря. Андре обещал предупредить, когда назначат заседание.

- Ясно... Послушай, а Сомини тебе никогда не рассказывал о своей работе в Африке?

- Почему ты спрашиваешь?

- Да так, похоже, у нас тут нарисовались общие знакомые, – неопределенно ответил он, и мне это не понравилось.

- Ролан, прошу тебя, оставь его в покое! Как только этот чертов суд в Невшателе нас разведет, этот человек исчезнет из нашей жизни, вот и все!

- Милая, я не собираюсь ничего предпринимать. Я просто случайно пересекся с одним доктором из «Красного Креста» или как там это называется, и он, кажется, знает этого типа. Вот мне и стало любопытно.

- Жозеф работал когда-то в госпитале в Ажуде, – помолчав, сказала я.

- В Ажуде?

- Это в Дагомее. Где-то в Центральной Африке, если я правильно понимаю. – Рассказывать Ролану о девочке, поджигавшей взглядом спинку больничной койки, я посчитала излишним. – Вот и все, что я знаю. Давай лучше поговорим о чем-нибудь другом!

Мы проболтали еще минут пять, обсуждая мелкие домашние новости, затем я положила трубку и взялась за принесенную пасту. Покончив с ней, я еще какое-то время просидела за столиком, размышляя, не заказать ли себе если не эспрессо, то хотя бы маккьято, но все-таки удержалась от соблазна. Чтобы вознаградить себя за этот маленький подвиг, я решила выкурить еще одну сигарету, уговаривая себя, что это всего лишь третья за сегодняшний день.

Расплатившись, я вернулась на площадь, отыскала себе неподалеку от театральной парковки сравнительно тихий уголок и с наслаждением затянулась табачным дымом. Ну вот, теперь можно расслабиться. Репетиций на сегодня больше нет, в семь меня ждал сеанс с Изабель, но это можно было сравнительно легко пережить – а значит, остается почти три свободных часа, так что, пожалуй, стоит вернуться в отель и немного поспать. Спала я в эту ночь без сновидений, но так плохо и тревожно, что если бы не Хиддинк, сначала доведший меня до бешенства, а затем потрясший до глубины души, я бы, наверное, заснула прямо за пультом.

За всеми этими размышлениями я и не заметила, как кто-то подошел ко мне сзади и осторожно тронул за локоть.

Я резко обернулась, одновременно отступая на шаг. Передо мной стояла немолодая женщина – лет шестидесяти, невысокая, дорого и со вкусом одетая, но с очень худым, изможденным лицом.

- Простите... Я не хотела вас напугать, – извиняющимся тоном проговорила она на чистом итальянском, без примеси диалекта. – Вы ведь Лоренца Феличиани?

Я молча кивнула, подозрительно рассматривая ее. Терпеть не могу, когда ко мне прикасаются посторонние люди, да и к тому же в последнее время жизнь научила меня с опаской относиться к незнакомцам, которые ни с того ни с сего узнают меня на улице. Впрочем, это лицо я где-то уже видела. Но, кажется, раньше оно выглядело немного по-другому...

- Я Паола Агостино, – тихо сказала она. – Мама Роберто Манчини. Вы, наверное, меня не помните?

У меня перехватило дыхание. Ну да, конечно: Роберто ведь родом из Неаполя – как я могла до сих пор ни разу об этом не задуматься... Чуть больше месяца назад я обыскала весь интернет, пытаясь пробудить в себе хоть какие-то воспоминания о Роберто Манчини – «славном парне», по выражению Джулиано, человеке, с которым у меня несколько месяцев был роман и которого нашли потом с пулей в голове и моим медальоном рядом с телом. Я пересмотрела сотни фотографий в Гугле и соцсетях – на некоторых из них Роберто был с родителями.

- Я вас узнаю, синьора... – пробормотала я. Это была правда: я видела эту женщину на фотографиях – я ведь никогда не забываю того, что вижу, – вот только тогда у нее не было таких ввалившихся щек и таких глубоких морщин у красивого, все еще четко очерченного рта.

Синьора Агостино неловко улыбнулась, но улыбка тут же погасла.

- Мы с вами виделись на похоронах. Когда-то Роберто хотел нас познакомить... Кто бы мог подумать, что это случится вот так?

- Мне жаль, – выдавила из себя я, ощущая себя самозванкой. – Но, понимаете, синьора... я плохо помню... Господи, да если говорить честно, я теперь вообще мало что помню!

К моему удивлению она спокойно кивнула.

- Да, я знаю. Я читала, что́ с вами случилось. Знаете, я очень рада, что вы выжили. Я боялась, что до вас добрались те, кто убил моего мальчика.

У меня заколотилось сердце.

- Вы знаете, кто это сделал?

Она покачала головой, и на лице у нее появилось ожесточенно-решительное выражение.

- Если бы я это знала, я бы разорвала их голыми руками. Роберто был нашим сыном, нашей радостью. Он никому не сделал ничего плохого, но кто-то решил забрать его у нас... – Синьора Паола замолчала, опустив голову. Затем, словно взяв себя в руки, снова подняла на меня взгляд: – Я знала, что вы в Неаполе – прочла в театральных новостях. Признаюсь, я уже несколько раз приезжала сюда, к Сан-Карло. Думала: а вдруг мне удастся вас встретить?

«Зачем?» – едва не спросила я, но, к счастью, вовремя заставила себя удержать язык за зубами. Все же, видимо, этот вопрос читался у меня на лице, потому что синьора Паола, посмотрев на меня, грустно усмехнулась.

- Вы, наверное, сочтете меня навязчивой, но мне просто хотелось вас увидеть. Роберто вас очень любил, вы ведь это знаете?

Я растерянно посмотрела на нее и кивнула – на всякий случай. Любил? Я знаю, что мы какое-то время встречались – исходя из этого, можно предположить, что я нравилась ему, а он, по-видимому, в достаточной мере нравился мне, раз уж я пошла на эту связь. Из обрывков воспоминаний – даже не воспоминаний, а каких-то смутных инстинктивных ощущений – у меня сложилось впечатление, что Роберто был хорошим человеком. Во всяком случае, мне с ним было хорошо, и, надеюсь, это было взаимно.

«Кто привел сюда этого футболиста?» – «Ты, дорогая!..»

- Я помню, как он радовался, когда вы согласились с ним встречаться, – продолжала синьора Паола. – Весь светился от счастья. Вы познакомились прошлым летом, но он почему-то думал, что вы ни за что не обратите на него внимания.

- Странно... Он ведь был красивым парнем... – пробормотала я, лишь бы что-то сказать. Впрочем, судя по фотографиям, Роберто действительно был весьма симпатичным молодым человеком.

- Да, очень красивым. Просто он не всегда это понимал. Это у него с детства: всегда был застенчивым ребенком – как будто не верил до конца, что кто-то, кроме нас с Карло, способен принять его по-настоящему. Конечно, когда он вырос, начал играть в сборной, у него были девушки, но мне казалось, он им не слишком доверял... – Она задумчиво покачала головой. – Как бы там ни было, я вам очень благодарна, девочка моя. По крайней мере, последние месяцы своей жизни мой сын был счастлив.

Я уставилась себе под ноги, не зная, что на это ответить. Если эта женщина ошибается, то я – последняя, кто вправе разрушать ее иллюзии. А если нет и Роберто действительно был искренне влюблен – значит, моя роль в этой истории была еще гаже, чем мне казалось до сих пор.

Через месяц в Париже пристрелили парня, с которым вы закрутили роман, чтобы позлить своего супруга...

Подняв голову, я посмотрела на синьору Паолу.

- Расскажите мне о нем, прошу вас! – И, встретив ее непонимающий взгляд, попыталась объяснить как могла: – Понимаете, синьора, Роберто был частью моей жизни. И то, что теперь я почти ничего не помню... это... это несправедливо!

Она помолчала несколько секунд, затем ласково погладила меня по руке.

- Знаете, вы очень похожи на своего брата. На Джулиано.

- Вы с ним знакомы?

Синьора Паола кивнула.

- Он очень хороший мальчик. Он приезжал к нам этим летом.

- Джулиано приезжал к вам? – удивленно переспросила я.

- Да. Они ведь с Роберто были друзьями. Он приезжал посмотреть, все ли в порядке со мной и Карло. Конечно, нашего сына нам никто не вернет, но мы, слава богу, ни в чем не нуждаемся: Роберто оставил нам все свои деньги – нам и нашему младшему сыну, ему сейчас четырнадцать... Но мне запомнилось, как ваш брат сказал почти то же, что и вы: «Это несправедливо, что его убили». И он прав: это действительно несправедливо... – Она взглянула на меня с некоторой робостью: – Если хотите, мы можем поехать к нам домой – я оставила машину тут недалеко. Я расскажу вам о Роберто все, что вы хотите знать.

- Если это вас не затруднит, – пробормотала я.

- Конечно, не затруднит, – синьора Паола слабо улыбнулась. – Где вы найдете мать, которая откажется поговорить о своем сыне?

Идя за ней через площадь, я чувствовала себя так, будто меня ведут на казнь. Интересно, знает ли эта женщина, что меня подозревали в убийстве ее сына? Похоже, что нет, иначе она бы не обращалась со мной так ласково. Кажется, она считает, что я была влюблена в Роберто, но я хоть убей не могу отыскать в себе ничего, кроме обычной легкой симпатии – и жалости. Жалости к молодому человеку, погибшему такой страшной и нелепой смертью.

Вы действительно здесь ни при чем. В момент убийства вы находились совсем в другом месте...

- Роберто хотел, чтобы я получила права, – сказала синьора Паола, когда мы подошли к маленькой голубой «хонде», припаркованной за углом Палаццо-Реале. – Он говорил: «Мама, я хочу, чтобы ты водила машину и ездила куда захочешь». А я смеялась над ним: «Сынок, куда мне ездить, я ведь уже старая». Но он настоял на своем – всегда был упрямым, с самого детства... – Она нажала на брелок сигнализации и распахнула дверь. – Садитесь, пожалуйста.

- Где вы живете? – спросила я, когда машина тронулась с места.

- У нас дом на Вомеро. Раньше мы жили на виа Дженова, возле вокзала – не такой уж плохой район, во всяком случае я привыкла. Но Вомеро, конечно, чище, да и воздух наверху лучше, тут и спору нет, правда?

Я пробормотала нечто, что должно было сойти за знак согласия. Вомеро я немного знала: приятный, не по-неаполитански чистый район на холме возле Сант-Эльмо, с головокружительными видами на залив и Везувий. У меня возникло подозрение, что переезд туда семейства Манчини – тоже дело рук Роберто: не знаю, хватило бы ли у обычной скромной семьи денег на дом в этом тихом респектабельном уголке без помощи сына, пробившегося в национальную сборную и игравшего в «Пари-Сен-Жермен»... Внезапно меня охватил запоздалый ужас. Зачем я напросилась на эту поездку? Что я могу сказать этой женщине? Что ее сын для меня – всего лишь бестелесная тень, мимолетный эпизод в моей жизни, о котором у меня даже воспоминаний толком не сохранилось? Что я жива, хотя должна была погибнуть, а Роберто мертв, хотя должен был жить – и, вполне возможно, по моей вине или, по крайней мере, из-за меня?

- У вас ведь есть еще один сын? – спросила я, пока машина взбиралась вверх по склону, оставляя справа крыши Испанского квартала.

- Да, Джино. Он родился, когда Роберто было пятнадцать. Мне диагностировали бесплодие, я уже не думала, что забеременею... Мы с Карло боялись, что Роберто решит, будто он нам больше не нужен. Тогда я сказала ему, что будь у меня еще хоть десять детей, он все равно останется самым лучшим, самым любимым моим сыночком.

Опасения, что пятнадцатилетний подросток начнет ревновать к младенцу, показались мне несколько чрезмерными, но затем я вспомнила, что Роберто – не родной сын синьоры Паолы. Его усыновили в детстве, я помню, мне рассказывал об этом Джулиано.

- Он уже знал в то время, что он приемный ребенок? – осторожно спросила я.

- Конечно. Мы никогда этого не скрывали – да и как скроешь, если он появился у нас, когда ему было уже пять. Он помнил, что жил в детском центре, потом пришли мы с Карло и сказали, что будем ему папой и мамой, раз его родители на небесах.

- А о своих... о своей прежней семье он что-нибудь помнил?

- Нет. Первое время, когда он попал в этот приют, он вообще не разговаривал. Его нашли полицейские на станции в Портичи: кто-то просто оставил его на перроне, – в голосе синьоры Паолы зазвучал гнев, – как забытый чемодан! Ему тогда было годика четыре или, может, чуть больше. Сначала думали, что у него задержка в развитии, но потом он начал снова учиться говорить – будто заново. Логопед, к которому мы его водили, сказал, что это мог быть шок. У него, бедняжки, еще долго были проблемы с речью – он картавил и говорил в нос. Потом все наладилось, только он даже взрослым начинал проглатывать «р», если сильно волновался...

Я попыталась вспомнить, как разговаривал Роберто, но все было напрасно. Я не помню даже его голоса. Память сохранила только какие-то расплывчатые полустертые образы: лицо вполоборота – красивое, смуглое, улыбающееся, руки – крепкие, загорелые, с длинными сильными пальцами – и тепло от этих рук на моей коже. Вот, пожалуй, и все. От осознания этого хотелось лезть в петлю.

Машина проехала мимо каменной ограды Сант-Эльмо, свернула на тихую тенистую улицу и остановилась возле небольшого двухэтажного дома, выкрашенного в светло-желтый цвет. Ворота открылись, и мы заехали во двор.

Заведя машину в гараж, синьора Паола провела меня в дом. Почему-то, пока мы ехали, мне представлялось, что окна в жилище этой печальной женщины непременно должны быть занавешены плотными шторами, а в тесных темных комнатах – царить гнетущая тишина, как после похорон. Но нет – дом семейства Манчини оказался неожиданно просторным и светлым. Ни тяжелых портьер, ни старой темной мебели, ни ковров, заглушающих шаги. Прекрасный современный дом, обставленный с большим вкусом и даже с любовью: похоже, в свое время синьора Паола немало потрудилась, чтобы ее семья чувствовала себя на новом месте не хуже, чем, видимо, в куда менее роскошной, но более привычной квартире на виа Дженова. Здесь и вправду было тихо – но это было не давящее похоронное безмолвие, а обычная тишина жилого дома, обитатели которого куда-то вышли, но скоро вернутся.

- Джино еще в школе, а Карло на работе, – пояснила синьора Паола немного смущенным тоном, словно извиняясь за то, что все семейство не выстроилось у порога, чтобы встречать почетную гостью.

Усадив меня в мягкое кресло в гостиной, она отправилась выполнять священный долг хозяйки – варить кофе. Не в силах усидеть на месте, я поднялась и начала рассматривать комнату.

Единственным, что и в самом деле совпадало с моими представлениями о том, как должен выглядеть дом Манчини, были фотографии Роберто. Их было множество, и они были повсюду. Роберто в голубой футболке «скуадра адзурра», в красно-синей «Пари-Сен-Жермен», на поле с мячом, в шеренге других игроков, в окружении еще каких-то людей посреди улицы – кажется, где-то в Милане, дома с отцом и матерью – синьора Паола, обнимающая мужа и сына, выглядит лет на двадцать моложе, чем сейчас, на морском побережье с худеньким подростком в очках – видимо, это и есть Джино...

На большинстве фотографий Роберто улыбался – улыбка у него была приятная. И вправду, очень красивый молодой человек: с большими темными глазами, с правильными чертами лица, смуглый, высокий, темноволосый, чем-то отдаленно напоминающий Жозефа... Господи, внезапно сверкнула у меня в голове унизительная догадка, а не поэтому ли я его и выбрала? Ощутив предательскую слабость в коленях, я схватилась рукой на спинку кресла. Раньше, рассматривая снимки в соцсетях, я не осознавала этого сходства, но оно действительно есть. Не настолько явное, чтобы сразу бросаться в глаза, но все же заметное.

В комнату вошла синьора Паола с подносом, на котором стоял кофейник, сахарница и две фарфоровые чашки. Я поспешно вернулась в свое кресло и постаралась придать себе как можно более спокойный вид. Взяв из рук хозяйки чашку – отказаться от кофе показалось невежливым – я отхлебнула глоток, поставила чашку на столик и снова невольно вернулась к разглядыванию фотографий.

- Да, их у нас много, – негромко сказала синьора Паола, увидев, куда я смотрю. Затем, привстав, протянула руку к еще одному снимку, стоявшему на полке в рамке, и поставила передо мной. – Вот эта последняя. Он прислал мне ее из Франции за день до того, как его убили.

На фотографии я с удивлением увидела рядом с Роберто себя: кто-то заснял нас за столиком какого-то бара. Рядом с нами сидели оба моих брата – Ролан со своим привычно отсутствующим видом и Джулиано, улыбающийся до ушей. Рука Роберто лежала у меня на плече. Он тоже улыбался – не заразительно и широко, как Джулиано, а мягкой, едва ли не стеснительной улыбкой. Я смотрела в объектив слегка щурясь, и о выражении моего лица сложно было сказать что-то определенное.

- Где это было? – спросила я.

- В Париже. Он прислал мне ее и приписал: «Готовлюсь к празднику». У него ведь назавтра должен был быть день рождения.

Этого я не помнила. Выходит, Роберто убили в ночь перед его днем рождения... Машинально выхватив из памяти виденную в интернете дату – тридцатое ноября тысяча девятьсот восьмидесятого года, – я подсчитала, что ему должно было исполниться около тридцати. Двадцать девять, если быть точной. А фотография, соответственно, была сделана двадцать девятого ноября, почти ровно год назад... Странно: я помню, Джулиано говорил мне, что в день перед убийством мы встретились втроем где-то в городе, но он не упомянул ни словом о том, что с нами был еще и Роберто. Почему?

- Конечно, мы не знали, когда он родился на самом деле, – продолжала синьора Паола. – Тридцатое ноября – это просто число, которое соцработники записали в свидетельстве о рождении. Может быть, это день, когда его нашли в Портичи, а может, просто выбрали первую попавшуюся дату. Помню, когда нам наконец-то разрешили усыновить Роберто, я даже хотела поменять ее на четвертое апреля – день, когда нам в первый раз позволили привести его к нам домой... Но потом передумала: пусть лучше все будет так, будто он всегда жил у нас. Поэтому мы просто дали ему фамилию Карло и больше не стали ничего менять.

- А какая фамилия у него была до этого?

- Арригетти. В честь полицейского, который его нашел. А Роберто – по имени кого-то из работников в детском центре. К имени он привык, да и нам оно нравилось – отца Карло тоже звали Роберто...

Помешивая сахар в чашке, она принялась рассказывать о своей семье. Ее муж был владельцем маленькой автомастерской, сама она работала учительницей в младшей школе – вот откуда эта грамотная речь без всякой примеси диалекта, подумала я. Обычная семья, с не слишком большим достатком, но все же достаточно обеспеченная, чтобы получить разрешение на усыновление ребенка. Из рассказа синьоры Паолы передо мной постепенно вырисовывался образ Роберто – ласкового, немного робкого малыша, искренне привязавшегося к приемным родителям, затем подростка, без памяти увлеченного футболом, и в конце концов – молодого человека, сделавшего сногсшибательную спортивную карьеру. Со слов его матери у меня сложилось впечатление, что это его не слишком изменило: он так и остался славным парнем из небогатого неаполитанского квартала – добрым, застенчивым и, кажется, в глубине души даже немного простодушным.

- Он ведь всегда был добрым мальчиком – помогал всем, кто его об этом просил. Да еще и на нас тратил кучу денег: купил этот дом, ферму для отца в Роккамонфине – Карло всегда мечтал на старости лет разводить виноград... Мы говорили, что нам ничего не надо, а Роберто кричал, что мы должны думать о Джино. Что у Джино должна быть самая лучшая школа – он у нас умненький мальчик, – что когда он вырастет, он сможет выбрать любой университет, хоть здесь, хоть за границей. Когда-то я мечтала, что Робертино и сам поступит в университет, но футбол есть футбол, – синьора Паола усмехнулась. – Честно говоря, поначалу я не очень-то одобряла все эти увлечения. Но Карло настоял, чтобы ребенок занимался тем, чем ему нравится. К тому же ему нужен был спорт – он ведь в детстве так часто болел. Просто не вылезал из простуд.

Снова поднявшись с кресла, она подошла к настенным полкам и взяла оттуда еще одну фотографию в рамке.

- Здесь ему шесть. В тот год мы подкопили денег и сняли на все лето маленький домик на Искье, в Лакко-Амено. Детям полезен морской воздух...

Продолжение рассказа об отдыхе на Искье прошло мимо моего сознания. Замерев, я уставилась на фотографию, словно пораженная громом.

С фотографии на меня глядел маленький Мишель Лальман.

Вы красивая. Как фея из сказки.

- Что с вами? – Теплая рука синьоры Паолы легла мне на плечо. – Господи, да на вас лица нет!

- Все в порядке... – я закусила губу и попыталась улыбнуться. – Иногда бывает такое... после травмы... вдруг начинает кружиться голова...

- Может быть, вам прилечь? – обеспокоенно спросила она.

- Нет, все уже прошло... Просто не нужно было пить кофе – мне его совсем нельзя...

- Хотите, я заварю чаю? Или, может быть, ромашки?

Я автоматически кивнула. Ромашка – и вправду, что может быть полезнее, когда у тебя земля уходит из-под ног оттого, что ты опознала в своем погибшем любовнике ребенка из призрачного лабиринта?

Воспользовавшись тем, что синьора Паола ушла на кухню, я схватила трясущимися руками фотографию и поднесла поближе к глазам. Да, это действительно Мишель. Чуть постарше, чем в моих видениях, и волосы чуть-чуть темнее, но это тот же ребенок, могу поклясться чем угодно. Сколько ему здесь лет – пять? Шесть? Ну да, конечно, шесть, ведь синьора Паола только что это говорила...

Мама сказала, что мы должны сидеть тихо-тихо.

В глазах потемнело, и силуэт мальчика на фотографии начал расплываться. Зажмурившись, я вцепилась свободной рукой в подлокотник кресла: ворсистая ткань, мягкая обивка проминается под пальцами – все эти штуки, на которых советовала концентрироваться Изабель, когда реальность начинает мне изменять... Но нет, я не хочу возвращаться прямо сейчас. В ушах снова звучат голоса: нужно просто найти тот, что мне нужен, отбросив все лишнее. Просто пробалансировать немного на этой грани – не соскользнуть окончательно в темноту, но и не вернуться слишком рано, до того как я смогу узнать...

О «Панде кунг-фу?» А что такое «Панда кунг-фу»?

Они с ним связаны, все четверо – дети и их мать, понимаете?

Вы ведь не хотите меня убить – вы не такая, как он...

Это не декорации, Шульц! Это реальные люди!

Отчего-то у него возникло убеждение, что его собственные дети угрожают его жизни... Разве вам не интересно, что случилось с детьми Элизабет?

В голове раздался щелчок – я почувствовала его почти физически – как будто деталь, для которой до сих пор не находилось места, наконец-то встала в паз. Я открыла глаза и в изнеможении откинулась в кресло. Господи, ну конечно же, мне интересно, ваше высокопреосвященство! Просто я оказалась слишком тупа, чтобы сложить этот фрагмент паззла еще в Руане – сама, без всяких озарений... Однако думать об этом уже нет времени. Из коридора слышны шаги синьоры Паолы: не стоит бедной женщине догадываться, что я могу знать о ее сыне то, чего не знает она сама.

- У него в самом деле были такие светлые волосы? – спросила я как можно более естественным тоном хозяйку, заходящую в комнату с чашкой.

- Да, в детстве. Когда Роберто к нам попал, они у него вообще были почти белые. Такое бывает иногда у детей. Но я знала, что они потемнеют – у него ведь темные глаза, да и кожа совсем смуглая. – Она протянула мне чашку. – Выпейте, девочка моя, только осторожно: она совсем горячая.

Я отхлебнула обжигающей жидкости, почти не чувствуя вкуса, и сделала глубокий вдох. Нужно взять себя в руки: мать Роберто не должна догадаться об истинном смысле вопроса, который мне сейчас придется ей задать.

- Вы не знаете, он никогда не пытался найти своих настоящих родителей?

На лице синьоры Паолы мелькнуло недовольное выражение.

- Пытался. Эта идея появилась у него в последний год... Не знаю, зачем. Как-то я спросила его об этом – он сказал: «Мама, я хочу посмотреть в глаза людям, которые меня бросили». Посмотреть в глаза! Да что там смотреть – над ним издевались, а потом выбросили, как ненужную вещь!

- Издевались?

- У него были шрамы – на ногах и на правой руке, довольно свежие. И еще на ушке, – она откинула волосы и провела по уху пальцем от вершины ушной раковины почти до самой мочки. – Доктор, к которому мы его тогда водили, сказал, что этому шраму года два или три – выходит, он получил его совсем крохой. Потом, конечно, рубец сгладился, но все равно его можно было заметить.

Я снова поднесла к глазам фотографию и присмотрелась к уху ребенка, сидевшего вполоборота на галечном пляже на фоне ярко-синего моря. Синьора Паола покачала головой.

- Нет, так вы ничего не увидите. Это левое ухо. – Она протянула мне фотографию, где Роберто был запечатлен вместе со мной и моими братьями. – Вот здесь видно. Вы, наверное, просто не обращали внимания?

Я торопливо кивнула. Действительно, на правом ухе Роберто можно было разглядеть шрам – извилистую светлую линию, протянувшуюся почти через всю ушную раковину, как и показывала синьора Паола. Я попробовала восстановить перед глазами образ маленького Мишеля, но тут же разочарованно покачала головой: у ребенка, которого я видела в лабиринте, волосы прикрывали уши до самых мочек.

- Кто-то сделал это с ним специально, – продолжала тем временем синьора Паола. – Дети, бывает, падают и калечатся, но я не думаю, что двухлетний малыш способен сам разорвать себе ухо почти напополам. Знаете, мне совсем не нравились эти поиски – ну что хорошего мой мальчик мог узнать, даже если бы нашел этих людей?! Но Роберто было хоть кол на голове теши. Он даже нанял специального человека, но, по-моему, дело так ничем и не кончилось. И слава богу, как по мне!

- Как вы думаете, кто были его родители? – спросила я.

Она пожала плечами.

- Не знаю. Может быть, какие-нибудь мигранты. Или, скорее, просто бродяги. Кто еще способен избивать маленького ребенка, а потом бросить его?

Я кивнула в знак согласия, в то же время осознавая, что это было не так. Или не совсем так. Во всяком случае, мать Мишеля его любила – любила настолько, что, если я все правильно понимаю, согласилась никогда больше с ним не видеться, лишь бы он оставался жив... С другой стороны, все еще остается вероятность, что я ошибаюсь. Сходство, конечно, потрясающее, но мало ли на свете похожих малышей? У меня никогда не было младших братьев и сестер, я ничего не смыслю в детях: откуда мне знать, может быть, в таком возрасте они все похожи друг на друга?

Впрочем, нет, хватит прятать голову в песок. Столько совпадений – это уже слишком. Ребенок того же возраста, той же внешности... Он разучился говорить, а когда научился снова, долго картавил и говорил с прононсом – как Ролан, у которого в детстве, когда он волновался, проступал французский акцент. Сейчас этого уже нет, но когда-то так и было, я прекрасно это помню. Мишель забыл родную речь, но гортань и язык, привыкшие к французским звукам, похоже, плохо перестраивались на итальянский лад... Как бы то ни было, есть еще один способ подтвердить мою догадку. Если сейчас синьора Паола ответит «нет», это ровным счетом ничего не докажет, и я останусь при своих. Но если я права...

- Синьора, скажите, не было ли у Роберто в детстве какой-нибудь игрушки... что-то вроде медвежонка на велосипеде? Или чего-нибудь похожего? – Наткнувшись на недоуменный взгляд синьоры Паолы, я поспешила выдать наскоро состряпанное объяснение: – Кажется, он о чем-то таком рассказывал. Но я не могу вспомнить точно.

Она задумалась.

- Нет, медвежонка не было. Был плюшевый Тополино – его подарила моя сестра, Роберто его обожал, когда был маленьким. Еще Пиноккио на ниточках – им потом игрался Джино, машинки, железная дорога... Нет, медвежонка я не припомню. – Она участливо посмотрела на меня: – Видимо, вы что-то перепутали.

- Тогда, может быть, не игрушка, а картинка? – не сдавалась я. – Плакат, календарь, рисунок в книжке?

- Нет. Кажется, книжек про медведей у нас тоже не было. Хотя... Подождите немного!

Она встала и вышла из комнаты. Я сидела как на иголках, дожидаясь ее возвращения.

Наконец синьора Паола вернулась с каким-то небольшим листком картона в руках.

- Вы не это имеете в виду? – спросила она, протягивая его мне.

Это была старая, уже порядком пожелтевшая открытка с потрепанными углами. На открытке медвежонок-велосипедист, наряженный в форму почтальона, весело катил по ромашковому лугу. В лапе у него была зажата бандероль, перевязанная красной ленточкой.

Поверх рисунка красовалась надпись, сделанная разноцветными буквами: «Счастливого дня рождения!»

- Его любимая открытка, – с грустью сказала синьора Паола. – От двоюродного брата из Мантуи, племянника Карло – он прислал ее, когда Роберто исполнилось семь. Роберто она так понравилась, что он приклеил ее на стене в своей комнате в нашей старой квартире. Там она и висела до тех пор, пока он не вырос.

Я перевернула открытку. На обратной стороне кривоватым, но старательным детским почерком было написано: «ЖЕЛАЮ СЧАСТЬЯ И С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ. ДЖИДЖИ». Буква «е» в слове «желаю» была густо наведена, как будто ее переправляли с «и». На углах все еще сохранились следы клея.

Еще раз перевернув открытку, я посмотрела на картинку с медвежонком. Точь-в-точь такая же, как на обложке альбома с фотографиями семьи Лальманов в лабиринте. Ну что, Лоренца, каких еще тебе нужно доказательств?

- Простите, что вы сказали?

- Нет-нет, ничего, – пробормотала я, поднимаясь с кресла: кажется, свой риторический вопрос я умудрилась озвучить вслух. – Извините, синьора, но мне уже пора!

- Вы уходите?

- Я... я неважно себя чувствую. – Это была чистая правда: от нервного напряжения меня сейчас трясло как в лихорадке. – Простите, со мной такое бывает, я уже говорила...

- Да, конечно, – в голосе синьоры Паолы послышалось искреннее огорчение. – Может быть, вас отвезти? Или вызвать такси? Вы и вправду совсем бледная.

Я решительно покачала головой.

- Пройдусь по свежему воздуху – может быть, станет легче... Большое спасибо вам за все, что вы рассказали!

Вздохнув, синьора Паола встала, чтобы проводить меня в прихожую.

- На самом деле это я должна вас благодарить, – сказала она, пока мы шли к дверям. – За то, что вы согласились приехать. Знаете, теперь я наконец-то чувствую себя спокойнее: Роберто хотел, чтобы мы познакомились – и вот я выполнила его желание. – Улыбнувшись, она ласково прикоснулась к моему плечу. – Будьте счастливы, дорогая. Не стоит жить прошлым: то, что случилось с Роберто – не ваша вина. Найдите себе хорошего мужчину, и если когда-нибудь вы все вспомните, вспоминайте моего сына добром. Он действительно вас очень любил.

Закусив губу, я кивнула и, не поднимая головы, чтобы синьора не увидела слезы на моих глазах, выскочила за дверь.

***

Примечания

<1>. Джеми использует устаревшую вежливую форму обращения «(voi) siete». Для современного итальянца ее вопрос звучит приблизительно как «Ваша милость родом из Венеции?»

<2>. До завтра!