10.3. Quella fiamma (окончание)

- Ну и что мне теперь делать? – угрюмо спросила я, немного помолчав. – Надеяться, что и дальше никто не пострадает?

- Я найду тебе терапевта.

Я отвела платок от лица и с подозрением посмотрела на Жозефа.

- Где? В «Вергилии»?

Жозеф вздохнул.

- Все еще боишься, что я схвачу тебя, как коршун цыпленка, и утащу куда-нибудь, чтобы ставить над тобой эксперименты? Ради бога, выбрось эту чушь из головы! Если бы я хотел запереть тебя в «Вергилии», ты бы оказалась там еще два года назад.

- Два года назад, насколько я понимаю, ты предпочел заниматься мной сам, – медленно сказала я, стараясь сохранять спокойствие. – Теперь у тебя такой возможности нет. Обычный психотерапевт решит, что я просто сошла с ума и отправит меня в психушку, это мы с тобой оба прекрасно понимаем. Так что еще мне остается думать о твоих словах?

- Что последнее, что тебе нужно – это чтобы в «Вергилии» узнали о том, что ты пирокинетик! – Он гневно тряхнул головой. – Как ты думаешь, почему я первым делом спросил тебя, известно ли об этом кому-нибудь? Когда я распорядился остановить проект, далеко не все готовы были с этим согласиться. И я не собираюсь давать им в руки козырь, чтобы все началось сначала. Мои... скажем так, коллеги согласны закрыть глаза на ясновидящую с амнезией, но не на женщину, которая может при желании поджечь взглядом на расстоянии что угодно или...

- Или кого угодно, – закончила за него я, сама удивляясь легкости, с которой я это говорю. – И знаешь, я даже не могу сказать, что я их не понимаю. Я действительно нечто вроде ходячей бомбы, которая неизвестно когда взорвется, не так ли? Ты ведь и сам так считаешь?

- Какая тебе разница, что я считаю? – Жозеф раздраженно сделал шаг вперед и встал передо мной, принудив остановиться. – Я не дам изолировать тебя в огнеупорном боксе и глушить до конца жизни седативными – ни своим коллегам, ни Амори, если дело дойдет до него! Единственное, о чем я прошу: чтобы ты мне не мешала и никому ничего не рассказывала. Достаточно уже и того, что об этом знает Шульц.

- Шульц пока что на моей стороне, – задумчиво сказала я, вертя в руках скомканный платок. – Сейчас ему выгоднее, чтобы я с ним сотрудничала. Не думаю, что он меня выдаст.

- Потому что он тебе так сказал?

- Нет, конечно. – Я сунула измочаленный платок в карман, подняла на Жозефа глаза и усмехнулась: – Успокойся, я понимаю гораздо больше, чем ты думаешь. И верю Шульцу ничуть не больше, чем тебе. А если и больше, то ненамного. Так или иначе, он хочет найти Амори – а значит, все мы в одной лодке.

- Он сказал тебе, зачем ему это понадобилось?

- Чтобы сохранить свою жизнь. По его выражению, им с Амори вдвоем слишком мало места на этой земле. – Я вопросительно взглянула на Жозефа: – Он мне солгал?

- Нет. Это правда.

- Что ж, значит, я не ошиблась. – Внезапно на меня навалилась почти болезненная усталость, граничащая с безразличием. Мне даже не хотелось ни о чем говорить: мне хотелось, чтобы мы просто шли по этой темной аллее, пока она не выведет нас куда-нибудь – или не выведет никуда.

- Ты совсем замерзла, – проговорил Жозеф, глядя, как я снова кутаюсь в шарф. – Пойдем отсюда, я найду какое-нибудь теплое место.

- Не хочу. Мне нравится этот парк.

- Да, я знаю. – Он слегка улыбнулся. – Можешь снова упрекнуть меня в том, что я за тобой слежу. Но давай хотя бы не стоять на месте – иначе ты совсем закоченеешь.

Я молча кивнула. Мы пошли вперед, и через несколько минут перед нами показался круглый фонтан посреди площадки, освещенной мертвенным светом фонарей. За фонтаном возвышалась городская ратуша с окнами, светившимися желтым, пристроенная к черной громадине аббатской церкви.

Дойдя до деревянной скамейки возле фонтана, я опустилась на нее, вытянув ноги. Жозеф встал рядом. Какое-то время мы молчали, глядя, как переливаются блики от фонарей в чаше бассейна.

- Я не враг тебе, Лоренца, – сказал, наконец, Жозеф, не поворачиваясь ко мне. – Хотя я уже и не знаю, способен ли я тебя в этом убедить. Все средства исчерпаны, верно?

Я подняла к нему голову.

- Я же попросила тебя о помощи. Разве не так?

- Хочешь сказать, что это можно считать благоприятным знаком? – Жозеф усмехнулся. – Ну что ж, пусть так. Это лучше, чем ничего. – Помолчав еще немного, он продолжил: – У тебя будет психотерапевт. Я знаю человека, у которого достаточно квалификации, чтобы понять, что с тобой происходит. И достаточно оснований, чтобы держать все в тайне.

- Ты в этом уверен?

- Уверен. Она начинала вместе с нами работать над «Вергилием» – еще в те времена, когда он был всего лишь теоретической концепцией и не более того, – и ушла из проекта три года назад.

- Это женщина?

- Да, женщина-психиатр. Один из лучших специалистов, которых я когда-либо знал. У нее были разногласия с руководством «Вергилия» – и со мной в том числе, поэтому в конце концов она покинула проект.

- Тогда почему ты считаешь, что она согласится за меня взяться? – с недоверием спросила я.

- Потому что я единственный, кто в конце концов признал, что она была права – по крайней мере, в некоторых своих предположениях... Ладно, это неважно. Ей не нравится то, во что вылился в итоге «Вергилий», и для нее это весомый мотив, чтобы нас не выдать. К тому же ты слишком серьезный случай, чтобы можно было пройти мимо. Поверь, она не хуже нас с тобой понимает, чем все это может кончиться. Полноценной психотерапией это, конечно, не будет, но выбора у нас сейчас нет.

- Почему – не будет?

- Вы не сможете встречаться лично – это слишком рискованно. За ней следят не менее тщательно, чем за тобой. – Он перехватил мой взгляд и отрицательно покачал головой: – Нет, слежу за ней не я, если ты об этом хотела сейчас спросить. Но из таких проектов, как «Вергилий», без последствий не уходят – думаю, ты это понимаешь. В любом случае сеансы придется проводить онлайн, а это, на мой взгляд, всегда хуже, чем личные встречи. Ну и, во-вторых, ты уже знаешь, что она со мной связана – это тоже осложняет дело.

- А это-то здесь причем?

Он устало вздохнул.

- Я ведь уже объяснял тебе: клиента и психотерапевта не должны связывать никакие отношения, кроме рабочих. Никаких личных интересов, никаких общих связей. Все это сознательно или подсознательно влияет на восприятие, и даже самый лучший профессионал от этого не застрахован. Поэтому в идеале терапевт должен знать о тебе только то, что расскажешь ему ты, а не то, что известно ему от других. А тебе с твоим характером, чтобы чувствовать себя в безопасности, нужна уверенность, что он не будет пересказывать ваши беседы никому из общих знакомых – просто потому что у вас нет никаких общих знакомых.

Я посмотрела на Жозефа в упор.

- То есть ты сейчас честно предупреждаешь, что в моем случае никакой конфиденциальности не будет. Я ведь правильно тебя поняла?

- Нет. Я предупреждаю, что тебе будет сложно поверить в то, что это не так. И ты это только что продемонстрировала. – Он сел рядом на скамейку и повернулся ко мне. – Лоренца, можешь верить мне или не верить, но я не собираюсь вмешиваться в твою терапию. Ни словом, ни делом. Никак. Я не планирую выпытывать у своей коллеги твои секреты или давать ей какие-то советы на твой счет. Я вообще не намерен никоим образом узнавать, что происходит на сеансе. Не из соображений морали – в это ты все равно никогда не поверишь, – а просто потому, что я тоже профессионал и прекрасно знаю, что этим я сведу весь смысл терапии к нулю. А это пока что наш единственный шанс, ты это понимаешь?

- Понимаю. – Я оперлась локтями на колени и, положив подбородок на кулаки, уставилась на бегущие блики в темной воде фонтана. – В том-то и вся беда. Если бы я могла справиться с собой сама, мне вообще не понадобились бы никакие шансы! Но я не могу этого сделать. Должна, но не могу, и я не знаю, почему. И это приводит в бешенство едва ли не больше... больше, чем все остальное!

Внезапно со стороны скамейки, где сидел Жозеф, послышался негромкий смех.

- Ох, Лоренца, Лоренца...

Я обернулась и увидела в полутьме на его лице знакомую улыбку – нежную и насмешливую одновременно.

- Не хочу тебя огорчать, но на самом деле ты вообще многого не можешь, – мягко продолжил он. – Ты не можешь пробежать стометровку как Усейн Болт, и вряд ли тебя возьмут в космическую программу NASA. Более того, я точно знаю, что ты не в состоянии умножить в уме шестнадцать на четыре, потому что у тебя дискалькулия – однако я ни разу не замечал, чтобы тебя это огорчало. Смирись с тем, что каждый из нас чего-то не может, mon enfant chéri. Казнить себя за то, что ты не можешь самостоятельно справиться с неврозом, так же абсурдно, как сокрушаться, что ты не смогла сделать себе трепанацию черепа без помощи нейрохирурга.

- Как в мюнхенской клинике после Антерсельвы? – бесстрастно спросила я.

Улыбка сошла с его лица.

- Прости.

Я встала и в нерешительности сделала несколько шагов вдоль дорожки. Затем развернулась к Жозефу.

- Скажи мне, – слова давались с трудом, но я должна была об этом спросить, иначе эта мысль не оставит меня в покое до конца жизни, – на что ты тогда рассчитывал? На то, что я никогда ничего не вспомню?

- Нет.

- Тогда на что?

- Хочешь правду? – Он вскинул голову и пристально посмотрел на меня. – Она проста. Проще, чем ты думаешь. Правда в том, что я не знал, что делать.

- Ты – и не знал? – с иронией переспросила я.

- Рад, что ты настолько веришь в мои возможности, но нет: я действительно не знал. Я не был готов к тому, что ты потеряешь память. Впрочем, могу признаться, что в первые дни меня это не слишком волновало. Ты ведь выжила чудом, Лоренца. Никто не давал тебе ни единого шанса. Поэтому когда на третий день ты вдруг пришла в сознание, признаюсь, мне было совершенно все равно, помнишь ты что-то или нет. Ты жива, а все остальное было уже неважно.

- Настолько неважно, что ты поместил меня в больницу под поддельными документами.

Жозеф пожал плечами.

- Это как раз было проще всего – они были при тебе. В свое время я сделал их на всякий случай. Ты иногда ими пользовалась, когда мы ездили куда-нибудь вдвоем – тебя это развлекало... И вот они пригодились. Терять время было нельзя: второй такой возможности безопасно вывести тебя из игры могло и не представиться. В любом случае я не смог бы рассказать тебе правду сразу. Ты была слишком нестабильна, любой стресс мог вызвать повторное кровотечение, которое, скорее всего, тебя бы просто убило. Поэтому я придумал для врачей легенду и отправился заметать следы. Как раз в это время в Антерсельве сошла лавина – впрочем, думаю, об этом ты знаешь.

- Знаю.

- Когда я закончил основную часть работы, было уже поздно. Ты верила в мою легенду и считала себя Лоренцей Фачино. Я не мог понять причины твоей амнезии – было ли это привычное диссоциативное вытеснение или явление какого-то более сложного порядка. Собственно говоря, я не понимаю этого до сих пор. Врачи в Мюнхене, а затем в Монтре мало чем могли помочь, поскольку вообще не знали, с кем в действительности имеют дело. Я перевез тебя в «Сен-Мишель», но не мог появляться там открыто, чтобы не привлекать к тебе лишнего внимания. Иногда я просто приезжал в Монтре, парковался возле клиники и смотрел через ограду, как ты гуляешь в саду. – Он грустно улыбнулся. – В сущности, это все, что я мог тогда себе позволить.

Перед глазами у меня всплыл весенний сад в «Сен-Мишеле». Бело-розовые магнолии, дорожки, посыпанные галькой, скамья со столиком, за которым мне иногда разрешали завтракать. И смутное чувство беспокойства – как будто сейчас случится что-то очень хорошее или очень плохое. Оно возникало из ниоткуда, а потом пропадало само собой. Что-то подобное я ощущала сегодня, подходя к Сент-Уэну.

- Как только я смог обеспечить максимально безопасную обстановку, я забрал тебя в Ле-Локль, – продолжал тем временем Жозеф. – У меня был план: дождаться, пока ты окрепнешь, ввести тебя в транс и поговорить с твоей субличностью. Если называть вещи своими именами, я просто хотел спросить у тебя самой, что с тобой делать дальше. Я не сомневался, что твоя субличность продолжает хранить все вытесненные воспоминания – для того ты ее и создала, когда-то я тебе это уже объяснял. Точно так же я не сомневался, что однажды твоя основная личность все вспомнит – почти ко всем пациентам с амнезией память рано или поздно возвращается. Вопрос был только в том, когда это произойдет и насколько болезненным это будет. Я боялся форсировать процесс, чтобы не навредить тебе, однако и тянуть дальше было уже нельзя. С каждым днем моей лжи в твоей жизни становилось все больше, и первое же столкновение с реальностью превратилось бы в катастрофу. Мне нужно было найти наиболее безопасный способ рассказать тебе правду, но этот способ могла знать только ты сама.

- Вот только ввести меня в транс тебе не удалось, – напряженно сказала я. – Я это помню. Тогда ты сказал мне, что я ходила во сне. А на следующий день повез в «Сен-Мишель».

- Да, я повез тебя в «Сен-Мишель». Той ночью при первой же моей попытке у тебя начался неуправляемый приступ – настолько интенсивный, что я испугался за твою жизнь. Я ведь так и не смог тебя вывести из этого состояния – ты вышла из него сама, и я до сих пор не совсем понимаю, как. Единственное, что я твердо понял: эта дверь закрыта, и если я буду в нее ломиться, я с большой вероятностью просто разрушу твой мозг. Возможно, это последствия травмы, полученной на Кронплатце, возможно, какую-то роль сыграл блок, который поставил тебе Амори, – но выяснять это опытным путем я не собирался и не собираюсь.

Больше не будет никаких кошмаров, я обещаю...

Я недоверчиво посмотрела на него.

- Хочешь сказать, что теперь ты вообще не можешь со мной это проделать?

- Может быть, и могу. Но не буду. Во всяком случае, пока не получу доказательств, что это безопасно. Думай обо мне что хочешь, Лоренца, но я не собираюсь рисковать твоей жизнью или превращать тебя в овощ. Когда я говорил тебе в «Святой Анне», что в качестве инструмента для «Вергилия» ты теперь бесполезна, я имел в виду именно это. Так что, по крайней мере, этой ошибки я не совершу – я и без того их достаточно наделал.

- Когда лгал мне в Ле-Локле? – Я почувствовала, как слезы против моей воли наворачиваются на глаза. – Слушай, а тебе не приходило в голову, что если бы ты просто сказал мне правду, все теперь могло бы быть по-другому? Пусть мне было бы больно, пусть мне было бы страшно, но я бы это выдержала. В конце концов, даже в «Сен-Мишеле» подтвердили, что со мной уже все в порядке! Уж лучше пусть бы я знала, что я чокнутая ясновидица и меня хотят убить, чем думала, что...

- Что твой брат мертв? – негромко спросил Жозеф, не отводя взгляда. – Ты ведь это хочешь сказать?

Он смотрел на меня в упор, ожидая ответа, но слова застряли у меня в горле, словно не желая выходить наружу.

Жозеф поднялся со скамьи и встал передо мной.

- Я знал, что ты мне этого не простишь. Все что угодно, только не это, верно?

- Ты ведь и его заставил поверить, что я погибла, – глухо сказала я. – Его и Ролана. Зачем?

- Ты знаешь ответ. Ты до сих пор не рассказала своим братьям ни о «Вергилии», ни об Амори, ни о том, где ты была эти полгода – я ведь не ошибаюсь? Попробуй сама себе ответить на вопрос, почему ты этого не сделала.

- Черт побери, да потому что я не хочу, чтобы еще и они оказались в этом замешаны! Не хочу, чтобы им что-то угрожало!

- Вот именно. Чтобы убедить Джулиано и Монтревеля, что твоя мнимая смерть необходима, мне пришлось бы рассказать им все. О «Вергилии», о ясновидении, о том, что тебя хотят убить. Представим на секунду, что они бы мне поверили – хотя такого, подозреваю, не способна представить даже ты, но допустим. Представим даже, что мне удалось бы убедить их ничего не предпринимать – на какое-то время, причем на весьма короткое, потому что, давай будем реалистами, твои братья не те люди, которые будут долго следовать чужим указаниям и не попытаются действовать самостоятельно. Да, они бы знали, что ты жива, но в итоге рано или поздно подставили бы под удар тебя и оказались под ударом сами. Ты не можешь простить мне то, что они страдали, считая тебя мертвой – ответь себе, простила бы ты меня, если бы они погибли?

- Но мне-то ты мог сказать правду, – тихо проговорила я, борясь с комом в горле. – Пусть не сразу – не в Мюнхене, не в «Сен-Мишеле», но ты мог рассказать мне все, когда забрал меня в Ле-Локль! Без уверток, без обиняков, без ожиданий, что я в трансе скажу тебе сама, что нужно делать! Почему ты этого не сделал?

- Потому что я оказался трусом, – сухо ответил он. – Если говорить без уверток, как ты и хотела – то так оно и есть. Я боялся твоей реакции, не решался рискнуть там, где было необходимо – и рисковал там, где рисковать было нельзя. Опасался причинить тебе вред и в итоге причинял еще больший. Когда мой план с трансом рухнул, я решил, что все, что мне теперь остается – это продолжать лгать. Я знал, что рано или поздно это закончится катастрофой, и каждый день пытался отсрочить ее любой ценой.

- Значит, я была права, – пробормотала я, отворачиваясь. – Ты бы предпочел, чтобы я никогда ничего не вспомнила.

- Может быть. Или тогда уже – чтобы вспомнила все!

Жозеф стремительно сделал шаг и снова оказался передо мной, заставив смотреть ему в глаза. От неожиданности я вздрогнула.

- Вспомни, Лоренца! – В его голосе зазвучало какое-то непонятное волнение. – Вспомни все до конца, прошу тебя! Это больше, чем ты думаешь! – Он крепко сжал меня за плечи и тут же, словно спохватившись, отпустил.

Я невольно отступила на шаг назад.

- О чем ты говоришь? Об Амори?

Он покачал головой, продолжая пристально смотреть на меня, затем вдруг невесело рассмеялся:

- Нет, mon enfant chéri! Если ты вспомнишь, то вспомнишь сама. Я не хочу, чтобы потом ты сомневалась в себе, думая, что я тебя каким-то образом вынудил или подтолкнул... – Он закусил губу и замолчал на несколько секунд. Затем сказал уже своим обычным спокойным тоном: – Прости, я снова не сдержался. А что касается Амори – не думай о нем. Сделка пока еще в силе, и даже если что-то пойдет не так, я найду способ тебя защитить.

- Я уже видела твои способы, Жозеф, – хмуро сказала я. – И они мне не нравятся.

- Не беспокойся. Я не настолько безнадежный глупец, чтобы повторять собственные ошибки, тем более – такие омерзительные. Единственное, о чем я тебя прошу: веди себя осторожно и не мешай мне. Поезжай в Неаполь или в любое другое место, которое тебе нравится, занимайся чем хочешь, но ради бога, больше никаких авантюр вроде этой вашей безумной поездки к Рене Ружвиль! Искать больше нечего: ты хотела узнать, чем занимались в «Вергилии» – теперь ты это знаешь, я рассказал тебе все.

- О «Вергилии» – возможно, – медленно проговорила я. – Хотя, подозреваю, что «все» – это явное преувеличение, однако предположим для простоты дела, что я тебе верю. Но что насчет Амори?

Жозеф вздохнул.

- Что ты хочешь знать об Амори?

- Что угодно! Любые сведения, любую зацепку, которая поможет мне его вспомнить. Ты же знаешь, если я его вспомню, я смогу его отыскать!

- Ради всего святого, только не начинай эту песню снова! – раздраженно сказал он. – Это опасно для тебя, просто опасно, понимаешь ты или нет?

- Ну да, конечно! А просто сидеть и ждать, пока меня убьют – не опасно? Ты пытаешься найти этого человека уже два года, если не больше, и ты до сих пор его не нашел. Если Шульц не лжет – а похоже, что он не лжет, ты и сам подтвердил это в прошлый раз, – то моя память – единственный ключ. И если ты не хочешь или боишься его использовать, то мне уже бояться нечего. Предупреждаю тебя: я буду искать любую возможность что-то узнать, и я своего добьюсь!

- Даже такой ценой, как в Вийе?

Я вздрогнула. Это был удар ниже пояса.

- Если бы ты сказал мне правду, я бы туда не поехала, – пробормотала я после небольшой паузы.

- Да, ты права. Если бы ты знала, что тебе нельзя приближаться к Рене, ты бы ни за что этого не сделала. Так что это моя вина. Однако проблема в том, что даже при всем желании я не смогу поделиться с тобой всеми знаниями сразу – извини, но это займет годы. Точно так же я не способен предугадать, какая еще безумная идея взбредет тебе в голову и с чем ты столкнешься в следующий раз. Можешь собой гордиться: мои прогностические таланты с тобой не работают. С кем угодно, но только не с тобой.

- Черт побери, чего ты добиваешься? Чтобы я советовалась с тобой каждый раз, прежде чем что-нибудь сделать? Ты этого от меня хочешь?

- Я много чего от тебя хочу, если уж на то пошло, и ты это знаешь. Пусть даже мои желания рискуют остаться только мечтами, – Жозеф усмехнулся, но глаза его оставались совершенно серьезными. – Однако позволь заметить: попросить совета, если ты в чем-то сомневаешься – это не самая плохая мысль.

- Иди к дьяволу, – буркнула я.

- Подумай об этом.

- Как-нибудь в следующий раз! – Я нервно схватила свою сумочку, лежавшую на скамейке. – А еще лучше в следующей жизни. Я устала и хочу домой – знаешь ли, разговоры с тобой здорово выматывают!

Жозеф пожал плечами.

- Что ж, как скажешь. – Он поднялся со скамьи. – Отвезти тебя в отель?

- Нет, спасибо. Я дойду пешком.

- Послушай, это же глупо, – примирительным тоном сказал он. – К чему это упрямство? Ты сама знаешь, идти тебе неблизко, а ведь уже совсем темно.

- Ничего, – пробормотала я, заворачиваясь поплотнее в шарф. – Руан – довольно-таки освещенное место. К тому же, подозреваю, с моим «хвостом» я могу гулять по ночам хоть в Сен-Дени<1>, не так ли?

- Может быть. Но не слишком на это рассчитывай.

Я бросила на него подозрительный взгляд исподлобья.

- То есть ты признаешься, что так и не убрал от меня своих людей?

- Я ни в чем не признаюсь, mon enfant chéri. Я просто не хочу, чтобы ты разгуливала одна в темноте ни в Сен-Дени, ни где-либо еще. Поэтому сейчас я провожу тебя хотя бы до перекрестка – там, по крайней мере, действительно светло.

Спорить уже не оставалось сил. Уткнувшись носом в свой шарф, я двинулась по дорожке в сторону ратуши, поблескивающей желтыми огоньками. Жозеф молча шел рядом со мной.

- После «Святой Анны» все несчастные случаи прекратились, – сказала я, не поворачиваясь к нему, когда мы обогнули ратушу и за парковыми деревьями показалась ярко освещенная улица. – Это потому что Рене умерла или просто рядом не оказалось больше никого с такими же... особенностями, как у нас?

- Второе. К счастью, вас слишком мало: шанс встретить кого-нибудь с твоими талантами очень невелик. Если, конечно, не искать его целенаправленно.

- А если я встречу кого-то случайно?

- Тогда немедленно уезжай из этого места. При малейшем подозрении – бросай все и уезжай как можно быстрее и как можно дальше. Если успеешь сделать это вовремя, то все обойдется. Главное, чтобы вас разделяло не меньше двухсот пятидесяти километров – я уже говорил тебе об этом, помнишь?

- Да, помню. – Я подняла голову. – Так, значит, именно поэтому Рене отказалась от своего ребенка? Эта чертова дрянь действительно передается по наследству?

- Сложно сказать, – немного подумав, ответил Жозеф. – Определенная связь с наследственностью, конечно, есть, но это не значит, что она проявляется у всех в равной степени. Посмотри на Джулиано: никаких видений у него нет и никогда не будет, а между тем чутье на некоторые вещи у него просто невероятное. Кстати, можешь спросить у него, верил ли он в то, что ты мертва. Думаю, он ответит, что нет – и это будет чистая правда.

- Почему ты так в этом уверен?

- У него прекрасная интуиция. Почти такая же, как у тебя, с той только разницей, что Джулиано своим ощущениям верит – и не ошибается. Поэтому его практически невозможно обмануть. У Монтревеля таких талантов нет, а вот у вашего старшего брата их хоть отбавляй.

- Ну, слава богу, Ролан нам не кровный родственник, – пробормотала я, ловя себя на мысли, что едва ли не впервые в жизни радуюсь этому обстоятельству.

- Да, верно... Ну что ж, вот твой перекресток. – Жозеф остановился, заложив руки в карманы, и с улыбкой посмотрел на меня: – Беги, Лоренца, раз уж мое присутствие так невыносимо! Я напишу тебе позже, как связаться с психотерапевтом, и больше не буду тебя беспокоить. Разве что если ты сама этого захочешь.

Я замерла на несколько секунд, собираясь бросить в ответ какую-нибудь резкость, но нужные слова упорно не приходили в голову.

- Спокойной ночи! – в конце концов буркнула я и, развернувшись, быстро зашагала в сторону кафедрального собора.

Кажется, Жозеф что-то произнес мне вслед, однако останавливаться было нельзя. С этим человеком всегда как в лабиринте: стоит только обернуться – и ты уже не сможешь уйти. Почти бегом перебравшись через перекресток, я понеслась вперед по небольшой улочке, плотно заставленной припаркованными машинами, и сбавила шаг только тогда, когда справа над крышами домов показались соборные башни. Видит бог, хватит с меня всего этого! Я выполнила свою задачу – узнала все, что хотела, и теперь могу с чистой совестью выбросить Жозефа из головы. Именно так я и сделаю: доберусь до отеля, рухну спать, а когда проснусь, этот ласковый и насмешливый голос уже перестанет звучать у меня в ушах, я уверена, так оно и будет.

Резкий порыв ветра ударил в лицо, и на глазах выступили слезы. Ну вот, только этого не хватало. Беги, Лоренца, не останавливайся, беги быстрее, подальше от этого маленького парка, по которому, оказывается, можно блуждать битых три часа, словно по дремучему лесу, совсем забыв о времени... Впрочем, нет, я не буду бежать как сумасшедшая. Это, в конце концов, просто унизительно – не говоря уже о том, что так недолго и под машину попасть. Взяв себя в руки, я остановилась у пешеходного перехода, пропуская проезжающий мимо «рено».

Однако вместо того, чтобы проехать дальше, машина затормозила рядом со мной. Хлопнула открывающаяся дверца.

- Добрый вечер!

От неожиданности у меня едва не остановилось сердце. К счастью, на перекрестке было довольно светло, и уже в следующую секунду я опознала за рулем «рено» знакомую фигуру.

- Да чтоб вам провалиться, Шульц! – я нервно рассмеялась от облегчения. – Вы меня напугали.

- Ну еще бы: вы же несетесь как на крыльях, не замечая ничего вокруг! – Шульц весело фыркнул и выбрался из машины. – Я еду за вами уже минут пять. Кстати, могли бы и предупредить, что собираетесь сегодня на свидание!

- Да идите вы... – сердито бросила я, затем, охваченная внезапным подозрением, уставилась на него: – Вы что, подслушивали?

- Нет, не подслушивал. Это, знаете ли, далеко не так просто, как вы себе представляете... – Он с интересом посмотрел на меня: – А что, было что подслушивать? Ваш супруг расщедрился и рассказал что-нибудь любопытное о ваших новых талантах?

- Что-то вроде того, – пробормотала я. – Во всяком случае, теперь мне есть над чем подумать.

- Ну и чудесно. – Шульц распахнул заднюю дверцу. – Садитесь в машину, подумаем вместе в отеле. Погодка на улице просто собачья!

Чуть помедлив, я кивнула в знак согласия и забралась на сиденье. В конце концов, это правда: на улице и впрямь темно и холодно, а Шульцу на правах моего компаньона действительно не помешает кое-что узнать...

- Поехали! – устало сказала я, и машина тронулась.

***

Примечания

<1>. Сен-Дени – пригород Парижа на правом берегу Сены. Известен высоким уровнем преступности.