10.2. Quella fiamma (продолжение)

***

До самого вечера мы бродили по городу. Как в детстве: без цели, без заранее намеченного маршрута, болтая обо всем на свете – кроме, разве что, самых важных вещей. Ролан больше не вспоминал ни о Гайяре, ни о Шульце, а мне из какого-то суеверного чувства не хотелось слишком много говорить о «Милосердии» – как будто от любой неосторожной фразы безумное предложение Хиддинка могло превратиться в сон. Я ограничилась тем, что пересказала Ролану сюжет Метастазио, на что он, пожав плечами, заметил, что Тит, должно быть, рехнулся, если решил простить Секста за поджог Капитолия.

- Ведь при пожаре наверняка кто-нибудь погиб? Кто-нибудь из обычных людей, которым вообще не было дела, кто займет этот чертов трон? Насколько я понимаю, если уж в Риме в те времена что-то горело, пожар перекидывался сразу на полгорода.

- Думаю, ты прав, – пробормотала я. Обугленная дыра в стене гостиничного номера снова встала перед глазами как наяву.

Oh dei, che smania è questa...

Чтобы избавиться от этой назойливой картины, я спешно перевела разговор на что-то другое, но недосказанность по-прежнему витала над нами словно облачная дымка, время от времени заслоняющая солнце. Мне хотелось, чтобы Ролан скорее уехал – и в то же время чтобы он не уезжал и не оставлял меня одну никогда. Или хотя бы этим вечером.

Наконец, ближе к четырем мы вернулись на улицу Туре. Ролан вывел свой «ситроен» с гостиничной парковки.

- Подбросить тебя до твоего отеля? – спросил он. – Мне все равно, какой дорогой выезжать отсюда.

Забери меня домой, братец, я не хочу здесь оставаться сегодня, едва не вырвалось у меня. Но вместо этого я сказала:

- Нет, пожалуй, дойду пешком. На свежем воздухе с насморком легче, видишь? – Я провела пальцем по крылу носа.

Ролан с неодобрением покачал головой.

- Хорошо, только обещай не задерживаться. Мы и так слишком долго болтались на улице – не хватало тебе совсем разболеться.

- Да, конечно.

Вот и еще одна ложь: не первая за сегодня и, к сожалению, даже не десятая. Господи, да осталось ли еще хоть что-нибудь, о чем я могу говорить с собственным братом – любимым братом – не обманывая его при каждом слове?

- Я люблю тебя, милый, – сглотнув комок в горле, сказала я. – Езжай домой и ни о чем не беспокойся.

- Я тоже тебя люблю. – Он поцеловал меня в щеку и сел в машину. – До встречи!

«Ситроен» тронулся. Я посмотрела на наручные часы: ровно шестнадцать ноль-ноль. В этом весь Ролан – пунктуален как швейцарский хронометр. Если он сказал, что намерен выехать в четыре, он выедет в четыре и ни минутой позже, пусть даже мир вокруг будет рушиться. Не знаю, как это у него получается.

Развернувшись, я побрела по улице, чувствуя в душе предательское облегчение. Не хочу, чтобы он встретился с Жозефом – даже случайно. Чем дальше они будут друг от друга, тем лучше.

И о ком из них двоих ты сейчас беспокоишься?

Да пропади оно все пропадом, я просто не хочу, чтобы Ролан вмешивался в эту историю! Хватит и того, что Гайяр разболтал ему о Шульце... Впрочем, могло быть и хуже. Ведь если рассуждать здраво: что такого важного может знать Гайяр? Что Шульц – венский скрипач с аргентинским паспортом? Но Шульца давно уже нет в Вене, и я сильно сомневаюсь, что этот пройдоха оставил там хоть какой-то след, по которому его можно разыскать. Собственно, в Руане Гайяр его даже не узнал – Шульц сам об этом говорил, когда мы сидели несколько дней назад в «Короне»... Нет, Шульца Ролану не найти, и слава богу. Какую бы симпатию ни вызывал у меня мой компаньон, я прекрасно осознаю, что он – убийца. И если он вдруг решит, что моя семья со своимипоисками представляет для него опасность, не хочу даже думать, чем это можеткончиться..

К счастью, никаких существенных зацепок у Ролана нет. Правда, теперь ему известно о Ле-Локле – хотя не знаю, даст ли это ему что-нибудь... При воспоминании о Ле-Локле сердце забилось как сумасшедшее. Ле-Локль. Дом у дороги утопает в цветущих деревьях. Темное июньское небо. Треск сверчков за окном, выходящим в сад.

Не могу поверить, что ты снова здесь... Я не оставлю тебя, что бы ни случилось.

Ты обещаешь?

Я обещаю.

- Вам плохо? – Какая-то девушка тронула меня за плечо.

Я заморгала, словно очнувшись ото сна.

- Нет-нет, все в порядке... Все хорошо, спасибо.

Девушка улыбнулась недоверчивой улыбкой и, отвернувшись, пошла дальше. Спохватившись, я оглянулась по сторонам и поняла, что забрела бог знает куда. Я и вправду собиралась зайти к себе в отель – переодеться и немного отдохнуть, но пропустила знакомый поворот. Вот уж и в самом деле, che smania è questa... Но нет, я все еще в своем уме, я не влюбленный Секст, готовый в своем безумии на что угодно: если я сейчас и безумна, то это безумие я контролирую.

И все-таки хорошо бы понять, куда я иду. На мое счастье, вскоре впереди над домами замаячил узнаваемый силуэт – Руанский донжон, будь он неладен! Великолепно: значит, все это время я бодро шагаю в сторону, совершенно противоположную и от своего отеля, и от парка Отель-де-Виль. На часах половина пятого, заходить к себе уже не имеет смысла... Хотя, может быть, и наоборот! Не лучше ли просто вернуться сейчас в отель и махнуть на все рукой? Я не хочу видеть Жозефа, действительно не хочу, пусть даже иногда мне самой кажется, что это не так. С чего я вообще взяла, что он сможет мне что-то объяснить – а главное, что он этого захочет? Что бы он там ни говорил, я для него прежде всего – подопытный кролик. Кроликам ничего не объясняют – их запирают в клетку и изучают, не спрашивая, хотят они этого или нет. Проклятье, нужно было хотя бы предупредить Шульца о моей сегодняшней затее!..

Впрочем, еще не поздно все переиграть. На меня и так слишком многое свалилось: «Доминикус», «Милосердие» Хиддинка, Гайяр, черт знает зачем околачивающийся в Руане, да еще не забудем монсеньора Делапорта с его странными байками – о мальчике, не желавшем стрелять в людей, и женщине с детьми. Женщина с детьми, женщина с детьми... Нет уж, хватит с меня! Самое время развернуться и пойти назад по улице Жанны Д'Арк – я знаю, куда свернуть потом, чтобы выйти к своему отелю.

Но вместо этого я, словно завороженная, зашагала направо – в сторону аббатства Сент-Уэн, в сторону городского парка. К вечеру начало холодать: прохожие на ходу застегивали плащи и осенние куртки, я последовала было их примеру, но от быстрой ходьбы вскоре стало жарко. Переулки сворачивали один в другой, я с трудом удерживала в голове направление и облегченно вздохнула, когда вырвалась вдруг из этого каменного лабиринта на широкий бульвар, засаженный деревьями. Его я помнила: по нему я ехала на такси с вокзала к отелю неделю назад. Похоже, переулки заставили меня сделать изрядный крюк.

Я еще больше ускорила шаг. Было все еще солнечно, но сырой ветер на бульваре нещадно бил в спину, и вскоре из носу у меня потекло как из крана. Сморкаясь на ходу, я посмотрела на часы на запястье и поняла, что безнадежно опаздываю. Господи, почему я никуда не способна прийти вовремя, как Ролан? Идти еще быстрее не было сил, и на секунду я остановилась у какой-то витрины, чтобы перевести дух. Зеркальное стекло отразило жалкое зрелище: раскрасневшееся лицо, волосы торчат во все стороны, да еще и глаза от насморка слезятся так, будто я рыдаю в три ручья. Чертыхнувшись, я полезла в сумочку за щеткой для волос и попыталась причесаться, но ветер моментально свел все усилия на нет. Ну и пошло оно все к растакой-то матери! Какая, собственно, разница, в каком виде я явлюсь в этот проклятый парк? Видит бог, у меня сейчас есть проблемы посерьезнее.

Осознание этой нехитрой истины меня вдруг успокоило. К тому времени, когда, проплутав еще немного по улицам и переулкам, я вышла к Сент-Уэну, я успела более-менее взять себя в руки. Подходя к боковому входу, за которым начинался парк, я уже знала, что Жозеф здесь. Я умею чувствовать его присутствие – странное, ни на что не похожее ощущение, которое очень сложно описать словами. Как звук, которого на самом деле нет, но ты все равно его слышишь.

Щеки горели огнем. Набрав воздуху в грудь, чтобы не так колотилось сердце, я медленно пошла по дорожке между газонами и серой стеной аббатства. Вот камень с руническими надписями посреди зеленого газона: вокруг него всегда топчется пара-тройка туристов, и сегодняшний вечер – не исключение. А вот и памятник Роллону на другой стороне дорожки – нелепая каменная фигура в тунике, смахивающая больше на какого-нибудь Марка Антония, чем на вождя викингов.

- Здравствуй.

Жозеф стоял в нескольких метрах от меня. Тень от дерева падала на его лицо, и я не могла понять, улыбается ли он уголками губ или это просто кажется в неверном вечернем свете.

На мгновение я замерла, рассматривая его, словно видела в первый раз. Высокий человек с красивыми, строгими чертами лица, с гордой посадкой головы, с очень прямой осанкой. Широкоплечий, но не массивный. Умеющий держаться с такой непринужденной уверенностью, будто точно знает, что всегда находится именно там, где нужно. Свет сквозь ветви падает пятнами на плечи, обтянутые неброской осенней курткой, на густые темные волосы – издали они кажутся абсолютно черными, но я знаю, что вблизи в них кое-где проглядывает седина.

Он вышел из тени, подошел ко мне и внимательно посмотрел на мое раскрасневшееся лицо.

- Что с тобой?

Смешавшись, я вытащила из кармана скомканный бумажный платок.

- Насморк. – Все, с чего следовало начать этот разговор, вылетело из головы, и, помолчав пару секунд, я зачем-то выпалила ни к селу ни к городу: – Я еду в Неаполь.

- Когда? – спокойно спросил он.

- На следующей неделе. Хиддинк пригласил меня дирижировать «Милосердием Тита».

Жозеф поднял бровь.

- Тимми Хиддинк? Ну что ж, поздравляю. Тебе будет интересно. – Он наклонил голову, снова рассматривая меня. – Но ты ведь не поэтому меня позвала. Я прав?

Я оглянулась на очередных почитателей рунного камня, устроившихся на газоне прямо напротив нас. Поняв меня, Жозеф молча кивнул в сторону аллеи, ведущей вдоль парковой ограды.

Мы прошли мимо псевдоантичного Роллона с отбитым носом, мимо цветников, огороженных деревянными столбиками, и вышли на огромную холмистую поляну, начинавшуюся за аббатской церковью. В дальнем конце поляны был мой пруд с красными рыбками, но идти туда сейчас не хотелось. Да и тянуть больше некуда – на таком пространстве нас никто не услышит: посетители парка, редкими группками рассевшиеся на траве то там, то сям, слишком далеко, чтобы их можно было принимать во внимание.

Набравшись, наконец, храбрости, я остановилась посреди дорожки и развернулась лицом к Жозефу.

- Что ты знаешь о пирокинезе?

Он испытующе посмотрел на меня:

- Пожар в отеле?

Вопрос прозвучал как утверждение. Ну, конечно, чего же еще можно было ожидать.

- Значит, Шульц тебе уже обо всем доложил? – Отчего-то сама мысль об этом приводила в раздражение, хотя я прекрасно помнила, что доклады моего компаньона – тоже часть сделки.

Жозеф вздохнул.

- Лоренца, чтобы узнать об этом, достаточно заглянуть на городские сайты. Руан – не такой уж большой город: любые новости здесь разносятся быстро.

- Хочешь сказать, что не следишь за мной? – насмешливо спросила я.

- Слежу, разумеется. – Он посмотрел на меня и слегка улыбнулся. – Признайся, тебя бы встревожило, если бы это оказалось не так.

- Иди к дьяволу!

- Прости. Можешь рассказать, как это случилось?

Вспоминать в очередной раз о бесконечных коридорах театра Костанци не хотелось, но другого выхода не было. Иначе все это не имеет никакого смысла.

Собравшись с духом, я как можно подробнее рассказала о позапрошлой ночи – умолчав разве что об альбоме, который я пыталась разыскать в своих потусторонних странствиях, но так и не нашла. И еще о статуе Командора.

- А потом я очнулась, и оказалось, что в номере действительно горит проводка, – закончила я.

Жозеф кивнул и какое-то время молчал, задумчиво разглядывая что-то вдали невидящим взглядом. Затем спросил:

- Это единственный случай или было что-то еще?

- Ну, о машине, которая гналась за нами с Шульцем, ты наверняка знаешь, – буркнула я. – Правда, она-то как раз не в счет: ничего ведь на самом деле не случилось.

- Да, о машине я знаю.

- Было еще два раза. Если вкратце, то никто не пострадал. И вообще никто ничего не видел. Я была одна.

Я опасалась, что Жозеф будет настаивать, чтобы я рассказала ему все в подробностях, но вместо этого он снова кивнул:

- Хорошо. Теперь скажи мне: кто-нибудь знает о том, что на самом деле произошло позавчера в отеле?

- Только Шульц. А теперь еще и ты.

- Вот и прекрасно. Никому больше об этом не говори. – Он наклонился ко мне и повторил серьезным тоном: – Очень тебя прошу: не рассказывай об этом никому – вообще никому. Ни при каких обстоятельствах. Ты поняла меня?

- Что уж тут непонятного! – зло бросила я. – Думаешь, я совсем рехнулась, чтобы болтать о таких вещах? Да и кто мне поверит? «Я могу поджечь силой мысли что угодно, как та девочка из книги Стивена Кинга» – сдохнуть можно, до чего убедительно!

- Я тебе верю.

- Конечно, веришь! Ты ведь и без того знаешь, что я из себя представляю. Я просто гребаный мутант, что-то вроде теленка с двумя головами – с той разницей, что теленок никому не причиняет вреда! Ты понимаешь, что я могла сжечь позавчера этот чертов отель со всем содержимым – и с людьми тоже?

- Но ты этого не сделала.

- Нет, не сделала. Но могла. Думаю, в следующий раз у меня получится. – Я отвернулась, уставившись на серую громадину аббатства, ощетинившуюся вдали готическими шпилями. Глаза слезились – то ли от пронизывающего ветра, то ли от ощущения собственного бессилия. – Я не хочу этого, понимаешь? Я не убийца, черт подери!

- Конечно, ты не убийца. – Он взял меня под локоть. – Пойдем отсюда. Не нужно стоять на таком ветру.

Высвободив руку, я поплелась вслед за ним. Мы пересекли поляну и свернули на одну из аллей, обсаженных деревьями. Здесь уже было по-вечернему сумрачно, от газонов пахло прелой листвой. Кое-где вдоль дорожек зажглись фонари – холодный люминесцентный свет растворялся во все еще светлом вечернем небе.

- Ты можешь описать, что ты чувствуешь перед тем, как это начинается? – спросил Жозеф, когда мы оставили позади площадку для игры в пинг-понг, где запоздалые игроки азартно доигрывали свою партию. – Не во время пожара, а до того?

Я перебрала в памяти все по порядку. Видео в телефоне и спичка, сама собой загоревшаяся в Ле-Локле, выстрелы на горной дороге, приступ паники, охватившей меня вдруг в пустой квартире в Сен-Клу, дым в коридоре призрачного театра...

Ну что ж, придется признаваться еще и в этом.

- Страх. Очень сильный страх.

Жозеф кивнул.

– И один раз – гнев. Это как поток – он поднимается откуда-то снизу, пока не затопит с головой. И тогда я уже ничего не могу с собой поделать. Сердце выпрыгивает из груди, и все вокруг как будто исчезает. Остается только страх или ярость, вот и все.

Он кивнул еще раз.

- Понятно.

- Черт побери, я рада, что тебе хоть что-то здесь понятно! – взорвалась я. – Потому что мне не понятно ровно ничего! Что это вообще такое, ты можешь мне сказать? Ты когда-нибудь видел хоть что-то подобное?

- Видел. Очень давно. Это редкая способность, Лоренца. Ее нечасто можно встретить.

- Еще реже, чем ясновидение?

- Намного реже.

Я ждала, что он продолжит, но Жозеф снова погрузился в молчание. Он шел рядом со мной, слегка наклонив голову, с совершенно отсутствующим видом, как будто мысли его были где-то очень далеко.

Мы прошли с десяток метров, и я, наконец, не выдержала:

- Слушай, может быть, все-таки ты расскажешь о том, что видел? Уж поверь, я спрашиваю не потому, что мне нечем больше заняться сегодня вечером!

Он поднял голову.

- Что?.. Ах да, извини. Один из случаев – маленькая девочка в Бенине. Тогда он еще назывался Дагомеей – я же говорил, это было довольно давно... Ей было лет восемь или девять, она лежала в госпитале в Ажуде с последней стадией лейкемии. Вокруг нее несколько раз загорались предметы – даже то, что не способно загореться в принципе. Металлические прутья кровати, например. Позже нам рассказали, что в ее родной деревне ее считали кем-то вроде колдуньи, разговаривающей со злыми духами. Когда она умерла, родственники забрали тело, расчленили его и похоронили в разных местах – так в тех краях принято поступать с колдунами и одержимыми. Или, во всяком случае, с теми, кого считают таковыми.

- Очаровательно... – пробормотала я, не зная, что еще сказать. – А другие? Ты говорил: «Один из случаев» – значит, были и другие?

- Молодой человек лет десять назад. Это было в Камастре, на Сицилии – ты даже могла об этом что-то слышать. Это маленькая деревушка километрах в двадцати от Агридженто. Несколько лет подряд там каждую весну и осень начинались пожары – вспыхивала мебель в домах, занавески, бытовая техника и прочие вещи. Поначалу все считали, что дело в неисправной электросети: местные власти даже несколько раз обесточивали всю деревню, но пожары все равно продолжались. А зимой и летом прекращались сами собой. В конце концов деревенские решили, что во всем виноват сын местного пекаря – парень и в самом деле каждый раз оказывался рядом в момент возгорания. Хотя объяснить, как он это делает, никто не мог. К предметам он не прикасался, да и горели они очень странно: скатерть на столе могла сгореть дотла, а сам стол остаться нетронутым. Такое было несколько раз.

- И чем все закончилось?

- Ничем хорошим, к сожалению. На беду парня, в Палермо нашелся священник-экзорцист, который решил дать местному телеканалу интервью по этому поводу. Он заявил репортерам, что пожары могут вызывать демоны, которые вселяются в людей или в электроприборы. После этого в деревне поднялась такая истерия, что полиции пришлось арестовать этого беднягу, пока соседи не разорвали его на клочки, изгоняя из него дьявола. Собственно, поэтому я и оказался тогда в Камастре.

- Ты расследовал это дело? Я имею в виду, изучал этого парня?

- Не успел. Ему хотели предъявить обвинение в поджоге, но не решились – прямых улик не было, и прокурор побоялся, что дело развалится в суде. Поэтому его почти сразу выпустили. А на следующее утро его застрелил его собственный отец.

Я уставилась на гравий дорожки, хрустевший под ногами. Спрашивать, известно ли Жозефу еще о каких-нибудь случаях, почему-то расхотелось.

- Как мы это делаем? – наконец спросила я, не поднимая головы. – Ты можешь объяснить мне, как это у нас получается?

Он негромко рассмеялся.

- Лоренца, боюсь, ты меня переоцениваешь. Человеческий мозг – очень сложная вещь. Никто до сих пор не понимает до конца, как он работает. Мы не знаем, почему он поглощает в десять раз больше энергии, чем любой другой орган, и на что она расходуется. Хуже того, мы плохо понимаем механизм даже самых элементарных мыслительных процессов – а ты хочешь, чтобы я объяснил тебе, почему ты можешь поджечь проводку в стене усилием воли? Прими как факт: ты просто способна это делать. Возможно, именно так выглядит твой личный способ самосохранения.

- Самосохранения?

- То, что ты мне описала, в психиатрии называется аффектом. Это ответ на травматическую ситуацию – проще говоря, перед этим происходит какое-то событие, которое психика воспринимает как угрозу твоему существованию. Причем неважно даже, в прямом или переносном смысле: наше подсознание не умеет отличать правду от фантазии. На психическом уровне ты ощущаешь это как тревогу, страх или ярость. На физиологическом – мозг дает всем системам организма команду: «Смертельная опасность!», и начинается адреналиновый шторм. При этом твое сознание сужается: организму не нужно, чтобы ты много думала, ему нужно, чтобы ты быстрее действовала. Поэтому в какой-то момент ты перестаешь себя контролировать. В таком состоянии люди бросаются на вооруженного врага с голыми руками – и иногда даже побеждают. Или звонят на «112», считая, что у них инфаркт – тогда это называется паническая атака.

- Уж лучше бы у меня были панические атаки, – пробормотала я.

- В каком-то смысле это они и есть. Просто вместо того, чтобы тратить энергию на боли в сердце или где-нибудь еще, твой организм выбрасывает ее вовне в поисках врага. В сущности, это даже более логично.

- Логично? Но это же как стрелять из пушки по воробьям! Ладно еще те люди в машине – они действительно пытались меня убить, но остальное... – я запнулась, чтобы не сказать лишнего. – Все остальное, чем бы оно ни было, того не стоило!

- Вполне возможно. Но подсознание не понимает таких тонкостей. Оно у нас вообще довольно примитивно. Для него любая опасность – это опасность с большой буквы, без градаций, и ему все равно, что это – направленный на тебя пистолет или просто обидное слово.

Или, например ложь, с горечью подумала я. Ложь о Джулиано, которого я считала мертвым целых полгода и отказывалась верить правде даже тогда, когда спичка в саду сама собой вспыхнула в моей руке. Но я все равно не хочу никого убивать – даже тебя, Жозеф. Я сказала тебе правду: я не убийца, черт подери!

- Ты просто защищаешь свою жизнь, Лоренца, – мягко сказал он, словно подслушав мои мысли. – С точки зрения подсознания для этого все способы хороши. Твой страх или твой гнев оно воспринимает как сигнал к действию.

- Тогда почему этого не бывает каждый раз, когда я пугаюсь или злюсь? И вообще, почему такого не было раньше? Почему именно сейчас?

Жозеф покачал головой.

- Слишком сложный вопрос. Строго говоря, еще неизвестно, наблюдаем мы сейчас манифестацию или все это уже случалось раньше. Ты же до сих пор многого не помнишь. А что касается того, почему этого не происходит каждый раз... Я не знаю, почему твое подсознание воспринимает одни ситуации как триггеры, а другие – нет. Чтобы разобраться в этом, нужны годы психотерапии, а на это у нас с тобой нет времени.

Я хмуро кивнула. В этом он прав: времени у меня не то чтобы много. Я могу прожить еще несколько лет, а могу получить пулю в лоб через несколько недель. Вопрос в том, что я успею натворить за это время...

- Ладно, не будем об этом, – пробормотала я, отвечая, скорее, собственным раздумьям, чем словам Жозефа. Внезапно в голове мелькнула мысль, показавшаяся чрезвычайно удачной: – Послушай, а если ты пропишешь мне какие-нибудь успокоительные, чтобы мне легче было держать себя в руках – это сработает? Ты ведь можешь это сделать – ты же психиатр, в конце концов!

- Могу, конечно, но это не выход. Слабые транквилизаторы тебе ничего не дадут, а все, что более-менее эффективно, быстро вызывает зависимость. Ты не сможешь без них обходиться, и тебе придется постоянно повышать дозу. Я мог бы прописать тебе антидепрессанты – они хорошо снимают тревожность, и к ним нет привыкания. Но сложность в том, что пока организм к ним не адаптируется, они будут давать совершенно противоположный эффект. Первые недели ты будешь пугаться каждого шороха.

- Нет уж, спасибо! – От одной мысли, к чему это может привести, мне стало не по себе.

- Обычно к ним назначают те же транквилизаторы – кратким курсом, чтобы не успело возникнуть привыкание. Но, сказать по правде, это еще не гарантия, что все сработает вовремя и в полной мере. Будь ты обычной пациенткой с паническими атаками, этим можно было бы пренебречь – но ты, к сожалению, не обычная пациентка. Нет, Лоренца, тебе придется справляться самой. С помощью психотерапии, если захочешь, но основную часть работы здесь можешь выполнить только ты.

- Но ты же сам сказал, что для психотерапии нужны годы!

- Чтобы добраться до причины аффекта и убрать его насовсем – да, годы. Но если нужно просто научиться его контролировать, обычно хватает двух-трех месяцев. Для этого есть много методик, и часть из них довольно неплохо работает. Их подбирают индивидуально во время психотерапии.

Я уставилась перед собой на пустынную аллею, освещенную пятнами от фонарей, терявшихся за деревьями. Психотерапия: бесконечные бессмысленные разговоры, во время которых тебе пытаются влезть в голову, а потом долго убеждают, что на самом деле ты чувствуешь совсем не то, что ты чувствуешь. Теперь-то, конечно, смысл в них появится – вот только это еще хуже. Но если выбора нет...

- Ну что ж, – со вздохом сказала я, – тогда подбери мне что-нибудь подходящее. Я так понимаю, твоя квалификация это позволяет, верно?

- Хочешь, чтобы я стал твоим психотерапевтом? – Жозеф посмотрел на меня, словно я только что сморозила какую-то несусветную чушь. – Нет, это невозможно.

- Почему? – недоуменно спросила я.

- Потому что терапевт не может поддерживать с клиентом никаких отношений, кроме рабочих. А для нас с тобой, к счастью или к несчастью, это неосуществимо в принципе.

- О чем это ты?

- О том, что ни один психотерапевт в здравом уме не возьмется консультировать женщину, в которую влюблен, – спокойно ответил он. – Так тебе понятнее?

Я зло пнула носком ботинка кучу прошлогодних листьев, лежавших у дорожки.

- Раньше тебе это почему-то не мешало!

- Лоренца, я вводил тебя в транс, но никогда не занимался с тобой психотерапией. И не буду этого делать, потому что это просто бессмысленно – тем более теперь! Скажи мне честно: сколько времени на сеансе ты собираешься тратить на то, чтобы не дай бог не проговориться о чем-нибудь, чего, по твоему мнению, я не должен знать?

Я невольно отвела глаза в сторону.

- Вот об этом я и говорю, – продолжил Жозеф с ласковой насмешкой в голосе. – Ты не сможешь быть со мной откровенной, а я не могу быть беспристрастным – каким должен быть терапевт. Какой прок от терапии, если на сеансе ты будешь думать только о том, как от меня что-нибудь скрыть, а я – как мне тебя вернуть?

- Я не вернусь к тебе.

- Я знаю. Но я тебе уже говорил: ты можешь запретить мне говорить об этом вслух, но ты не можешь запретить мне об этом думать.

Я в ярости развернулась к нему.

- Тогда к чему ты завел этот разговор о психотерапии, если ничем не можешь мне помочь?! Куда я пойду с этой дьявольщиной – к доктору Веллеру? Или к мозгоправам из «Святой Анны»? «Мне нужно научиться себя контролировать, пока я не подожгла вас всех к хреновой матери» – о да, они придут в восторг, ни капли не сомневаюсь!

- Успокойся, прошу тебя.

- Что такое? Боишься, что разнервничаюсь и сожгу и тебя тоже? Черт побери, а стоило бы!

- Не сожжешь.

Он аккуратно, но твердо взял меня за плечи, наклонился к моему лицу и повторил:

– Не сожжешь. И ты это знаешь.

Я замерла, глядя ему в глаза. На языке у меня крутился какой-то ответ, но от ярости и возбуждения перехватило дыхание, и я не смогла сказать ни слова.

- Ты могла это сделать в «Святой Анне», – негромко продолжал Жозеф, все так же наклонившись надо мной. – У тебя были для этого все причины – да, признаю, они у тебя были – и была возможность. Но ты этого не сделала. Ты никого не сожжешь, Лоренца. Потому что ты была права: ты не убийца. Никто не погиб и никто до сих пор не пострадал: ты контролируешь себя гораздо лучше, чем сама думаешь. Заруби себе это на носу и просто успокойся.

- Ладно... – пробормотала я, поневоле остывая. – Отпусти меня.

Он снял руки с моих плеч. Внезапно я осознала, что меня колотит крупной дрожью: солнце давно уже зашло, и к вечеру в парке здорово похолодало.

Замотавшись в шарф, я вытащила из кармана платок и уткнулась в него носом. Проклятый насморк снова решил напомнить о себе.