Утренние тени и обещания из прошлого.

Тихие коридоры Гриммо-плэйс 12 поглотили Пандору, словно живой организм, жаждущий воспоминаний. После ухода Сириуса и затихшей тирады портрета Вальбурги стало еще тише. Даже Кричер, получив молчаливое разрешение, исчез, бормоча что-то о проверке плиты.

Она шла медленно, позволив ногам самим нести ее по знакомому маршруту. Рука скользила по шершавым обоям, с которых смотрели суровые предки. Она свернула в узкий проход на втором этаже, ведущий в самый дальний конец дома. Дверь в ее старую детскую была приоткрыта. Войдя, Пандора увидела маленькую, запыленную комнатку с балдахином цвета бледной лаванды. Игрушки были убраны, комод пуст. Здесь не осталось ничего от нее, только призрак маленькой девочки, которая боялась темноты и которого бабушка учила не показывать свой страх. Было пусто и безлично. Это больше не было ее убежищем.

С тяжелым сердцем она вернулась обратно, в крыло, где располагались комнаты семьи. Ее шаги теперь были тверже. Она шла не как гостья, а как человек, возвращающийся в свое логово. Логово, полное боли, но свое.

Вот и дверь. Та самая. Она снова прочла выгравированную на темном дереве табличку, отполированную до блеска заботой Кричера: «Не входить без ясно выраженного разрешения Регулуса Арктуруса Блэка». Гордые, надменные буквы. Уголок ее рта дрогнул в подобии улыбки. Разрешение получено, отец. От твоей тени.

Она толкнула дверь и снова вошла в усыпальницу.

Теперь, без Кричера, в тишине, комната заговорила с ней иначе. Пандора медленно обошла ее, внимательно изучая каждую деталь, впитывая атмосферу человека, которого почти не знала, но чья кровь текла в ее жилах.

Комната Регулуса была гимном Слизерину. Стены были обиты темно-зеленым шелком, почти изумрудным в потрескавшихся местах, где отслоились обои. Бархатный балдахин кровати был цвета зеленой воды черного озера. Даже ковер под ногами, некогда роскошный, был выткан сложным узором из черных и зеленых нитей. И этот выбор... он сжал ей сердце. Изумруд и черный. Ее любимые цвета. Цвета ее глаз, цвета ее самых дорогих сережек. Не кричащее золото и алый Гриффиндора, не унылая бронза и желтый Пуффендуя, и уж тем более не синева Когтеврана. Холодная, гордая, благородная гамма Слизерина. У них был одинаковый вкус. Эта простая мысль показалась ей невероятно важной и бесконечно грустной.

Ее взгляд упал на стену над изголовьем кровати. И там, где она ожидала увидеть герб Блэков или еще один гобелен, ее встретило нечто иное. Аккуратно, с почти религиозным пиететом, были пришпилены несколько вырезок из «Ежедневного пророка». На пожелтевшей бумаге улыбался молодой, еще почти красивый Темный лорд, произносивший речь перед толпой восторженных последователей. В другой статье с пафосом описывалась «новая эра для волшебного мира». Была даже небольшая заметка о награждении за заслуги перед министерством некоего Игоря Каркарова – одного из первых известных пропавших без вести после выступления против Волан-де-Морта.

Пандора замерла, вглядываясь в эти лица. Таким он и был? Ярым приверженцем? Фанатиком, как тетя Беллатрисса? Но тогда... почему? Вопрос, мучивший её, встал с новой силой. Почему Регулус Блэк, Пожиратель смерти, благословляемый самой Вальбургой, чья комната была святилищем культа Темного Лорда, дружил с Пандорой Розье? «Предательницей Крови»,их дружба была притчей во языцех и позором для семьи. Все считали это юношеской глупостью, ошибкой, которую Регулус должен был исправить. Но он не исправил. Ты что-то скрывал, отец. Что-то большое. И я узнаю что.

Усталость, тяжелая и липкая, накатила на нее внезапно. Все эти встречи, голоса, призраки – они вытянули из нее все силы. Она сбросила плащ на дубовое кресло и опустилась на край холодной кровати. Пружины жалобно взвизгнули. Она потянулась, чтобы снять ботинки, и откинулась на высокие, жесткие подушки, уставившись в потолок, где в полумраке плелась паутина. Она хотела закрыть глаза, сбежать в сон, но прежде провела рукой по бархату балдахина, еще раз ощущая эту странную связь через время и вкус.

И когда она уже готова была повернуться на бок, ее взгляд, скользя по полу у основания тяжелого резного шкафа, зацепился за что-то. Небольшой клочок бумаги, забившийся в щель между плинтусом и ножкой мебели. Казалось, он оторвался от чего-то большего и был случайно отшвырнут туда во время уборки. Любопытство, сильнее усталости, заставило ее подняться.

Она встала на колени на холодный пол и осторожно, ногтями, извлекла пожелтевшую фотографию. Она была надорвана с одного края, выцветшая от времени. Но изображение было четким.

Снимок был сделан, судя по всему, в саду Блэков, на фоне еще живой и ухоженной живой изгороди. Четверо молодых людей смеялись, обнявшись. Сердце Пандоры заколотилось, стуча в висках. Она узнавала их со старых семейных фото, с газетных полос, с портретов в других комнат.

Барти Крауч младший. Ее крестный. Худощавый, с восторженным и немного безумным блеском в глазах, он обнимал за плечи Регулуса. Ее отец, такой молодой, почти мальчик, улыбался своей редкой, сдержанной улыбкой, и в его глазах не было и тени той надменности, что на портрете в гостиной. С другой стороны от него стоял Эван Розье – красивый, самоуверенный, с высоко поднятым подбородком. И...

Пандора поднесла фото ближе, пальцы ее задрожали.

...и Пандора Розье.Та самая, из-за которой отец навлек на себя гнев семьи. Она была невероятно худа, почти эфемерна, с огромными, светлыми, немного рассеянными глазами и длинными волосами цвета белого льна, на её волосах были какие то перья или засушенные цветы,Пандора не смогла разобрать что из этих двух было у неё на волосах. Она не смотрела в кадр, а уставилась куда-то в небо, но на ее лице играла мечтательная, отрешенная улыбка. И в этом жесте, в этом взгляде, в самой ее ауре, запечатленной на пленке, была потрясающая, до мурашек, схожесть. Не с ней самой, а с Луной. Та же воздушность, то же ощущение, что этот человек живет в чуть ином измерении, та же беззащитная странность.

И в этом мгновении все обрушилось на нее. Связь времен, странность судеб, боль от осознания, что история повторяется в самых причудливых узорах. Вся боль одиночества, все годы вопросов без ответов, тоска по отцу, которого она почти не знала, по матери, французской волшебнице, чей образ стерся в памяти до туманного пятна, по той нормальной жизни, которую у них украли. По этому дому, который мог бы быть домом, а стал склепом. Глухие, прерывистые рыдания вырвались из ее груди. Она не сдерживала их больше. Она сжала драгоценную фотографию в ладони, прижала ее к сердцу и уткнулась лицом в холодное бархатное покрывало на кровати Регулуса. Плечи ее сотрясались от беззвучных, исступленных слез.

Она плакала по всем им. По отцу, нашедшему свой страшный конец неизвестно где. По матери, о которой не осталось даже памяти. По крестному, сгнившему заживо в собственном безумии в Азкабане. По дяде Эвану, павшему за дело, в которое, возможно, уже не верил. По странной девушке с фото, чья судьба, наверняка, была трагичной. Она плакала по себе – той девочке, которой пришлось жить среди этих стен, полных ненависти и безумия.

Долго она лежала так, пока слезы не высохли, оставив после себя пустоту и соленое жжение на щеках. Сумерки за окном сгустились, окрасив комнату в глубокие изумрудные тона. Она медленно перевернулась на спину, все еще сжимая в руке фотографию. Она смотрела в темноту, слушая тиканье старых часов в коридоре и собственное ровное, уставшее дыхание.

Камень на душе никуда не делся. Но слезы смыли с него наносную пыль, обнажив его истинную, вечную форму. Форму наследия. Форму крови.

«Я узнаю» — повторила она мысленно, уже без сомнения.

«Я все узнаю.»

И с этой клятвой, под шепот теней Гриммо-плэйс, Пандора Блэк наконец закрыла глаза.

Первые лучи утреннего солнца, бледные и нерешительные, пробивались сквозь пыльные витражи, разгоняя мрак в комнате Регулуса. Пандора проснулась с ощущением тяжести под глазами и знакомой пустоты в груди, оставшейся после вчерашних слез. Но ночь принесла не только опустошение, но и странное, хрупкое спокойствие. Решение было принято.

Она встала с кровати, ее пальцы на мгновение сжали смятую фотографию, лежавшую на тумбочке. Затем она аккуратно развернула ее и положила перед собой.

Найдя в ящике стола пожелтевшие листы бумаги и перо с почти засохшими чернилами, она принялась писать. Первое письмо было коротким и деловым.

«Дорогая миссис Уизли,

Благодарю Вас за беспокойство обо мне. Пишу сейчас так как до этого не было времени написать. Со мной всё в полном порядке. Дом... такой, каким я его оставила. Передайте всем привет и что я скоро напишу подробнее. С уважением, Пандора Блэк.»

Она свернула лист и,вытащив своего доставщика письм отдала ему письмо — потрепанного филина, смотревшего на нее с немым укором, — прикрепила послание к его лапе. — Лети в нору — тихо приказала она, выпуская птицу в окно. Филин бесшумно растворился в сером лондонском небе.

Второе письмо далось тяжелее. Перо замирало над бумагой, чернила расплывались кляксами, пока она искала нужные слова.

«Луна,

Здесь странно. Очень странно и очень тихо. Иногда кажется, что стены шепчут чужие мысли. Но я нашла кое-что... кое-что, что, я думаю, ты должна увидеть. Это словно взгляд в другое время, в другую жизнь, и в ней есть кто-то, очень на тебя похожий. Мне кажется, ты поймешь это лучше, чем кто-либо другой. Порой связи этого мира куда причудливее, чем любое из твоих существ. Скучаю. Твоя Пандора.»

Она не стала описывать снимок подробно. Луна должна была увидеть его сама. Осторожно, почти с благоговением, Пандора вложила драгоценную находку в конверт вместе с письмом. Для этого послания у нее не было совы, но она вспомнила, что видела на кухне старую семейную сову Блэков.

Спустившись вниз, она нашла гордую неясыть, сидевшую на своем насесте и презрительно щелкавшую клювом. Птица нехотя позволила прикрепить конверт, получив указание лететь в дом Лавгудов, и со свистом вылетела в открытую форточку.

Вернувшись в комнату, Пандора почувствовала легкое облегчение. Она протянула нити в тот мир, настоящий мир, где были друзья. Где была Луна, которая, она знала, посмотрит на фотографию не с осуждением или смятением, а с тем своим бездонным, всепонимающим взглядом, и, возможно, шепнет: «Вилоплюсы сплели очень интересную паутину вокруг наших семей,Тара».

И в этой мысли было странное утешение

Солнечный луч, упрямо пробивавшийся сквозь щель в бархатных шторах, упал прямо на лицо Пандоры. Она застонала, бессознательно зарываясь глубже в прохладный бархат покрывала, пытаясь укрыться от назойливого света. Сон был тяжелым, беспокойным, полным обрывков воспоминаний и теней, но он был побегом от реальности Гриммо-плэйс.

Ее побег прервал резкий скрип двери.

— Восстань и воссияй, о спящая красавица в паутине! — раздался насмешливый голос Кассиопеи.

Пандора лишь натянула одеяло на голову, издав нечленораздельный звук протеста. Она всегда просыпалась поздно – это была ее маленькая слабость и форма тихого бунта против распорядка, который когда-то пыталась привить ей бабушка.

— Сириус уже съел весь бекон, а Кричер принес свежий номер «Придиры». Там, кажется, опять кто-то видел Крампа в образе гигантского кальмара, — продолжала Кассиопея, подходя к кровати.

— Оставь ее, Касс, — голос Альфарда прозвучал из дверного проема. — Ты знаешь, она встает не раньше полудня.

Пандора почувствовала, как край одеяла оттянули. Она инстинктивно вцепилась в него мертвой хваткой.

— Пять минут, — пробормотала она в бархат, голос был хриплым от сна.

— Ты говорила это пять минут назад, когда мы до этого зашли, — заметил Альфард, и Пандора сквозь сонное забытье смутно вспомнила, что кто-то действительно уже будил ее ранее, но она успешно это проигнорировала.

Кассиопея, недолго думая, сильно постучала по стене, и с потолка сорвался маленький комок пыли и приземлился Пандоре прямо на нос.

Та чихнула, наконец открывая глаза. Перед ней стояла Кассиопея с торжествующим видом, а в дверях, прислонившись к косяку, с легкой ухмылкой наблюдал Альфард.

— Доброе утро, солнышко, — язвительно сказала Кассиопея. — Как спалось в объятиях этой комнаты? Не снились ли тебе взбесившиеся гобелены и лекции о чистоте крови?

Пандора села на кровати, с трудом фокусируя взгляд. Комната Регулуса в утреннем свете казалась менее зловещей, но не менее печальной. Ее взгляд упал на приоткрытый ящик тумбочки, где лежала вчерашняя находка – та самая фотография. Сердце сжалось.

— Спала... нормально, — буркнула она, отводя глаза.

Альфард, заметив ее взгляд, слегка нахмурился, но ничего не сказал.

— Ну так вставай уже! — Кассиопея схватила ее за руку и потянула с кровати. — Сириус внизу строит из себя мрачного барина, но по тому, как он помешивает кофе, я вижу – он ждет.

Она сдалась, позволив Кассиопеи стащить себя с кровати.

— Ладно, ладно, я встаю. Выйдите, переоденусь.

— Никаких секретов! — Кассиопея сделала вид, что прикрывает глаза, но смотрела сквозь пальцы. — Мы же семья.

— Выйдите, — повторила Пандора уже с легкой улыбкой.

Брат и сестра удалились, оставив дверь приоткрытой. Пандора потянулась, ее кости затрещали. Она подошла к окну, распахнула тяжелые шторы и вдохнула прохладный утренний воздух, пахнущий лондонским смогом и старой пылью. За ночь камень на душе никуда не делся, но он стал... привычным. Как носить тяжелый рюкзак – сначала невыносимо, потом просто чувствуешь его вес.

Она быстро умылась ледяной водой из кувшина (Кричер, видимо, уже успел его наполнить) и надела чистое платье, найденное в шкафу. Оно пахло лавандой. Пахло заботой. Пахло бабушкой.

Спускаясь по лестнице на запах жареного бекона, она слышала голоса.

— ...нет, ну я конечно помню, что она поздняя пташка, но так долго спать... она по этому всегда пропускает все веселье — доносился возмущенный голос Кассиопеи.

Пандора улыбнулась про себя. Да, она возвращалась домой. К хаосу, к ссорам, к воспоминаниям. К семье. И пока она сжимала в кармане шорт холодное серебро кольца с кошкой и сороками, она знала – что бы ни случилось, она не одна.

«Три раза», — мысленно повторила она про себя, и от этой мысли стало чуть теплее даже в ледяных стенах Гриммо-плэйс. Она вошла в столовую, готовая к новому дню, полному призраков, тайн и, возможно, даже надежды.

Солнечный свет, бледный и нерешительный, с трудом пробивался сквозь запыленные окна столовой Гриммо-плэйс. Он не столько освещал, сколько подсвечивал клубящуюся в воздухе пыль, превращая ее в танцующие призрачные спирали. Длинный дубовый стол, способный усадить два десятка гостей, сейчас казался огромным и пустынным, затерянным в мрачном просторе зала.

На одном конце стола, погруженный в чтение «Ежедневного пророка», сидел Сириус. Он откинулся на спинке стула, одной рукой листая газету, другой — сжимая чашку с черным кофе, от которого уже не поднимался пар. Его поза была расслабленной, но в уголках губ залегла привычная напряженная складка. Рядом, на столе, лежала небольшая стопка вскрытых писем —письма от участников Ордена Феникса,письма от Дамблдора и одно,с более грубой и темной бумагой с узнаваемым почерком Ремуса Люпина.

Чуть поодаль, через два пустующих кресла, Альфард методично, почти механически намазывал масло на тост. Его движения были точными и экономными. Взгляд его был устремлен куда-то внутрь себя, в размышления, не предназначенные для посторонних. Рядом с его тарелкой лежала закрытая книга в кожаном переплете — «Неочевидные свойства лунного камня».

Кассиопея, напротив, явно скучала. Она подперла голову рукой, другой — водила вилкой по тарелке, создавая абстрактные узоры из остатков яичницы. Ее взгляд блуждал по мрачным портретам предков на стенах, время от времени она корчила какую-нибудь гримасу в ответ на особенно яростный немой укор с холста. На ней был темный домашний халат, а волосы были собраны в небрежный пучок.

Тишину нарушал лишь скрежет ножа Альфарда по тосту и редкое шуршание газетной бумаги. Атмосфера была тяжелой, насыщенной невысказанным. Возвращение Пандоры витало в воздухе, но никто не решался заговорить о нем первым.

Это затишье нарушил скрип двери. В проеме появилась Пандора. Она стояла несколько секунд, словно давая глазам привыкнуть к полумраку зала после относительной светлоты коридоров. На ней было простое темное платье, волосы были ровно уложены прямо,с помощью заклинаний для волос. Она выглядела бледной, с темными кругами под глазами, выдававшими беспокойную ночь.

Первым ее заметил Альфард. Он лишь слегка поднял взгляд от тоста, кивнул в ее сторону и снова углубился в свое занятие, но напряжение в его плечах чуть ослабло.

Кассиопея оживилась. — А, соня присоединилась к миру живых! — воскликнула она, и в ее голосе прозвучало скорее облегчение, чем привычная колкость. — Мы уже думали, ты впала в летаргический сон и тебе потребуется поцелуй прекрасного принца. Правда, сомневаюсь, что твои поклонники справятся с этой ролью.

Сириус отложил газету, отпил глоток холодного кофе и сморщился. — Кофе остыл. Кричер! — он не повысил голос, но где-то в глубине дома послышался недовольный шепот и звон посуды. — Присаживайся, Пандора. Каша еще теплая, если тебя не смущает, что она на вкус как обойный клей.

Пандора молча кивнула и заняла свободное место между Альфардом и Кассиопеей. Стул с громким скрипом отъехал назад, нарушая звенящую тишину. Она налила себе чаю из тяжелого серебряного чайника — руки были чуть неуверенными.

— Спала нормально? — спросил Сириус, его вопрос прозвучал не столько как проявление заботы, сколько как констатация факта, попытка заполнить паузу.

Пандора пожала плечами, не поднимая глаз от чашки. — Комната... как я ее помню.

— Жутковатая, да? — подхватила Кассиопея. — Мне бы снились кошмары,в моей новой

комнате,слава богу,они мне не снятся.

Альфард фыркнул. — Тебе всю ночь снится, что тебе шепчут комплименты, а ты просыпаешься в плохом настроении, потому что это был сон.

Кассиопея швырнула в него салфеткой. — Зато я хоть сплю, а не ворочаюсь, как вампир на солнце, всю ночь напролет.

Сириус наблюдал за их перепалкой с отстраненным видом, словно видел это уже тысячу раз. Его взгляд скользнул на Пандору, которая молча помешивала чай. — Привыкай к этому цирку, — сказал он. — Здесь это основной вид спорта. Прямо за поеданием моих запасов и порчей фамильного серебра.

Комната Регулуса встретила Пандору всё тем же гнетущим молчанием. После напряженного завтрака, после тяжелых взглядов и невысказанных вопросов, эти стены, хранящие память о ее отце, казались почти уютными. Почти. Она закрыла дверь, прислонившись к темному дереву спиной, словно пытаясь отгородиться от всего дома. Глаза сами закрылись от усталости, не столько физической, сколько душевной.

Она медленно прошлась по комнате, пальцы скользнули по пыльной поверхности комода, остановившись на резном узоре. Здесь, в тишине, было легче дышать. Легче думать. Мысли о матери,о том как Уизли поживают в «Норе», кружились в голове, не складываясь в картину. Только щемящая боль и миллион вопросов.

Внезапный стук в стекло заставил ее вздрогнуть. У окна, яростно хлопая крыльями по мутному стеклу, билась маленькая сова. Пандора мгновенно узнала ее — это была та самая упрямая сова Филиппа, которую он ласково звал Бренди за пристрастие воровать у него из кружки глоток одноименного напитка.

Сердце Пандоры забилось чаще. Она распахнула тяжелую раму, впуская внутрь порыв холодного лондонского воздуха и взъерошенную птицу. Сова, не церемонясь, влетела в комнату и уселась на спинку кровати, сердито ухая и отряхиваясь. К ее лапке был привязан не конверт, а свернутый в тугую трубку листок пергамента.

Пандора дрожащими руками развязала узелок. Сердце стучало где-то в горле. Она развернула листок.

Почерк Филиппа был таким же, каким она его помнила — размашистым, немного небрежным, будто письмо было написано наспех, под порывом.

«Пандора,

Прости за беспорядок в мыслях и на бумаге. Пишу это, пока Бренди треплет мои волосы, требуя лететь к тебе. Альфард вчера в письме обмолвился, что ты на Гриммо. Не могу передать, как я рад, что ты там. И как я скучаю. В этом доме у Дурслей слишком тихо и как-то... серо.Очень скучаю по нашим секретным встречам в Хогвартсе и очень хочу с тобой встретится.Люблю и очень скучаю.

Я не мог забыть нашего разговора. Я копался в старых газетных архивах.

Я нашел. Несколько упоминаний.

Я нашел старую газету "Ежедневного пророка". Там писалось, что некая французская волшебница была замечена на балу в Малфой-Мэнор. Она танцевала с Регулусом Блэком. Потом, через четыре месяца, Рита Скитер написала в газете о том, что она беременна. Но еще Скитер отметила, что она была не замужем и не помолвлена, но при этом она была беременна. Я думаю, это и есть твоя мать. Удивительно было то, что ни имени, ни фамилии неизвестно,потому что появлялась она как я заметил только в маскарадной маске. Она просто упоминалась, когда была на балах, и всегда она была вместе с твоим отцом.

Это обрывочные сведения, крохи. Но они есть. И я хочу, чтобы ты увидела их сама.Если я приеду на гриммо этим летом то привезу эти газеты.

Думаю, тебе важно это увидеть. Не только прочитать мой пересказ.

Жду ответа.

Твой идиот Поттер».

Пандора перечитала письмо еще раз. И еще. Каждое слово впитывалось в нее, как вода в сухую землю. Простые, бесхитростные слова.А главное что теперь есть зацепка. Вырезки. Реальные, пожелтевшие кусочки бумаги, которые она сможет подержать в руках. Которые докажут, что ее мать не была призраком, что она существовала, дышала, ходила по этому миру.

Она медленно опустилась на край кровати, прижимая письмо к груди. Сова Бренди ухнула ей прямо в ухо, требуя внимания или угощения. Но Пандора ее почти не слышала.

Сквозь тяжелые бархатные шторы пробивался тусклый свет. В нем кружились пылинки — те самые, что видели её отца. А теперь видели и её. И, возможно, скоро увидят Фила с его папкой старых газет.

Впервые за долгие дни в стенах Гриммо-плэйс на её губах появилась не кривая ухмылка защиты, а мягкая, почти невесомая улыбка надежды. Одинокая, но настоящая.

Дни на площади Гриммо 12, текли с той унылой медлительностью, какая возможна лишь в местах, где время, казалось, застыло под слоями пыли, старых предрассудков и выцветшей былой роскоши. Для Кассиопеи Блэк, каждый час, проведённый в родовом гнезде её семьи, был испытанием на прочность. Она приехала сюда погостить у отца на несколько дней вместе с братом, и теперь эти стены, увешанные выцветшими портретами её язвительных предков, начинали душить её своим молчаливым укором.

Касси лежала на кровати, уставившись в потолок с огромной трещиной в форме молнии. Она мысленно представляла себе, что делает сейчас Фред. Вероятно, он с Джорджем что-то взрывает в своей комнате в «Норе», или изобретает новую шутку, или дразнит Джинни. Мысль о его беззаботном, громом смехе, таком заразительном и тёплом, заставляла её сердце сжиматься от болезненной нежности. Ей не хватало всего: его случайных прикосновений, когда они проходили по коридорам, его шепота на ухо во время скучных уроков, даже запаха пороха, корицы и чего-то неуловимо своего, что всегда витало вокруг него.

Она скучала так сильно, что это было почти физической болью. Тишина Гриммо-плейса была оглушительной. Она не слышала здесь весёлых криков, звонка посуды, доносящегося с кухни Римуса,где Альфард пытался что то приготовить — здесь был только скрип половиц да злобное бормотание портрета миссис Блэк за занавеской внизу. Воздух был спёртым и пах старыми книгами, воском и несбывшимися амбициями. Им было невыносимо трудно дышать. Её  сердце, жаждавшее действия, смеха и простой человеческой теплоты, замирало в этой гнетущей атмосфере.

Её гриффиндорская натура требовала действия, бунта, пусть даже и начертанного на листе бумаги. Ей нужно было выговориться. Нужно было бросить этот крик отчаяния и любви в бездну, зная, что из бездны ей ответят.

Она вскочила с кровати, подошла к старому письменному столу и с силой откинула крышку. Достала лист самого дорогого пергамента, который нашла в сундуке отца, и флакон с чернилами цвета алого золота — цвета её факультета. Обмакнув перо, она принялась писать с такой страстью и скоростью, что чернила местами размазывались по пергаменту, оставляя взволнованные кляксы.

«Мой дорогой, единственный лучик солнца в этом королевстве тьмы и паутины,

Если ты когда-нибудь, хотя бы на мгновение, усомнишься в том, что я по тебе скучаю, я заставлю тебя съесть целую бочку своих же Сногсшибательных Сырок. По одному. И буду смеяться последней. Но сейчас мне не до смеха, поверь.

Фред, я скучаю по тебе так, что, кажется, это стало моим постоянным состоянием. Здесь, в этом проклятом доме, всё напоминает мне о том, чего нет. Тишина здесь оглушительная. Она давит на уши, и мне кажется, я скоро сойду с ума. Я бы отдала всё за твой дурацкий, громкий, беззаботный смех, который всегда заставляет меня улыбаться, даже если у меня было самое отвратительное настроение. Мне не хватает тебя. Каждой твоей частички. Мне не хватает твоих рук, которые всегда такие тёплые. Мне не хватает твоих глаз, в которых всегда пляшут эти озорные чертики. Мне не хватает твоего голоса, который шепчет мне на ухо всякие безумные и прекрасные глупости и заставляет краснеть даже меня.

Это место... оно высасывает из меня всю жизнь, всю радость. Я чувствую себя птицей в позолоченной клетке, где все смотрят на меня с осуждением и ждут, когда я ошибусь. Особенно один человек. Его взгляд буквально прожигает меня насквозь, и я чувствую, как вся моя гриффиндорская храбрость куда-то утекает, стоит только ему появиться на пороге.

Фред, я не просто хочу тебя увидеть. Мне это необходимо, как воздух. Мне нужно, чтобы ты напомнил мне, кто я на самом деле. Чтобы ты своим безумием и смехом разогнал эту тьму. Я хочу убежать отсюда. Хотя бы на несколько часов. Хочу, чтобы ты украл меня, похитил, выдернул из этого кошмара.

Я хочу наше свидание. Наше обычное, безумное, пахнущее порохом и волшебством свидание.

Пожалуйста, напиши мне что-нибудь. Пришли мне какую-нибудь свою дурацкую штуковину, которая взорвётся у меня в руках и перекрасит волосы в зелёный цвет. Что угодно. Просто дай знать, что ты там есть. Что ты помнишь обо мне. Что ты тоже скучаешь.

Я считаю часы до того момента, когда смогу вернуться в Хогвартс. Вернуться к тебе.

Твоя, всегда твоя, Касси.»

Небольшая ушастая сова Фреда тут же бесшумно спикировала с крыши соседнего дома и уселась на её руку, забавно наклонив голову. Касси привязала письмо к её лапке.

— Отнеси ему, девочка. Самому лучшему и самому безумному. И побыстрее, — прошептала она, проводя пальцем по перьям на её груди.

Сова щёлкнула клювом, словно понимая всю важность миссии, и тут же исчезла в сером лондонском небе, унося с собой частичку её гриффиндорского сердца, которое так рвалось на свободу.

Прошла ночь и большая часть следующего дня. Тоска и тревога нарастали.

Но ближе к вечеру, когда она уже почти потеряла надежду, в окно её комнаты постучали. Не тихо, а нагло и весело — дробь, похожую на какой-то залихватский марш. Сердце Касси ёкнуло и забилось чаще птицы в клетке. Она распахнула окно.

Внутрь влетела... какая-то старая, истрёпанная метла. К её рукоятке была привязана записка и маленький, диковинный цветок, который непрерывно менял цвет с алого на золотой и обратно — цвета Гриффиндора.

Дрожащими руками она развязала сверток. Она узнала этот почерк — такой же размашистый и неуёмный, как и его хозяин.

«Моей ненаглядной пленнице в башне

Твоё письмо было таким грустным, что я чуть не уронил слёзу прямо в котёл с нашей новейшей Отрывной Карамелью. Она, кстати, от такого неподобающего обращения взорвалась и устроила небольшой потоп розовой пены. Джордж до сих пор отмывает потолок и ворчит, что "романтика доведёт нас до смерти".

Невыносимо слышать, что ты грустишь. И совершенно невыносимо знать, что ты так переживаешь из за отца и никто этого не замечает.Особенно этот надутый павлиний хвост(твой брат,а не отец). Скажи отцу, что если он не отведёт свой старческий гриффиндорский взгляд от моей отважной гриффиндорки, я лично приду и окрашу его драгоценные шелковистые волосы в цвета слизеринского знамени. И заставлю их фейерверком искриться при лунном свете. У нас есть для такого кое-что припасено.

Хватит это терпеть. Завтра. Ровно в два.Книжный магазин на Диагон-аллее.

Я буду ждать. Приходи, и я украду тебя у этого мрачного места, у твоего брата, у всех их. Целый день. Только мы. Мы можем пойти куда угодно. Хоть на край света.

Не заставляй меня посылать Джорджа с Открывателями Пути прямо в гостиную Блэков. Хотя идея, надо сказать, грандиозная. Мама, конечно, убьёт нас потом, но оно того стоило бы.

Жду. Твой Ф.

P.S. Цветок — это наша новая разработка. «Гриффиндорский львиный зев». Говорят, он рычит, как лев, если в него дунуть, но только для храбрых сердцем. Попробуй. Если, конечно, он не прошепчет Джорджу на ухо какую-нибудь похабщину — тогда выбрось его в окно на голову злобному брату. P.P.S. Скучаю. Безумно.»

Касси, не сдерживая слёз облегчения и смеха, поднесла цветок к губам и легонько дунула. Лепестки затрепетали, и она услышала не шепот, а тихое, но яростное рычание льва, от которого по спине побежали мурашки храбрости. Она рассмеялась, прижимая письмо к груди.

Завтра. Всего лишь завтра. Она сунула записку под подушку, словно это был самый дорогой талисман, а цветок поставила в стакан с водой. Он продолжал менять цвета, окрашивая комнату в тёплые, огненные оттенки её настоящего дома.

Она выглянула в коридор. Было тихо. Но где-то там, за стеной, сидел Альфард. И завтра ей предстояло провести самую сложную операцию по маскировке в своей жизни. Но гриффиндорское сердце в её груди билось чаще, уже предвкушая свободу, приключение и встречу с тем, ради кого стоило идти на любой риск.

Гостиная Гриммо-плэйс погрузилась в привычные сумерки, нарушаемые лишь треском поленьев в камине. Огонь отбрасывал живые, пляшущие тени на стены, заставляя портреты предков выглядеть еще более зловеще. Сириус, развалившись в своем любимом кресле, смотрел на огонь, изредка отпивая из бокала с темной жидкостью. Альфард устроился на подоконнике, спиной к мутному стеклу, за которым уже давно стемнело. Кассиопея, свернувшись калачиком на диване, перелистывала старый журнал о модных мантиях, явно не вникая в содержание.

Пандора сидела в кресле напротив Сириуса, подобрав под себя ноги. Она чувствовала себя немного странно — как будто она была одновременно и частью этой картины, и посторонним наблюдателем. Молчание было не неловким, а скорее уставшим, общим после долгого дня, полного напряженных разговоров и невысказанных мыслей.

Кассиопея, отложив журнал, вздохнула и потянулась. — Знаете, а я тут на днях перечитывала свои старые письма, — начала она, ни к кому конкретно не обращаясь. — Те, что писала Римусу. Та еще была муть. Жалобы на Снейпа, восторги по поводу Запретного леса... — Она замолчала на мгновение, а затем ее лицо озарила хитрая ухмылка. — И я там писала, как впервые увидела Пандору в поезде и на церемонии распределения распределения.Я тогда написала Римусу: «Она выглядит так, будто съела лимон, но при этом знает, как его правильно приготовить. Прямо как отец по твоим рассказам».

Сириус улыбнулся , не отрывая взгляда от огня.

— Ну, я была права, — парировала Кассиопея. — Она и правда похожа на тебя. Тот же взгляд исподлобья, та же поза, когда кажется, что весь мир тебе должен, и ты просто ждешь подходящего момента, чтобы предъявить счет.

Пандора подняла бровь, но ничего не сказала. Она привыкла к колкостям Кассиопеи.

Сириус наконец оторвался от созерцания огня и повернул голову, его пронзительный серо-голубой взгляд скользнул по лицу Пандоры, изучая ее с новой, внезапно возникшей интенсивностью. Он молчал несколько долгих секунд, и в комнате было слышно только потрескивание поленьев.

— Похожа, — наконец произнес он, и его голос прозвучал глубже, задумчивее. — Но не только на меня. — Он отхлебнул из бокала. — Ты смотришь на мир так, будто ждешь от него подвоха. Как Регулус. Но носишь корону. Как я.

В гостиной повисла звенящая тишина. Даже Кассиопея перестала ухмыляться. Альфард медленно повернулся с подоконника, его внимание теперь было полностью приковано к отцу и кузине.

Сириус не отводил взгляда от Пандоры. — У него были такие же глаза. Такие глаза были у всех Блэков. Разрез глаз у тебя наверное от мамы,а цвет от папы. А выражение. Как будто он постоянно решал в уме уравнение, где все переменные — смертельно опасны. И такая же осанка. Гордый, даже когда ему было страшно. Он никогда не сутулился. И ты не сутулишься. — Он покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то сложное — смесь печали, досады и странной, горькой ностальгии. — Чертовски странно это видеть. Его черты... на тебе. И мои замашки... тоже на тебе. Как будто в одном лице собрали всё самое упрямое и неудобное из нашей ветви семьи.

Пандора сидела неподвижно, чувствуя, как ее щеки слегка розовеют под его пристальным взглядом. Она никогда не думала о себе в таком ключе. Для нее Регулус был призраком, трагической фигурой из прошлого, а Сириус — бунтарем-изгоем, чья жизнь казалась ей бесконечно далекой. А тут вдруг оказалось, что она — живое переплетение их обоих.

— Спасибо, — наконец выдавила она, не зная, что еще сказать. — Кажется.

Сириус хмыкнул и снова уставился в камин. — Не благодари. Это не всегда приятное наследие. Упрямство Блэков довело многих до могилы,а меня — до Азкабана. Выбирай с умом, что брать, а что оставлять в прошлом.

Альфард, молча наблюдавший за всей сценой, наконец нарушил молчание:

— По-моему, она и так неплохо справляется с наследием. По крайней мере, пока никого не убила и не попала в тюрьму.

Кассиопея фыркнула:

— Дайте ей время. Она всего пару дней как дома.

На этот раз Пандора не сдержала улыбку. Напряжение спало. Она посмотрела на сидячих за столом. И впервые за то время пока она вернулась сюда она почувствовала в этой столовой не боль и не тяжесть, а нечто иное. Принадлежность. Сложную, колючую, полную подводных камней, но принадлежность. Она была их кровью. Их отражением. И семья, это было не так уж и плохо.

                        ***

Тишина в Гриммо-плэйс после полуночи была особенной. Она не была мирной — она была звенящей, напряженной, будто сам дом затаил дыхае в ожидании, что кто-то нарушит его многовековой покой. Именно в этой тишине Кассиопея, затаившись у парадной двери, пыталась бесшумно провернуть тяжелую железную щеколду.

— На свидание собралась?

Голос прозвучал прямо у нее за спиной, низкий, чуть хриплый и полный сарказма. Кассиопея вздрогнула так, что чуть не выронила из рук небольшую сумку, и резко обернулась.

В глубине темного холла, прислонившись к косяку двери в столовую, стоял Сириус. Он был без мантии, в простой темной рубашке, и держал в руке полбокала виски. Его лицо было скрыто в тени, но в голосе слышалась скорее усталая насмешка, чем гнев.

— Папа! — выдохнула Касси, прижимая руку к сердцу. — Ты чуть не свел меня в могилу!

— Ответь на вопрос, — Сириус отпил глоток, не двигаясь с места. — Куда это ты в таком виде и в такое время? К этому тайному поклоннику идешь?

Кассиопея фыркнула, стараясь выглядеть максимально презрительно и невинно одновременно.

— Какой поклонник? Какие свидания?Иду в косую аллею за тем что попросила Пандора. Порошок рога кракена и чешую огненного единорога. — Она произнесла это на одном дыхании, стараясь, чтобы голос звучал ровно и убедительно. Ложь была отточена до блеска — она и правда иногда покупала в косой аллеи книги и ингредиенты ночью, просто обычно не одна.

Сириус молча смотрел на нее через полумрак. Касси почувствовала, как под его взглядом по спине бегут мурашки. — Зельеварение, — наконец произнес он, и в его голосе снова зазвучала усмешка. — Ну да, конечно.Копия братца.Только смотри... — Он сделал шаг из тени, и лунный свет, падающий из витража, высветил его усталое лицо. — Если увидишь этого тайного маньяка передай что если я узнаю кто это, я отрежу его достоинство.И что следующее анонимное письмо с угрозами я буду пересылать прямо его матери,если узнаю кто это и есть ли у него вообще мать.

Кассиопея почувствовала, как краснеет, и поблагодарила богиню ночи Никсгреческая богиня ночи за то, что в холле было темно. — Передам. Если вдруг встречу. — Она резко дернула щеколду, и дверь наконец поддалась с тихим скрипом. — Я не надолго!

И, не дожидаясь новых вопросов, она выскользнула на ночную улицу, залитую лунным светом.

Косой переулок в ночи был почти пустынен. Фонари мерцали тусклым светом, отражаясь в лужах после недавнего дождя. Воздух пахнет влажным камнем, сладковатой ватой и темной магией,значит здесь уже были ПСЫ воландеморта. Касси, закутавшись в плащ, почти бежала к знакомой вывеске — «Флориш и Блоттс». Но прямо перед книжным магазином она остановилась.

В дверном проеме маленькой, уютной кофейни «Лунный кот», которая, казалось, должна была быть давно закрыта, светился теплый огонек. И на пороге, прислонившись к косяку, стоял он. Фред Уизли. Без своих мантии, в простом темно-зеленом свитере, он казался почти незнакомым, более взрослым. Но его глаза, всегда искрящиеся озорством, светились тем же светом, увидев ее.

— Опоздала на семь минут, — сказал он, отталкиваясь спиной от косяка. — Я уже начал волноваться, что твой отец все-таки приковал тебя цепями к фамильному гербу.

— Почти, — Касси выдохнула, подходя ближе. Ее нервное напряжение начало медленно рассеиваться. — Он меня на выходе поймал. Думал, я на свидание иду.

Фред приподнял бровь, и на его губах появилась та самая, знакомая до боли ухмылка. — А разве это не так? — Он протянул руку, и его пальцы коснулись ее пальцев, теплые и уверенные. — Или свидание в книжном — это уже не считается?

Она рассмеялась, позволяя ему втянуть себя в крошечную, почти пустую кофейню. Пахло свежесмолотым кофе, корицей и чем-то сладким. Пожилой волшебник за стойкой кивнул им и снова углубился в чтение газеты, явно закрывая заведение исключительно для них.

Они устроились за столиком в дальнем углу, заваленном книгами. Фред заказал два капучино с двойной порцией взбитых сливок и шоколадом — именно так, как любила она.

Они болтали обо всем и ни о чем. О том, как Джордж все время краснеет при упоминании Альфарда. О том, как Джинни пыталась приручить нового питомца — похожего на помесь хомяка и электрического угря. О том, как скучно в доме Уизли без его соратницы Пандоры. Они смеялись, их пальцы сплетались на столе между чашками, и на несколько часов атмосфера Гриммо-плэйс, Сириус и все остальное просто перестали существовать.

И тогда, в паузе между смехом и очередной историей, Фред вдруг спросил, перебирая ее пальцы: — Слушай, а когда у тебя день рождения?

Вопрос прозвучал так неожиданно и буднично, что Касси на секунду растерялась. — Э... Тридцатого июля. А что?

Фред замер. Его ухмылка медленно сползла с лица, сменившись выражением настоящего шока. — Тридцатого... — он повторил, как будто проверяя звучание. — Но это же... через неделю! Почему ты мне раньше не сказала?

Касси пожала плечами, слегка смущенная его реакцией. — Не знаю. Не задумывалась.Это просто еще один летний день.

— «Просто еще один день»? — Фред уставился на нее, будто она только что объявила, что земля плоская. — Касси, это же твой восемнадцатый! Совершеннолетие! Ты получаешь право на самостоятельную магию вне школы! Это ж... это ж надо праздновать! Грандиозно! С фейерверками! Нет, Я БУДУ фейерверком!

Она рассмеялась его панике.

— Успокойся, Уизли. Не надо ничего грандиозного.

— Как это не надо? — он схватился за голову, драматично закатывая глаза. — Это ж надо готовиться! Придумать подарок! Самый лучший подарок! Такой, чтобы... чтобы... — Он замолчал, уставившись на нее с внезапной серьезностью. — Что ты хочешь? Ну, серьезно. Что бы ты реально хотела? Чтобы никто и никогда до тебя не додумался? Говори. Умоляю. Прямо сейчас.

Касси смотрела на него — на его взъерошенные рыжие волосы, на широко раскрытые, полные искренней паники глаза, на его пальцы, все еще сжимающие ее руку. И ее сердце сжалось от странной, теплой и щемящей нежности.

— Фредди... — Нет, серьезно! — он перебил ее. — Книгу? Какую-нибудь дорогую метлу? Украшение? Новую мантию? Мантию из шкуры чего-нибудь экзотического? Я слышал, в Египте продают мантии из перьев феникса, правда, они линяют... Может, животное? Ты же любишь странных тварей? Хочешь, я украду для тебя гиппогрифа,или любое другое животное?

Она не выдержала и рассмеялась снова, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы от смеха и чего-то еще. — Прекрати! Мне ничего не нужно. Правда.

— Не может быть! — он выглядел совершенно обескураженным. — У всех есть хоть какое-то тайное желание! Ну, подумай! Хочешь, я на твое день рождение на несколько часов превращусь в садового гнома? Буду молча сидеть в углу твоей комнаты и украшать собой интерьер. Очень модно.

— Фред! — она сжала его руку, заставляя замолчать. — Успокойся. Лучший подарок... Она сделала паузу, глядя ему прямо в глаза. — Лучший подарок — это то, что ты уже подарил.

Он нахмурился. — Что? Я же еще ничего не...

— Ты подарил мне сегодняшний вечер, — тихо сказала она. — И все остальные вечера. И свою панику сейчас. Это... это лучше, чем любая мантия из феникса. Клянусь.

Фред замолчал. Его паника медленно улеглась, сменившись мягкой, нежной улыбкой. Он поднес ее руку к своим губам и легонько поцеловал ее костяшки. — Ну, это не считается. Это базовая комплектация. А на день рождения положено что-то особенное. Я что-нибудь придумаю. Что-нибудь взрывоопасное.

Она не стала спорить, просто улыбнулась в ответ. Они допили свой остывший кофе, разговаривая уже о чем-то более легком, но его вопрос и ее ответ повисли в воздухе между ними, сладким и трепетным обещанием. И когда Фред проводил ее обратно до темного переулка напротив Гриммо-плэйс, его последнее, украдкой похищенное поцелуй было таким же теплым и взрывным, как и он сам. А Касси, возвращаясь в холодный, спящий дом, чувствовала его тепло на своих губах еще очень долго.

***

Утро в Гриммо-плэйс началось с привычного хаоса. Солнечный свет безуспешно пытался пробиться сквозь плотные бархатные шторы, а воздух в столовой пах подгоревшим беконом и свежезаваренным кофе — явная заслуга Кричера, который ворчал себе под нос где-то на кухне, роняя посуду.

За столом царило своеобразное затишье. Сириус, скрываясь за раскинутой «Ежедневным пророком», изредка издавал неодобрительные фырканья, комментируя очередную глупость министерства. Альфард, с видом глубокомысленного философа, изучал узоры на своей остывшей овсянке. Пандора, слегка помятая после бессонной ночи, потягивала чай, стараясь не встречаться ни с кем взглядом.

Тишину нарушила Кассиопея. Она влетела в столовую, словно ураган, с громким стуком отодвинула стул и плюхнулась на него. — Кричер, сюда скорее! Я голодна как гиппогриф после зимы! — крикнула она, и в ответ из кухни донеслось еще более громкое ворчание.

Сириус не опустив газету проговорил под нос:

— Приятно видеть, что некоторые начинают день с приличного уровня энергии, — проворчал он из-за газеты. — Или это последствия вчерашнего... похода за ингредиентами? Нашла что-то стоящее для эксперимента?

Кассиопея, уже намазывая масло на тост, лишь мотнула головой.

— Угу. Кое-что. — Она стрельнула глазами в сторону Пандоры, но та уставилась в свою чашку, не понимая сигнала.

Сириус наконец отложил газету, уставившись на Пандору. Его взгляд был тяжелым и изучающим. — Кстати, о зельях, — произнес он, и Пандора почувствовала, как у нее внутри все сжалось. — Кассиопея вчера сказала, что ты попросила ее срочно купить ингредиенты для какого-то эксперимента. Довольно... экзотических. Что это за эксперимент такой? — Он приподнял бровь.

Пандора замерла с чашкой на полпути ко рту. Она медленно перевела растерянный взгляд с Сириуса на Кассиопею. Эксперимент? Какие ингредиенты? Она ничего не просила...

— Я... — начала она, совершенно сбитая с толку.

В этот момент она почувствовала резкий, сильный пинок по ноге под столом. Она даже ахнула от неожиданности и боли, расплескав чай на скатерть. Ее глаза метнулись к Кассиопеи. Та не смотрела на нее, беззаботно откусывая тост, но ее нога снова настойчиво ткнула Пандору в голень, а глаза яростно сигнализировали: «ПОДЫГРЫВАЙ!».

Мозг Пандоры заработал на предельной скорости. А, вот оно что. Касси использовала ее имя как прикрытие для своей ночной вылазки,наверное к Фреду.

— А... да! — выдавила Пандора, стараясь, чтобы голос не дрожал. Она поставила чашку и сделала вид, что вытирает пролитый чай салфеткой, чтобы скрыть замешательство. — Эксперимент. Именно. Я... я пытаюсь модифицировать стандартное зелье для стабилизации трансгрессии. Для... уменьшения тошноты. — Она выдумала первое, что пришло в голову, вспомнив, как её однажды сильно затошнило после неудачного прыжка.

Сириус скептически сузил глаза. — Зелье для стабилизации трансгрессии? — переспросил он. — И для этого тебе понадобился... что там Касси покупала?.. Порошок рога единорога и чешую огненного кракена? Звучит как ингредиенты для чего-то более... взрывного.

Под столом нога Касси снова дернулась, на этот раз одобрительно. Пандора почувствовала, как потеют ладони. — Ну... э... современные алхимические трактаты предполагают, что нестабильность пространственного скачка связана с дисбалансом огненных и ледяных элементов в ауре волшебника в момент прыжка, — она несла околесицу, надеясь, что звучит убедительно. — Поэтому... комбинированные ингредиенты. Для... синхронизации спектров.

Она замолчала, чувствуя, что вот-вот запутается окончательно.

Сириус смотрел на нее еще несколько секунд, и Пандора была готова к тому, что он начнет допрашивать ее о конкретных трактатах и методиках. Но он лишь покачал головой и снова поднял газету, пряча за ней лицо. — Боже, сжалься надо мной. В моем доме завелся второй Снейп. Только не взорвите, ради всего святого, мою старую комнату. Она и так еле держится.

Пандора выдохнула с таким облегчением, что у нее закружилась голова. Она рискнула взглянуть на Кассиопею. Та подмигнула ей, явно довольная собой, и принялась уплетать яичницу.

Альфард, наблюдавший за всей сценой непривычно молча, отложил ложку. — Интересная теория, — произнес он невозмутимо но с ухмылкой. — А не считаешь ли ты, что тошнота — это скорее побочный эффект вестибулярного расстройства, а не ауриального дисбаланса? Мне кажется, работу надо начинать с стабилизации внутреннего уха, а не с чешуи кракена.

Пандора смерила его убийственным взглядом. Альфард лишь ухмыльнулся в ответ и снова углубился в изучение своей каши.

Касси пнула Пандору под столом в последний раз, на этот раз явно в знак благодарности. Кричер подал новое блюдо с грохотом, Сириус углубился в статью о новых правилах игры в квиддич, и утренний завтрак продолжился так, будто ничего и не произошло. Ложь повисла в воздухе, но, кажется, ее проглотили вместе с подгоревшим беконом.—————————————

мой тгк с нарезками и новостями о главах: мысли рии https://t.me/riaaa3black

1.Никс (или Никта, от древнегреческого Νύξ — «ночь») — в греческой мифологии богиня и персонификация ночи и тьмы