Полуночные сплетни.Непростое письмо.

Дождь стучал по витражам, когда Альфард разложил на столе лист чёрного пергамента. Кассиопея нервно теребила серебряное перо, оставляя кляксы на фамильном гербе, вытисненном в углу. 

«Дорогая Пандора,

Гриммо-плэйс похож на склеп, где призраки грызутся за право испортить нам чай. Без тебя здесь не хватает:

1. Твоего сарказма, когда Кричер называет меня «выродком»

2. Твоих споров с Альфардом о том, чья комната лучше

3.Твоих подколов по поводу Фреда.

Отец Сириус... пытается. Но ты знаешь, как он умеет «пытаться» — смотрит на нас, будто мы экспонаты в музее его вины.

Приезжай. Хотя бы на выходные.Мы Спрячем все фамильные серебряные кинжалы (на случай, если захочешь кого-то заколоть)

Этот дом должен быть нашим убежищем, а не тюрьмой. Помнишь, как мы прятались в шкафу в Хогвартсе на втором курсе? Теперь шкаф — целый особняк, но страшнее.»

Мы ждём. Мы скучаем.

Альфард & Касси.

Кассиопея привязала письмо к лапе Афины-своей черной и верной сове.

— Лети к ней, — прошептала Касси, нежно гладя птицу по перьям.

Сова улетела в ливень, исчезая за мрачными крышами Лондона. Альфард стоял у окна, не шевелясь, пока последний проблеск белых крыльев не растворился в серости. 

— Думаешь, она приедет? — Кассиопея обхватила себя руками. 

— Если не приедет... — Альфард стиснул ручку кресла, — значит, ей действительно есть что скрывать.И вообще,она же говорила что приедет.

***

Пандора сидела за столом, сжимая в руках письмо от Альфарда и Кассиопеи. Вокруг царил привычный хаос: Джордж пытался поджечь тост заклинанием, Фред спорил с миссис Уизли о количестве перца в пироге, а Джинни и Луна обсуждали возможные способы приручения диких кроликов. 

Она развернула пергамент, и её пальцы слегка дрогнули, когда она увидела знакомый почерк. 

"Гриммо-плэйс похож на склеп..."

Она закусила губу, дочитывая до конца. 

"Мы скучаем."

Пандора закрыла глаза. 

Она схватила перо, быстро написала ответ, не давая себе передумать. 

Альфард и Касси

Хорошо. Через три дня приеду. Одна.

И да, вопрос: будет ли там ваш любимый друг Филипп Поттер? Спрашиваю не потому что хочу, чтобы он был, а потому что мы с ним кое о чем договорились... потом расскажу вам.

P.S. Если Сириус спросит, скажите, что я еду из жалости. Не хочу, чтобы он думал, что мне не плевать.

P.S. Кричеру привет от меня.

— Готова? — Джордж опустился рядом, протягивая ей кружку какао. 

Пандора быстро сложила письмо, не давая ему прочесть. 

— Да. Отправь Афину обратно.

Фред,стоящий рядом со своим братом поднял бровь, но не стал спрашивать. Он знал, что если Пандора захочет рассказать — сделает это сама. 

Когда письмо исчезло в ночи, Пандора осталась сидеть у окна, глядя на звёзды. 

— Ты вернёшься потом? — Джинни села рядом, голос тихий. 

— Не знаю, — Пандора сжала кулаки. — Но я должна поехать.

Где-то в доме зазвенела посуда, засмеялся Джордж, а Фред начал напевать какую-то глупую песенку. 

Но Пандора уже не слышала. 

Она думала о Гриммо-плэйс. 

О Сириусе. 

О тайне, которую она скрывала. 

И о том, что через три дня всё может измениться. 

Сириус стоял посреди гостиной, скрестив руки, и смотрел на Альфарда и Кассиопею, которые уже были одеты в магловскую одежду – кожаные куртки, темные джинсы, бордовые конверсы. 

— Вы куда собрались? — спросил он, подняв бровь. 

— В Лондон, — ответил Альфард, поправляя серебряный браслет на запястье. 

— Без магии? — Сириус усмехнулся. 

— Ну... не совсем. — Кассиопея ухмыльнулась. 

Альфард, которому уже давно исполнилось 17, спокойно достал палочку. 

— Мы вернёмся к ужину.

Сириус вздохнул, понимая, что не остановит их. 

Альфард уверенно достал палочку. И они исчезли в вихре трансгрессии. 

Резкий хлопок — и Альфард с Кассиопеей появились перед домом №4 на Тисовой улице. 

Дверь распахнулась, и на пороге возник Вернон Дурсль, багровея от ярости. 

— Опять эти колдуны! — проревел он. 

Альфард наклонился к нему с хищной ухмылкой. 

— Мистер Дурсль... Как ваша лысина? Не возвращается?

Вернон покраснел, вспомнив прошлый визит, когда Альфард «случайно» наколдовал ему временное облысение. 

— Ты... ты...

— Мы здесь за Филом, — Кассиопея вежливо улыбнулась. — Он дома?

— Нет! — рявкнул Вернон. 

— О, так он наверху? Спасибо!– Альфард ловко проскользнул мимо него, а Кассиопея последовала за ним по лестнице наверх.

Через минуту на пороге появился Филипп, уже одетый и с готовой ухмылкой. 

— Выпустите меня, дядя, а то вдруг я случайно чихну и ваш парик улетит в окно.

Вернон фыркнул, но посторонился. 

Гарри выглянул из-за спины брата: 

— Вы куда?

— Тату-студия — Кассиопея подмигнула. — Хочешь с нами?

Гарри колебался, но Вернон уже зарычал: 

— Нет! Он никуда не идёт!

— Как жаль, — Альфард вздохнул. — Ну ладно, Фил, пошли.

Филипп бросил Гарри шоколадную лягушку и шагнул к друзьям. 

— До вечера, малыш.

Щелчок трансгрессии– и они исчезли под вопли Дурслей и восхищенные глаза Гарри.

Студия была знакомой – они приходили в прошлый раз. Хозяин, огромный мужчина с рукавом татуировок, узнал их и рассмеялся: 

— Опа, банда волшебников вернулась!

— На этот раз Альфард хочет покрыть всю спину, — Кассиопея толкнула брата вперёд. 

— А ты? — мастер посмотрел на неё. 

— Львицу на запястье.

Филипп задумался, затем показал на палец: 

— Солнце. Маленькое.

Через три часа Альфард стоял перед зеркалом, разглядывая новую татуировку – огромного феникса, раскинувшего крылья от плеча до плеча. 

— Драматично, — Филипп усмехнулся. 

— Зато символично, — Альфард повернулся, демонстрируя рисунок. 

Кассиопея поймала его взгляд и ухмыльнулась: 

— Теперь ты официально самый опасный Блэк.

Филипп разглядывал своё солнце на пальце. 

— Надеюсь, Сириус не убьёт нас за это.

— Он не узнает, — Альфард надел рубашку. — Если, конечно, ты не проболтаешься.

— Я? — Филипп притворно возмутился. — Я же Поттер. Мы умеем хранить секреты.

Кассиопея фыркнула: 

— Ладно, пора возвращаться. Сириус начнёт волноваться.

Перед тем как трансгрессировать обратно в коридоре у выхода из Тату Салона, Альфард внезапно остановился и посмотрел на Филиппа. 

— Кстати... Ты знаешь, где мы живём?

Филипп нахмурился. 

— В каком-то доме Блэков, да?

Кассиопея ухмыльнулась. 

— Не просто в доме. В самом секретном месте волшебного Лондона.

— Лучше показать.

Щелчок трансгрессии– и они исчезли. 

Они появились на  улице в центре Лондона, перед рядом ветхих домов. 

— Где... где мы?– огляделся Филипп. 

— Прямо перед домом, — Альфард ухмыльнулся. 

Он достал из волос палочку и прижал её к кирпичной стене. 

— Гриммо-плэйс, номер 12.

Кирпичи задрожали, и между домами №11 и №13 начали раздвигаться стены, открывая путь к мрачному особняку с чёрной дверью. 

Филипп замер, широко раскрыв глаза.

— Это...

— Наш дом, — Кассиопея гордо подподняла подбородок.

— Но... как?

— Фиддилиус-чары, — объяснил Альфард. — Только те, кому хозяин показал место, могут его найти.

Филипп медленно кивнул, всё ещё не веря своим глазам.

— И... Сириус — Хозяин?

— Да. Так что никому не говори, где это, — Кассиопея толкнула его к двери.

Филипп поклялся молчанием, и они вошли внутрь, где их уже ждал Сириус — с поднятыми бровями и скрещенными руками.

— Ну что, повеселились?

Альфард и Кассиопея переглянулись.

— Не особенно, — солгала Кассиопея.

Филипп же просто ухмыльнулся, пряча руку с новой татуировкой за спину.

Сириус вздохнул.

— Ладно. Идите ужинать.

Столовая Гриммо-плэйс была освещена мерцающими свечами, отбрасывающими длинные тени на стены, увешанные портретами недовольных предков Блэков. Сириус сидел во главе стола, наблюдая, как Филипп Поттер с аппетитом уплетает жаркое, будто не замечая ядовитых взглядов Вальбурги Блэк с портрета над камином.

— Так, Фил, — Сириус налил себе вина и с улыбкой посмотрел на Филлипа — расскажи, как поживает мой крёстный?

Филипп, прожевав, ухмыльнулся:

— Гарри? Да вроде живёт. Хотя, если бы не я, Дурсли, наверное, уже замуровали бы его в той каморке.

Кассиопея фыркнула, а Альфард, сидевший напротив Филиппа, тихо добавил:

— И чтобы Дурсль случайно не "забыл" выпустить его из дома.

Сириус задумался, перекатывая вино в бокале.

— Странно. Джеймс бы никогда не оставил Гарри там... если бы знал.

Тишина повисла густая, как суп, который Кричер подал на первое.

— Но он не знал, — наконец сказал Филипп, — потому что его не стало. А мы... мы просто делаем, что можем. Когда Дамблдор привел нас туда, у нас не было выбора, точнее он был, — скитаться по улице как бродячие собаки.

Сириус резко поднял взгляд, но Филипп уже отвлёкся на пудинг, будто случайно задев болезненную тему.

После ужина Филипп собирался трансгрессировать обратно к Дурслям, но Сириус неожиданно остановил его:

— Оставайся. Всё равно уже поздно, а Вернон тебя всё равно ненавидит.

— Точно? — Филипп ухмыльнулся. — А то вдруг я нарушу ваши благородные Блэковские традиции, Пандора если узнает, не простит.

— О, — Кассиопея закатила глаза, — наши "традиции" — это в основном попытки не задушить друг друга за завтраком. Добро пожаловать в семью.

Филипп рассмеялся и согласился.

Филипп стоял на пороге, разглядывая комнату для гостей, в которую его поселили, когда Альфард прошёл мимо по коридору.

— Что, привидения пугают? — спросил он, останавливаясь.

— Нет, — Филипп поёрзал. — Просто... я не привык спать один. В Хогвартсе в спальне — всегда кто-то из наших рядом, — «в выручай комнате — Пандора» подумал Филлип, но он лучше бы скинулся с крыши, чем сказал это перед Альфардом — у Дурслей — Гарри...

Альфард молча оценил его взглядом, затем кивнул:

— Ладно. Моя комната через два поворота. Если не хочешь быть один — иди туда.

Филипп ухмыльнулся:

— Не боишься, что твой отец подумает что-то не то?

— Сириус? — Альфард фыркнул. — Ему плевать, не беспокойся.

Через час Альфард, Филипп и Кассиопея сидели на огромной кровати в комнате Альфарда, куда он тайком пронёс бутылку огненного виски из подвала.

Филипп выпил залпом свой бокал и тут же закашлялся — виски жгло горло, как драконья кровь.

— Чёрт, это же чистая гремучая смесь!

— Добро пожаловать в семью Блэков — Альфард ухмыльнулся. — У нас всё или убивает, или сводит с ума.

Они пили, смеялись, вспоминали школьные проделки. Филипп вспоминал, как однажды подменил с Касс зелье Снейпа на лимонад, а Кассиопея призналась, что на втором курсе тайком перекрашивала гриффиндорские галстуки своих соседок в бело-черные.

А потом...

— Я напишу Фреду! — Кассиопея вдруг вскочила, когда виски начало ударять в голову.

— О нет, — Альфард попытался отобрать у неё перо, — только не это.

Но было поздно. Кассиопея уже писала, размазывая чернила по пергаменту:

— Дорогой рыжий кошмар...

Филипп, наблюдая за этим, покатывался со смеху.

— Ты... ты ей не поможешь?! — он еле выговаривал слова.

— А зачем? — Альфард откинулся на подушки. — Пусть Фред Уизли пострадает. Он этого заслуживает.

Кассиопея закончила письмо, запечатала его воском и торжественно вручила Филиппу:

— Отправь своей совой, Афина обиделась на меня потому что я не дала ей хлеба.

— Моя сова сейчас у Дурслей!

— Тогда... тогда... — Кассиопея задумалась, затем плюхнулась на кровать. — Ладно, отправлю завтра.

Филипп, уже изрядно пьяный, вдруг стал серьёзным:

— А вы... вы вообще понимаете, как вам повезло?

Альфард и Кассиопея переглянулись.

— С чем? — спросил заинтересованно Альфард.

— Вы... вы можете вот так. Сидеть. Вместе. — Филипп жестом показал на них. — У вас есть дом. Да, этот дом — дерьмо, но он ваш. А я... — Он замолчал, глядя в бокал.

— Ты что, скучаешь по Дурслям? — Кассиопея фыркнула.

— Нет. Но... — Филипп вздохнул. — Иногда я просто хочу, чтобы у меня тоже было место, куда можно вернуться.

Тишина.

Альфард налил ещё виски.

— Ну так вот, — он протянул бокал Филиппу, — теперь у тебя есть это место.

Филипп ухмыльнулся, выпил.

— Значит, я теперь почётный Блэк?

— Нет, — Кассиопея зевнула, валяясь на одеяле. — Ты теперь наш пленный Поттер. Поздравляю.

Они пили до тех пор, пока не уснули все втроём на одной кровати — Кассиопея, обняв пустую бутылку, Альфард, уронивший голову на подушку, и Филипп, который впервые за долгое время спал, не боясь, что его разбудит крик Вернона Дурсля.

А Сириус, проходя мимо комнаты утром, только покачал головой и закрыл дверь потише.

Солнечный луч, пробивавшийся сквозь щель в бардовых шторах, упал прямо на лицо Кассиопеи. Она застонала, прикрывая глаза ладонью.

— Кто-нибудь, убейте меня...

Рядом раздался хриплый смех. Альфард, полусидя на кровати, тер виски пальцами, словно пытался вдавить обратно раскалывающуюся голову.

— Если бы у меня была сила держать палочку, я бы уже сделал это.

Филипп лежал на полу и медленно открывал один глаз.

— Это... это был яд?

— Хуже, — Альфард нащупал на тумбе оставшийся с вечера бокал и с отвращением отпил тепловатую воду. — Огненный виски Сириуса. 80% крепости, настоянный на драконьей крови.

Кассиопея вдруг резко села — и тут же схватилась за голову.

— Письмо!

— Какое письмо? — Филипп приподнялся на локте, затем повалился обратно. — А, ну да.

На полу валялся смятый пергамент с размазанными чернилами. Кассиопея, побледнев, схватила его. 

"Дорогой рыжий кошмар..." 

— О нет. 

"Если бы ты знал, как я скучаю по твоим рукам, которые..." 

— О НЕТ. 

"...и твои губы, как порох после взрыва..." 

— Я УМРУ. 

Альфард, несмотря на головную боль, засмеялся. 

— Ну что, отправляем? 

Кассиопея швырнула в него подушкой. 

На кухне Сириус читал "Придиру", попивая кофе. Когда троица появилась в дверях — Альфард, бледный, как призрак, Кассиопея, прячущая лицо в ладонях, и Филипп, который, казалось, вот-вот умрёт, — он лишь поднял бровь. 

— Ну как, повеселились? 

— Ты... ты знал? — Альфард прищурился. 

— Знаю всё, — Сириус перевернул страницу газеты. "Особенно когда кто-то выпивает мой лучший виски из подвала." 

Филипп пошатнулся. 

— Мы... э... 

— Не оправдывайтесь, — Сириус отложил газету. — Я в вашем возрасте с Джеймсом выпили целый склад запрещённых зелий у Слизнорта.

Кассиопея приоткрыла пальцы. 

— И... и что было потом? 

— Потом... — Сириус ухмыльнулся,вспоминая — ...мы месяц отпаивали Римуса, потому что он случайно глотнул наше «изобретение» и начал светиться в темноте.

Филипп фыркнул, затем схватился за голову. 

— Ох... не смейтесь, пожалуйста... 

Кассиопея стояла у окна, сжимая в руках злополучный пергамент. 

— Если я это отправлю... 

— Он примчится сюда и потребует объяснений, — Альфард подошёл к ней. — Или, что хуже, начнёт писать стихи в ответ. 

— А если не отправлю... 

— Ты будешь думать об этом всю жизнь. 

Кассиопея закусила губу. 

— Чёрт. 

Она разорвала письмо пополам. 

— Лучше я ему всё скажу в лицо. 

Альфард ухмыльнулся. 

— Ну вот, теперь ты точно влюблена. 

Филипп собрался уходить после завтрака (если можно было назвать завтраком попытку Альфарда проглотить тост и не умереть). 

— Ну что, пленный Поттер, — Кассиопея прислонилась к дверному косяку, — сбегаешь обратно в свою тюрьму? 

— К сожалению, — Филипп вздохнул. — Кто-то же должен следить, чтобы Гарри не забыли покормить. 

Сириус, стоявший чуть поодаль, вдруг сказал: 

— Ты можешь приходить сюда. Когда захочешь. 

Филипп замер. 

— ...Серьёзно? 

— Да, — Сириус пожал плечами. — Ты же теперь почётный Блэк, раз спал в моей старой комнате. 

Филипп рассмеялся — и впервые за долгое время это звучало... по-домашнему. 

— Значит, в следующий раз попробуем виски послабее? 

— Нет, — Альфард покачал головой. — В следующий раз мы пробуем то, что Сириус прячет в секретном отсеке. 

Сириус вздохнул. 

— Я пожалел, что разрешил вам остаться. 

Но в его глазах светилось что-то тёплое. Что-то, чего не было там очень давно. 

***

Луна в блестящих сиреневых сапогах и шляпе с подвешенными пробковыми гномами шагала впереди, держа в руках причудливый прибор, похожий на скрещенную антенну с банкой огненного виски. 

— Вибриссы показывают, что они рядом! — объявила она, указывая на хаотично вращающиеся стрелки. — Дикие кролики особенно чувствительны к лунному свету в полнолуние. Они впитывают его, как губки... 

Фред схватил Джорджа за плечо, едва сдерживая смех: 

— Брат, она серьезно собирается «доить» их на лунный сыр? 

— Лучше, чем твой план с морковной бомбой! — парировал Джордж, встряхивая мешок, откуда сыпалась оранжевая пыль. 

Пандора, закутанная в черный плащ, несмотря на летний зной, наблюдала за ними с высохшего пня. 

— Напоминаю: мы здесь, чтобы поймать, а не превратить в фарш, — ее голос звучал как скрип двери в заброшенном доме. 

Джинни, уже запутавшаяся в невидимых сетях для ловли «глизней» (которые натянула Луна), выругалась: 

— Если кто-то еще скажет слово «магическая экология», я использую эту сеть как удавку! 

Джордж высыпал порошок на поляне. 

— Готово! Через пять секунд аромат приманит... 

— Кроликов? — перебил Фред. 

— Муравьев-людоедов судя по всему, — констатировала Пандора, указывая на черную волну, стремительно надвигающуюся на них. 

Джинни вскрикнула, отпрыгивая. Луна радостно присела: 

— О, их ауры переливаются! Они, наверное, переносчики снов... 

Фред швырнул флакон с замораживающим зельем. Поляна покрылась инеем. Муравьи застыли. 

— План Б, — провозгласил Джордж, доставая механические лассо. — Работает на чистой ностальгии по ковбойским фильмам! 

Лассо, запущенное Фредом, поймало... Джинни. 

— Спусти меня, идиот! — завопила она, болтаясь на дубе. 

Джордж попытался освободить сестру — лассо схватило его за ногу. Луна, пытаясь помочь, запуталась в веревках. 

Пандора вздохнула и достала палочку: 

— Либеракорпус. 

Все трое шлепнулись в куст крапивы. 

— Зачем ты их отпустила? — возмутился Фред. — Теперь кролики точно... 

— Уже здесь, — прошептала Луна. 

Из-за деревьев выскочил десяток пушистых созданий. Но это были не обычные кролики. Их глаза светились фиолетовым, а уши закручивались спиралью. 

— кролики киникулус лунные! — прошептала Луна в благоговейном ужасе. — Говорят, они исполняют желания... если догнать. 

Кролики рванули в чащу, оставляя за собой мерцающий след. 

— За ними! — закричал Джордж, спотыкаясь о корни. 

Фред попытался накинуть лассо на ближайшего зайца, но тот ловко увернулся, и петля захлестнула ветку, с треском обрушившуюся на голову Джорджу. 

— Блестяще, — простонал тот, вытирая кровь с разбитого носа. 

Луна тем временем бежала, раскинув руки, словно пыталась обнять лунный свет. 

— Они ведут нас к чему-то важному! 

Пандора, неожиданно обогнав всех, резко остановилась перед древним камнем с высеченными рунами. 

— Это... портал? 

Один из кроликов прыгнул на камень — и исчез в мерцающем сиянии. 

Погоня закончилась, когда Джордж упал в ручей, а Фред запутался в собственных сетях. У костра (разведённого Пандорой, пока остальные выкручивались из ловушек) сидели мокрые, в крапивных ожогах, но смеющиеся. 

— Итак, желания? — Джинни протянула Луне шампур с подгоревшим зефиром. 

— Я хочу что бы Фред уже наконец то написал доклад про Касси, — брякнул Джордж. 

Фред швырнул в него шишкой: 

— А я хочу, чтобы Пандора перестала прятаться в плаще, как вампир на пикнике! 

Пандора медленно откинула капюшон. Впервые за вечер лунный свет упал на её лицо без теней. 

— Послезавтра я еду в Гриммо-плэйс. 

Тишина. Даже Луна перестала жевать зефир. 

— Но... — начала Джинни,уже хотев ляпнуть лишнего не подумав. 

— Знаю. Но Альфард и Касси ждут,тем более Сириус пригласил меня. — Она встала, отряхивая плащ. — А теперь — кто поможет мне найти удирающего кролика с моим шарфом? Он исполняет желания, а я загадала исчезновение вашего морковного порошка! 

Фред бросил в неё сосновой шишкой, но засмеялся. У костра, среди крапивы и магических неудач, Пандора впервые за месяц почувствовала — может быть, она не одна. Даже если путь домой лежит через особняк, полный теней. 

Когда все уже дремали у потухающего костра, Луна тихо подошла к руническому камню. 

Один из кроликов сидел на нем, сверкая фиолетовыми глазами. 

— Ты хотел, чтобы мы нашли это место, да? — прошептала она. 

Кролик прыгнул ей на плечо, и в этот момент камень засиял ярче. Где-то в глубине леса раздался далекий, мелодичный звон... 

Но это уже совсем другая история.

Тишина у потухающего костра была теплой, пропитанной усталостью и довольством от пережитых неудач. Даже Пандора, обычно напряженная, как тетива, расслабилась, наблюдая, как последние искры танцуют в такт легкому ветерку. Луна тихо вернулась от рунического камня, ее глаза сияли тайной, но она лишь улыбнулась загадочно и устроилась рядом с Джинни, доедая подгоревший зефир.

— Знаете, — сказала Луна своим мечтательным голосом, крошки зефира прилипли к ее подбородку, — лунный свет сейчас особенно силен. Он идеально подпитывает анимагические формы. Как будто сама ночь зовет нас... побегать.

Фред, только что задремавший, приоткрыл один глаз.

— Побегать? Ты имеешь в виду... по-настоящему побегать?

Джордж уже сидел, его усталость как рукой сняло.

— Брат, она говорит о наших пернатых альтер эго. Сороки жаждут свободы!

Джинни фыркнула, но в ее глазах тоже загорелся огонек азарта.

— А я еще ни разу за этот месяц не разминала копыт как следует! Только представьте: лес, полная луна, никаких муравьев-людоедов... почти.

Все взгляды невольно устремились к Пандоре. Она сидела, закутавшись в плащ глубже обычного, словно пытаясь спрятаться от предложения. Но в ее глазах, поймавших отблеск костра, мелькнуло что-то неуловимое – тоска по легкости, по забытому чувству свободы, которое давала ее форма.

— Пандора... — тихо начала Джинни. — Это же твоя последняя ночь здесь перед... перед Гриммо. Давай? Хоть на чуть-чуть? Как в старые времена.

Слова "как в старые времена" висели в воздухе, тяжелые и сладкие одновременно. Пандора закрыла глаза, глубоко вдохнула запах дыма, крапивы и ночной сырости. Когда она открыла их, в них читалось решение.

— Хорошо, — она произнесла почти шепотом. — Но только до первой звезды, которая упадет в ту сторону. — Она кивнула на восток, где над деревьями уже чуть серела предрассветная полоса.

Этого было достаточно. Радостное возбуждение пробежало по кругу. Они отошли подальше от костра, в лощину, затянутую серебристым туманом.

Это было не мгновенное щелканье, как в учебниках, а поток света и энергии, льющейся изнутри под лунным взглядом.

Белоснежный кролик появился словно из лунной пыли. Не обычный кролик – крупный, почти с лисицу, с невероятно длинными, чувствительными ушами, которые ловили малейший шорох на мили вокруг. Его мех переливался перламутром, а огромные, темно-розовые глаза светились собственным мягким светом, как два крошечных фонарика. Он встряхнулся, и пробковые гномы на его воображаемой шляпе (теперь это было просто ощущение) зазвенели неслышным смехом.

Две сороки взметнулись в воздух одновременно с громким, радостным стрекотанием. Их черное оперение отливало синевой и зеленью в лунном свете. Они были неотличимы, кружась друг вокруг друга в сложном воздушном танце, их длинные хвосты веерами рассекали прохладный воздух. Их черные глаза-бусинки сверкали знакомым озорством.

На месте рыжеволосой девушки стояла миниатюрная, но крепко сбитая лошадка рыжего цвета. Ее грива и хвост были такого же огненно-рыжего оттенка, что и волосы Джинни, и казалось, в них тоже играют искорки. Копытца нервно перебирали траву, полные нетерпения ринуться вперед. Она фыркнула, выпуская облачко пара – звук, удивительно похожий на ее обычное фырканье.

Превращение Пандоры было самым тихим и изящным. Черная, как смоль, кошка средних размеров. Не просто черная – ее шерсть впитывала свет, создавая вокруг нее легкую дымку теней. Только глаза выдавали ее: красивый кошачий разрез серо-голубых глаз, как два кусочка холодного фосфора. Она потянулась с невероятной грацией, выгнув спину дугой, и кончик ее хвоста нервно дернулся. Она выглядела одновременно царственной и настороженной, как пантера, вышедшая на охоту в лунную ночь.

Лес преобразился. Он стал больше, загадочнее, наполненным миллионами звуков и запахов, которые человеческие чувства не улавливали.

Сороки (Фред и Джордж) рванули вперед первыми. Их стрекотанье разносилось по всему лесу, эхом отражаясь от стволов. Они носились между деревьями, играя в догонялки, пикировали вниз, чуть не задевая уши Луны-кролика, и взмывали вверх, к самым верхушкам сосен, откуда открывался вид на бескрайнее, серебряное от луны море леса. Они срывали шишки и бросали их вниз, целясь то в Джинни-жеребенка, то в Пандору-кошку, издавая при этом довольное стрекотание, явно означавшее: "Попал!"

Луна-кролик не бежала – она парила.Ее длинные, мощные задние лапы отталкивались от земли с невероятной силой, и она летела над папоротниками и кочками, словно невесомая. Она не следовала прямой дорогой, а петляла,её нос постоянно дрожал, улавливая невидимые нити лунной магии, следы ночных духов, аромат редких ночных цветов. Она то внезапно замирала,вставая на задние лапы, уши торчком, вслушиваясь в то, что слышали только она и лес, то мчалась вперед с такой скоростью, что превращался в белый призрачный след. Иногда она подбегала к Пандоре-кошке и тыкалась холодным носом в ее бок, будто делясь своим открытием, а её голубые глаза светились абсолютным пониманием мира.

Джинни-жеребенок рванула вперед с диким, радостным ржанием, которое в ночи звучало необычайно громко и свободно. Ее каштановые бока блестели от усилий, грива развевалась огненным шлейфом. Она носилась по лужайкам, влетала в ручьи, поднимая фонтаны ледяных брызг, догоняла сорок и пыталась игриво лягнуть их копытцем (те ловко уворачивались со смешливым стрекотом). Она чувствовала мощь в своих ногах, ветер в гриве – чистую, животную радость движения, которую редко испытывала в своей человеческой жизни, полной тревог и обязанностей.

Пандора-кошка двигалась иначе. Она не носилась, не парила, не ржала. Она скользила.Её черная шерсть делала ее почти невидимой в тенях, лишь два светящихся глаза выдавали ее присутствие. Она шла бесшумно, грациозно обходя кочки и корни, ее тело было напряжено, как струна, но в этом напряжении была не настороженность, а... сосредоточенность. Она впитывала ночь каждой порой. Шорох крыльев сороки над головой, топот копыт Джинни где-то справа, легкий, как ветерок, галоп Луны-кролика слева – она чувствовала их всех. Она поднималась на валуны и сидела там, как черная статуя, обозревая серебряное царство под луной. Иногда она ловила взгляд сороки и медленно мигала своими фосфоресцирующими глазами – кошачье "все в порядке". Она забиралась на низкие ветки и наблюдала сверху, как белый призрак кролика мелькает в папоротниках, а рыжий комочек энергии носится по поляне. В эти моменты в ее глазах светилась не только магия, но и глубокая, тихая грусть. Эта свобода, это чувство единства с лесом и друзьями... оно заканчивалось с рассветом. Завтра – Гриммо-плэйс. Тени. Воспоминания. Борьба.

Они собрались у небольшого лесного озера, гладь которого была идеальным зеркалом для луны. Сороки уселись на корягу, притихшие, их клювы были направлены к воде. Луна-кролик устроилась на берегу, умывая лапкой мордочку, ее отражение двоилось в воде. Джинни-жеребенок осторожно подошла к кромке воды и опустила морду, чтобы попить, создавая рябь, которая разбивала лунный диск на тысячи сверкающих осколков.

Пандора-кошка подошла к самой воде. Она смотрела не на луну, а на свое отражение. Черная кошка со светящимися глазами. Чужое лицо в мире теней. Она тихо мяукнула – звук был непривычно хрупким, не кошачьим, а почти человеческим в своей печали.

К ней подошла Луна-кролик. Она не тыкалась носом, а просто села рядом, ее глаза смотрели не на отражение, а прямо на нее. Она положила свою большую белую лапу ей на черную спину. Это был невесомый, почти неощутимый жест, но в нем была вся невысказанная поддержка, все понимание Луны Лавгуд. «Ты не одна. Даже там.»

Сороки (Фред и Джордж) взлетели почти одновременно. Они сделали круг над озером, их силуэты четко вырисовывались на фоне луны. Они стрекотали не озорно, а... мелодично. Почти как прощальная песня. Затем они спикировали вниз, чуть не касаясь крыльями воды, поднимая брызги, и устремились обратно к месту, где осталась их одежда и угасающий костер.

Первая звезда не упала на востоке, но небо уже начало светлеть по краю. Пора.

Обратное превращение проходило в тишине, нарушаемой только утренним щебетом первых птиц. Они стояли, уже люди, отряхиваясь от лесного сора, но в глазах у каждого еще светился отблеск ночного приключения, отголоски ощущений своих анимагических форм. Пандора поправила плащ, снова натянув капюшон, но теперь это выглядело не как попытка спрятаться, а скорее как доспех перед битвой.

— Ну что... — Фред потянулся, громко хрустнув спиной. — Это было... освежающе.

— Особенно когда ты врезался в ту сосну, пытаясь повторить трюк с мертвой петлей? — ухмыльнулся Джордж, вытряхивая хвою из волос.

— Это был контролируемый полет в неконтролируемую среду! — парировал Фред.

Джинни засмеялась, заплетая свои рыжие волосы, все еще чувствуя под ногами упругость земли и силу в мышцах.

— Моя кобылка требует обхода. Или хотя бы еще одну прогулку.

Луна подошла к Пандоре и просто обняла ее. Крепко, по-сестрински.

— Они будут рядом, — прошептала она на ухо Пандоре. — Лунные кролики. И мы. Всегда. Даже в самых темных комнатах Гриммо-плэйс найдется щель для лунного света. И для нас.

Пандора закрыла глаза, возвращая объятие. Она чувствовала тепло Луны, слышала перебранку близнецов, видела улыбку Джинни. Она чувствовала под плащом остаточное напряжение мышц кошки, готовой к прыжку, к обороне, к выживанию.

— Спасибо, — она сказала просто, но в этом слове было все: за ночь, за свободу, за напоминание о том, что значит быть собой, за поддержку, за то, что они есть. — За все.

Они пошли обратно к едва тлевшему костру, к их вещам, к наступающему дню. Лес просыпался вокруг них. Воздух был свеж, пах хвоей и влажной землей. А позади, на берегу озера, где сидела черная кошка и белый кролик, на песке остались лишь два набора следов: изящные кошачьи лапки и крупные кроличьи. И след большой белой лапы, аккуратно лежащий поверх отпечатка черной. Как обещание. Как напоминание. Как частичка этой лунной ночи, унесенная с собой в предрассветную мглу, навстречу теням Гриммо-плэйс.Пора возвращаться домой,Молли конечно, разрешила заночевать им в лесу,как взрослым но они все были уверены что сейчас она переживает за них и ждет пока они вернутся.

Пандора шла последней. Она оглянулась на озеро, на лес, на своих друзей, идущих впереди. Она глубоко вдохнула прохладный утренний воздух. В ее глазах, под капюшоном, больше не было страха. Была решимость. И глубокая, тихая благодарность за эту последнюю, совершенную ночь свободы под луной. Она была готова.

Утро в Норе Уизли было насыщенным привычными запахами – жареный бекон, свежий хлеб и чуть пригоревшая каша. Но сегодня под ароматами завтрака витало напряжение, густое.Пандора стояла у большого кухонного камина, уже засыпанного блестящей горстью порошка. Её чемодан, скромный и темный, резко контрастировал с ярким хаосом кухни Уизли. Она нервно поправляла ремешок сумки через плечо, пальцы белели от усилия.

Вокруг нее собрались не только ее ближайшие соратники по вчерашней ловле кроликов.Молли Уизли, лицо которой обычно излучало тепло и энергию, сейчас было подернуто тревогой. Она держала в руках сверток с пирожками – «гостинцы для Альфарда и Кассиопеи», но движения ее были механическими.Рон пытался выглядеть небрежным, но его взгляд, устремленный на Пандору, выдавал глубокую озабоченность. Фред, Джордж, Джинни и Луна стояли чуть ближе, образуя плотный круг поддержки.

— Пандора, милая, ты уверена? – Голос Молли дрогнул. Она сделала шаг вперед, протягивая сверток. – Возьми, солнышко.Там с картошкой, твои любимые. И... – Она осеклась, глотая комок в горле. – Альфард и Кассиопея уже там?

Пандора кивнула, принимая теплый сверток. Его знакомый вес и запах сдобы вызвали внезапный прилив тоски по этому шумному, теплому дому.

— Да, миссис Уизли. – Она сделала глубокий вдох, пытаясь прогнать дрожь из голоса. – Спасибо за пирожки. И за все. За... за дом.

Рон оттолкнулся от косяка.

— Эй, если там что... если они... – Он нахмурился, явно имея в виду призраков, портреты или просто гнетущую атмосферу поместья. – Ты знаешь, где тут Фред и Джордж живут. И... э... сова тут всегда найдется. – Он покраснел, чувствуя неловкость своих слов, но в них была искренняя забота.

Джинни шагнула вперед и крепко обняла Пандору.

— Ты позвонишь? Или... напишешь? Хотя бы чтобы сказать, что ты добралась? – прошептала она ей на ухо.

— Конечно, – Пандора ответила чуть громче, намеренно стараясь сделать голос тверже. Она отстранилась, оглядывая всех собравшихся. Их лица – заботливое Молли, неловкий Рон, напряженные близнецы, тревожная Джинни, мечтательно-печальная Луна – казались особенно дорогими в этот момент. Она почувствовала тяжесть в груди, но собралась.И тогда она улыбнулась. Небольшой, чуть кривой, но искренней улыбкой.

— Эй, хватит хмуриться, как на похоронах! — ее голос прозвучал нарочито бодро. — Я же не навсегда уезжаю. Всего на неделю. Максимум! Я вернусь, чтобы рассказать, как там поживают привидения и сколько пыли на фамильных портретах Блэков. И, — она добавила с легкой усмешкой, — чтобы съесть еще этих пирожков.

Ее шутка сработала лишь отчасти. Напряжение немного спало, Молли даже всхлипнула сквозь слезы, но грусть в глазах не исчезла. Все понимали, что Гриммо – это не просто поездка. Это возвращение в дом, где прошло ее детство под защитой доброй бабушки, но где она также стала свидетельницей ее смерти. Дом, который она ненавидела за его холод, мрак и тяжелое наследие, несмотря на светлые воспоминания о бабушке.

Именно в этот момент Джордж выступил вперед. Его лицо было необычайно серьезным. В его руке блеснуло серебро. Он взял руку Пандоры – она была холодной – и мягко, но твердо надел ей на указательный палец простое серебряное кольцо. На его гладкой поверхности был выгравирован крошечный, но четкий символ: совмещенные силуэты сороки и кошки.

— Новое кольцо, — тихо сказал Джордж, не отпуская ее руку. Его глаза встретились с ее серо-голубыми. — Наше кольцо. Твое кольцо. Ты дотрагиваешься до сюда, вот здесь, — он провел пальцем по гладкой грани с внутренней стороны кольца, — три раза. И мы почувствуем. Все. — Он кивнул в сторону Джорджа, Джинни, Луны. — Где бы мы ни были. Это сигнал. Сигнал, что тебе нужно поговорить с нами. Сигнал, что ты зовешь. И мы придем. Всегда. Через огонь и воду, через портреты с кричащими предками и через всю магическую защиту Гриммо-плэйс. Поняла?

Пандора сжала пальцы, ощущая холодный металл кольца. Это был не просто кусок серебра. Это был материальный символ их клятвы, их дружбы, их семьи, выбранной вопреки крови. Она посмотрела на Фреда, затем на остальных. На Луну, которая кивнула, ее глаза светились влагой и пониманием. На Джорджа, который молча поднял свою руку, показывая идентичное кольцо на своем пальце. На Джинни, крепко сжавшую кулак, словно готовая броситься в бой прямо сейчас. На Молли, которая вытерла глаза фартуком, но смотрела на кольцо с одобрением и облегчением. Даже Рон мотнул головой, как бы говоря: "Да, и я тоже, если что".

— Поняла, — прошептала Пандора, и голос ее наконец обрел твердость. Она сжала кольцо пальцами, как якорь. — Три раза. Я... я запомню.

Молли не выдержала. Она снова бросилась обнимать Пандору, крепко, по-матерински, прижимая ее голову к своему плечу.

— Береги себя, милая, — прошептала она, ее голос дрожал. — Пиши. Хотя бы одно слово. И помни — здесь твой дом. Всегда.

— Время, — тихо сказала Луна, указывая на камин. Пламя разгорелось ярко-зеленым светом, готовое поглотить.

Пандора сделала последний глубокий вдох, впитывая запах Норы — теплый, живой, безопасный. Она почувствовала холодное серебро кольца на пальце и тепло прощальных объятий. Она посмотрела на своих друзей, на Молли, на Рона, запечатлевая их лица.

— До скорого, — сказала она громко и четко, стараясь вложить в эти слова всю свою надежду и обещание вернуться. — Не скучайте слишком сильно!

И, крепче сжимая ремешок сумки и сверток с пирожками, Пандора Блэк шагнула в изумрудное пламя.

— Гриммо-плэйс номер двенадцать! — ее голос прозвучал гулко и четко, а затем ее фигура исчезла в вихре света и пепла.

Зеленое пламя погасло, оставив лишь потрескивающие угли и гнетущую тишину на кухне Норы. Фред сжал кулак, на котором блеснуло серебро его кольца. Джордж положил руку ему на плечо. Джинни уткнулась лицом в плечо Луны. Молли вытерла последнюю слезу и решительно повернулась к плите, где подгорал бекон — жизнь в Норе продолжалась, но теперь с постоянной, тревожной мыслью о черноволосой девушке, шагнувшей в пламя камина навстречу теням своего прошлого.

Изумрудное пламя выплюнуло Пандору в гулкую тишину холла Гриммо-плэйс. Она едва удержала равновесие, спотыкаясь о неровную плитку пола. Резкий переход от теплой, пахнущей пирогами кухни Норы к ледяной, пропитанной запахом пыли, воска и чего-то старого и скорбного атмосфере особняка Блэков был как удар в грудь. Воздух здесь был тяжелым, словно сам дом не дышал, а лишь хранил затаенное дыхание веков.

Первое, что она ощутила — холод. Пронизывающий, идущий от мраморных плит сквозь подошвы ботинок. Второе — взгляды.

Трое фигур стояли у камина, застывшие, как еще одни портреты в этом музее фамильного упадка. Альфард, прямой и невыразительный, его руки были засунуты в карманы брюк, но Пандора знала — он сжимал кулаки. Кассиопея, чуть впереди, с лицом, пытавшимся сохранить маску безразличия, но ее глаза — как грозовое небо — выдавали бурю подспудных эмоций: тревогу, надежду, обиду. И Сириус.

Он стоял чуть поодаль, прислонившись к резной тумбе, его поза была нарочито небрежной, но напряжение в плечах выдавало его с головой. Его взгляд — пронзительный, изучающий — скользнул по ней с ног до головы, будто пытаясь сопоставить девушку перед ним с воспоминаниями или ожиданиями. В этом взгляде не было открытой враждебности, но была пропасть недоверия и... чего-то еще. Печали? Укора?

Молчание. Оно висело тяжелее бархатных портьер, плотнее пыли на фамильных гербах. Звук падающих на паркет капель воды с ее плаща казался оглушительно громким.

Первым двинулся Альфард. Он сделал один шаг, потом еще один. Его объятие было неожиданно крепким, резким, почти грубым. Он не сказал ни слова, просто сжал ее на мгновение, его подбородок коснулся ее темных ровно прямых волос. Пандора инстинктивно вжалась в него, почувствовав знакомую, хоть и изменившуюся, жесткость его плеч. Дом, — пронеслось в голове, но не этот, а тот, теплый и безопасный.

— Привет, — выдохнул он ей в волосы, отпуская. Его голос был низким, глуховатым.

Кассиопея не заставила себя ждать. Ее объятие было другим — порывистым, горячим, с долей гнева и облегчения. Она вцепилась в Пандору так, будто боялась, что та снова растворится.

— Ты идиотка! — прошипела она ей на ухо, но в голосе не было злости, только сдавленная дрожь. — Так долго! Совсем рехнулась, что ли?

— Касси... — Пандора попыталась улыбнуться, но получилось криво. Она почувствовала, как Кассиопея заметила кольцо на ее пальце — взгляд сестры мельком скользнул по серебру с силуэтом сороки и кошки, но промолчала. Пока.

Их объятия разомкнулись. Пандора осталась стоять одна перед Сириусом. Холод особняка снова обступил ее. Она подняла взгляд, встречая его серые глаза — глаза ее дяди, человека, чья жизнь была переплетена с ее отцом Регулусом и его трагическим концом. В них она прочла все: недоверие к ее мотивам, вину за прошлое, ответственность перед племянницей, о которой он ничего не знал, и... шок.

Сириус оттолкнулся от тумбы. Он сделал шаг вперед. Его взгляд не отрывался от ее лица, изучая черты с почти болезненной интенсивностью.

— Ант... Пандора, — произнес он, вовремя поправив ее ненавистное имя на имя Пандора, видимо его предупредили о том, как она не любит первое имя. Его голос, обычно окрашенный сарказмом или усталостью, сейчас звучал непривычно тихо, сдавленно. Он снова замолчал, словно подбирая слова. Потом покачал головой, и в его взгляде мелькнуло что-то неуловимое — признание, боль, тень давно похороненного прошлого.

— Боже. Ты... ты вылитый Регулус. — Пауза. Его взгляд скользнул по ее прямым, темным как смоль волосам, ниспадающим ниже плеч. — Только волосы... длиннее. И прямые. У него были кудри. — Он произнес это не как комплимент и не как упрек. Просто как констатацию факта, который бил в самое сердце. Факта, который делал ее присутствие здесь еще более болезненным, еще более призрачным.

Пандора почувствовала, как внутри все сжалось. Сравнение с отцом, о котором она знала лишь по обрывочным рассказам бабушки, рассказам крестного Барти Крауча-Младшего и леденящим душу шепотам в стенах этого дома, было как нож. Она не знала, что ответить. "Спасибо"? "Да, я знаю"? Она лишь молча кивнула, опустив глаза, внезапно ощутив всю тяжесть фамильного сходства, как проклятие. Она почувствовала, как Темная Метка, скрытая под рукавом, будто заныла, отзываясь на напряжение и холод этого места.

— Комната Регулуса готова, — сказал Альфард, разрывая тягостную паузу. Его голос снова был ровным, контролируемым.

Пандора снова кивнула, сжимая ремешок сумки и сверток Молли Уизли. Запах пирожков, такой теплый и домашний, казался здесь кощунственным.

— Спасибо, — прошептала она, обращаясь ко всем троим, но глядя куда-то мимо, в темный угол холла, где когда-то висел портрет ее бабушки. Бабушки, которая умерла здесь, на ее глазах, не дождавшись помощи. Камень в груди стал тяжелее. Она пришла. Но дом ли это? Или просто еще одна ловушка, сотканная из теней прошлого и ее собственных страшных секретов? Серебряное кольцо на пальце внезапно показалось ледяным.

Они вышли из комнаты Регулуса. Кричер вел ее по знакомым, пыльным коридорам Гриммо-плэйс, бормоча себе под нос о пыли на портретах и о том, как он "накажет гоблинов-пылинок". Он указывал на детали, которые она забыла: трещину в мраморе от шалости ее пятилетней, потертость на перилах от руки бабушки. Он останавливался у закрытых дверей, шепча: "Там гостиная госпожи Вальбурги... Кричер убирал сегодня!". Его преданность дому и ее семье, пусть и извращенная, была осязаемой, живой нитью в этом мире теней.

Они свернули в галерею, где висели самые большие и чопорные портреты предков. И там, в самом центре, в золоченой раме, сидела она. Вальбурга Блэк. Гордая, жесткая, с ледяными глазами и тонкими, бледными губами, сжатыми в вечное выражение неодобрения. Портрет не спал. Взгляд Вальбурги мгновенно упал на Пандору. Обычно этот взгляд был подобен удару хлыста, полным презрения ко всему живому и недостойному. Но сейчас... в нем мелькнуло что-то иное. Узнавание. И... что-то, отдаленно напоминающее тепло.

— Антара, — произнес портрет. Голос был таким же, каким она помнила — резким, как скрип несмазанной двери, но без привычной язвительности. — Ты вернулась. Наконец-то. Этот дом задыхался без достойной крови.

Пандора остановилась как вкопанная. Кричер тут же шмыгнул за ее спину, почтительно склонив голову перед портретом своей прежней госпожи. Сердце Пандоры сжалось. Она подошла ближе к портрету, не сводя глаз с лица бабушки.

— Бабушка, — выдохнула она. Голос дрогнул. — Я... я скучала. По дому. По... тебе. — Слова давались тяжело, но они были правдой. В этом доме ужаса и холода бабушка Вальбурга была ее островком странной, суровой, но настоящей любви и защиты. Когда все рушилось, когда отец пропал, а мать... о матери лучше не думать, именно Вальбурга была ее скалой. Жестокой, требовательной, но ее скалой.

Портрет Вальбурги изучал ее.

— Ты выросла. Стала сильнее. Чистая кровь дает силу. Не то, что... — Ее взгляд метнулся куда-то в сторону, явно подразумевая Сириуса, и снова стал ледяным. — Ты должна была вернуться раньше. Этот дом твой. Твое наследие. Ты последняя надежда древнего рода после... после моего мальчика. — Голос Вальбурги дрогнул на мгновение, упоминая Регулуса. Даже в портрете боль от потери сына была жива. — Ты помнишь, что я тебе говорила? О долге? О чести имени Блэк?

— Помню, бабушка, — тихо ответила Пандора. Она вспомнила суровые уроки, холодные прикосновения, но и редкие одобрительные кивки. Вспомнила, как бабушка умирала в своей постели, сжимая ее руку так крепко, как будто хотела вложить в нее всю свою ярость, всю свою боль, всю свою искаженную любовь. — Я помню все.

— Скучала? — раздался голос сзади, сухой и резкий.

Пандора вздрогнула и повернулась. В проеме галереи стоял Сириус. Он прислонился к косяку, руки в карманах, но его поза была напряженной, а взгляд — острым, как бритва, перебегающим с Пандоры на портрет его матери. На его лице читалось не притворное безразличие, а искреннее, глубокое недоумение, смешанное с горечью.

— Я никогда не слышал, чтобы мать говорила с кем-то... так, — продолжил он. Его голос был тише обычного, лишенный сарказма. В нем звучала какая-то странная, почти ранимая нота. — Со мной и Регулусом она общалась как с солдатами на смотру. Или с преступниками на допросе. — Он бросил быстрый, колючий взгляд на портрет. — А тут... "скучала"? "Надежда рода"? — Он покачал головой, не в силах скрыть изумления. — Что, Антара, ты обладаешь каким-то особым даром усмирять фурий? Или просто ты была ее последней игрушкой после того, как мы оба "подвели"?

Портрет Вальбурги зашипел, ее лицо исказилось привычной ненавистью:

— Молчи, позор семьи! Ты недостоин произносить мое имя или имя моей достойной внучки! Ты...

— Когда тебя упекли в Азкабан, — перебила его Пандора, глядя прямо на Сириус. Ее голос был ровным, но в нем слышалась сталь. Она игнорировала шипение портрета. — А потом пропал отец... — Она не назвала Регулуса по имени, но все поняли. — ...она осталась одна. Совсем одна. В этом огромном доме с одними тенями и кричащими портретами. — Она сделала паузу, ее изумрудные глаза встретились с серыми глазами дяди. — Я была ребенком. Запуганным, потерянным ребенком, оставленным на ее попечение. — Она.. — Пандора с трудом подбирала слова, глядя куда-то — Была моей бабушкой. В ее глазах я была последней надеждой, а не разочарованием. — Последние слова прозвучали без упрека, просто как констатация факта, который объяснял необъяснимое – теплоту в голосе Вальбурги на портрете.

Сириус смотрел на нее. Его лицо было непроницаемой маской, но в глазах бушевала буря. Недоумение, горечь, капля вины и... что-то похожее на понимание. Он видел не просто племянницу, похожую на его погибшего брата. Он видел девочку, выживавшую в аду этого дома, нашедшую жалкое подобие любви у источника ненависти. Он ничего не сказал. Просто оттолкнулся от косяка, бросил последний нечитаемый взгляд на шипящий портрет матери и на Пандору, и молча ушел, растворившись в темном коридоре. Его шаги быстро затихли.

Пандора стояла, чувствуя, как Кричер жмется к ее ноге, а портрет Вальбурги разразился тирадой в спину ушедшему Сириусу. Камень на душе не исчез. Он стал еще тяжелее. Но теперь он был ее камнем. И дом вокруг, наполненный призраками и ненавистью, был её домом. По крайней мере, на эту неделю.