Глава 13

«Необдуманные действия почти всегда приводят к серьезным наказаниям... Иногда — слишком затяжным.»

POV Мэйсон:

С того дня, как Симона умудрилась все разрушить, прошло уже две недели. Всего четырнадцать дней — смешная цифра, если смотреть со стороны. Но для меня они растянулись в бесконечную, вязкую череду неловкого молчания и недосказанности. Две недели тишины, которая давит сильнее любого крика. Ровно две недели мы не разговариваем с Джуди. После выходки Симоны в столовой все будто треснуло по шву. Не взорвалось — нет. Просто дало тонкую, почти незаметную трещину, которая с каждым днем расползается все дальше, разрушая то, что еще недавно казалось таким естественным и прочным.

Джуди избегает меня намеренно. Я вижу это слишком ясно, чтобы обманывать себя. Если мы оказываемся на одной дорожке кампуса, она мгновенно меняет направление. Если наши взгляды случайно пересекаются — она тут же отворачивается, словно между нами никогда ничего не было. Словно я — пустое место. Чужой. Неприятное напоминание, от которого проще отмахнуться.

Иногда мне кажется, что это даже хуже открытого конфликта. Хуже ссоры, криков или обвинений. Потому что в тишине нет возможности оправдаться. Нет шанса объяснить, что я не выбирал эту ситуацию. Нет права на ошибку — только холодное, выверенное игнорирование. Я ловлю себя на том, что начинаю искать ее взгляд в толпе. Глупо. Бессмысленно. Но каждый раз, когда вижу знакомый силуэт, сердце на долю секунды замирает, а потом срывается вниз, стоит ей снова пройти мимо, будто меня не существует. Симона все испортила. Но расплачиваться почему-то приходится мне. И, возможно, Джуди тоже.

Я прилагал все возможные усилия, чтобы не сорваться. Чтобы не схватить ее где-нибудь в узком коридоре колледжа, не прижать к холодной стене и не заставить наконец посмотреть мне в глаза. Каждый раз, когда она проходила мимо, внутри все сжималось до болезненного спазма — от злости, бессилия и желания одновременно. Я сжимал кулаки в карманах, делал глубокий вдох и напоминал себе, что силой здесь ничего не исправить. Что блондинка — не та, кого можно удержать грубостью.

Будь я проклят, если не исправлю все это. Если не найду способ снова заговорить с ней, стереть это чертово молчание и вернуть хотя бы тень прежнего доверия. Я не привык отступать — особенно когда на кону стоит что-то по-настоящему важное. А Джуди... она действительно мне понравилась, зацепила не по-детски. Не мимолетно, не из-за внешности или удачного стечения обстоятельств. В ней было что-то цепляющее, опасно притягательное, то, от чего невозможно отвести взгляд, даже если понимаешь, что это может закончиться плохо. И я буду полным кретином, если упущу ее.

Тем более сейчас, когда я слишком отчетливо замечаю, как на нее начинают смотреть другие. Косые взгляды, задержанные улыбки, притворная вежливость парней из нашего колледжа — хищная, выжидающая. Джуди стала тем самым лакомым кусочком, вокруг которого уже кружат, оценивая шансы. И мысль о том, что кто-то другой может оказаться смелее или быстрее меня, раздражает сильнее, чем я готов признать. Нет. Я не позволю этой истории закончиться вот так. Не после всего, что между нами могло быть.

— И кто это был вчера вечером у нас в комнате? — голос Германа выдернул меня из мыслей резко и без церемоний. Он говорил с тем самым нарочито небрежным тоном, за которым всегда скрывалось любопытство. Уголки его губ изогнулись в загадочной улыбке, и реальность вернулась ко мне вместе с этим насмешливым взглядом — вытеснив, пусть и ненадолго, образ светловолосой девчонки, который упорно не хотел уходить из головы. — Разовое развлечение? — бросил он прежде, чем я успел что-то ответить.

Герман с важным видом откинулся назад на лавочке, прекращая возиться со шнурками коньков. Деревянная поверхность скрипнула под его весом. Он сложил руки на груди и, прищурившись, внимательно всмотрелся в мое лицо — так, будто искал там подтверждение собственных догадок или, наоборот, собирался поймать меня на лжи.

— Имя я даже не запомнил, — проговорил с показным равнодушием.

— Она вроде учится на втором курсе, на иностранном, я тоже с ней пару раз пересекался для утех в нашей комнате.

В его голосе не было ни капли сомнения или стыда — лишь привычная бравада и самоуверенность человека, для которого подобные ночи давно стали обыденностью. Герман явно ждал моей реакции: усмешки, шутки, одобрительного комментария. Чего угодно — только не того молчания, которым я ответил.

Я отвел взгляд, понимая, что сейчас мне совершенно не хочется обсуждать чужие разовые связи. Особенно на фоне собственных мыслей, которые упорно возвращали меня к одной-единственной девушке — той, что предпочитала делать вид, будто меня не существует.

— А я-то думал, по плану у нас завоевание недоступной Джуди, — с его губ сорвался тихий, почти ленивый смешок.

Он еще секунду смотрел на меня с привычной насмешкой, но потом вдруг замолчал. Улыбка медленно сползла с его лица, а взгляд стал внимательным, настороженным. Герман удивленно уставился на меня, словно впервые заметил, что я вовсе не настроен поддерживать этот разговор, и теперь ждал ответа. Я скрипнул зубами от возмущения. Реакция вышла резче, чем хотелось, — мышцы челюсти свело так, будто я сдерживал не слова, а удар.

— Слушай, ты можешь хоть на день перестать говорить со мной о ней? — выдохнул, стараясь держать голос ровным, но злость все равно просачивалась наружу. — Я еще не придумал, как правильно к ней подкатить. Так, чтобы она все поняла. И не закрылась окончательно.

Герман хмыкнул, собираясь что-то добавить, но вместо этого чуть наклонился вперед, уперев локти в колени. Его тон стал осторожнее, будто он сам не был уверен, стоит ли продолжать.

— Просто вчера... — начал он и на секунду запнулся. — Когда мы ждали тебя на аллее, пока ты развлекался с очередной разовой, как ты сам сказал...

Я поднял взгляд.

— Джуди гуляла с подругами. И, судя по всему, очень даже неплохо проводила время. Ну... очень хорошо.

Он замолчал, словно внезапно пожалел о сказанном. Отвел глаза, сделал вид, что снова интересуется своими коньками, но поздно, слова уже достигли цели. Я же притворился, будто размышляю над его фразой, будто она не задела. Смотрел в одну точку, медленно выдыхал, изображая безразличие. Но внутри все перевернулось разом. Картина, которую услужливо нарисовало воображение, оказалась слишком яркой: ее смех, чужие взгляды, возможно — кто-то рядом, слишком близко. В груди неприятно сжалось, а знакомое чувство ревности вспыхнуло остро и неожиданно, будто искра, попавшая на сухую кожу. И именно в этот момент я понял: времени у меня почти не осталось.

— Если тебе есть что рассказать, говори сейчас же, — отрезал я, не скрывая нетерпения.

— Есть! — с ухмылкой отозвался Герман и поднялся на ноги, нарочито неторопливо. Он принялся поправлять на себе форму, разглаживая ткань на плечах и груди, будто сознательно оттягивал момент. Тянул паузу, зная, как она действует мне на нервы. — Сегодня у нас товарищеская игра. В команде соперника есть один парень среди нападающих... Джаспер. Помнишь такого?

Я нахмурился, прокручивая в голове обрывки воспоминаний — игры, лица, номера на спинах.

— Это шестнадцатый номер, который? — уточнил я.На мгновение повисла тишина. Герман замер, словно выпал из реальности. Он часто так делал: погружался в собственные мысли, выпадал из разговора на несколько долгих минут. Я видел, как его взгляд становится расфокусированным, а челюсть напряженно сжимается. И чем дольше длилось это молчание, тем сильнее во мне нарастало раздражение. Еще секунда и мне действительно казалось, что я сейчас разнесу здесь все к чертовой матери.

— Говори, раз начал! — рявкнул я, уже не сдерживаясь.

В моем голосе прозвучало больше, чем просто нетерпение. Там была злость, тревога и то глухое, неприятное предчувствие, которое обычно появляется, когда понимаешь: дальше услышишь то, что тебе совсем не понравится. Дурное предчувствие накрывает мгновенно — липкое, тяжелое, как холодная вода, стекающая по позвоночнику. Герман молчит слишком долго, и это молчание начинает выводить меня из себя сильнее любых слов. Я чувствую, как внутри поднимается раздражение, как что-то темное и нетерпеливое скребется под ребрами.

— Слушай, друг... — наконец тянет он, по-прежнему не глядя на меня. — Я тебе расскажу, но давай после игры?

— Что-о? — в ужасе вскидываю голову.Клюшка с глухим стуком летит в сторону. Я делаю шаг вперед и хватаю его за шкирку, резко притягивая к себе, не оставляя ни сантиметра личного пространства.

— Говори сейчас же! — рычу сквозь зубы, чувствуя, как в висках гулко стучит кровь.

— Проклятье, — выдыхает Герман. — Так и знал, что язык — мой главный враг.

Он тяжело вздыхает, отталкивает мои руки и снова принимается поправлять форму — этот его жест сейчас бесит сильнее всего, будто он пытается вернуть контроль над ситуацией.

— Ну... он к ней подкатывал, — продолжает он наконец, уже тише. — И ты знаешь... она отвечала ему взаимностью.

Слова падают одно за другим, медленно, но каждое из них бьет точно в цель.

— Деймон не хотел тебе говорить, — добавляет Герман, избегая моего взгляда. — А я скажу. Не хочу, чтобы ты себе голову забивал ненужным. Она того не стоит.

На мгновение мир словно замирает. Шум раздевалки глохнет, пространство сужается до нескольких метров, и внутри остается только глухая пустота, смешанная с яростью. Его последняя фраза режет сильнее, чем все остальное, потому что я уже знаю: он врет. Или, по крайней мере, говорит не все. Потому что если бы Джуди действительно «не стоила», меня бы так не трясло.

Дверь в раздевалку распахивается, и на пороге появляется Деймон. Его форма слегка влажная от растаявшего льда, дыхание еще неровное — последние тридцать минут он провел на катке, разминаясь и оттачивая новую технику в нападении. От него тянет холодом и сосредоточенностью, той самой, что появляется перед игрой, когда все лишнее отсекается.Он окидывает нас быстрым взглядом — сначала Германа, потом меня. Этого хватает, чтобы он все понял. Напряженные плечи, клюшка, валяющаяся у стены, слишком тяжелый воздух в помещении. Деймон читает такие вещи без слов. Не задавая лишних вопросов и не тратя время на предисловия, он сразу переходит к делу.

— Мэйсон, — его голос звучит ровно, но в нем отчетливо слышится предупреждение. — Ты помнишь, что сегодня товарищеский матч?

Он смотрит прямо мне в глаза, будто проверяет, услышу ли я смысл за этими словами. Не «ты готов», не «как ты себя чувствуешь», а именно это — напоминание о статусе игры. О правилах. О границе, которую нельзя переходить. И, черт возьми, я понимаю, к чему он клонит.

— И? — бросаю я, даже не поворачиваясь в его сторону. Взглядом буквально прожигаю Германа, будто именно он сейчас является источником всех моих проблем.

— И шестнадцатый номер... — продолжает Деймон, делая шаг ближе. — Он даже не знал, что она тебе нравится. Ты же это понимаешь?

Его голос остается спокойным, рассудительным, почти холодным — таким, каким он всегда бывает, когда пытается удержать команду от необдуманных поступков. Меня раздражает эта настойчивость, это попытка вбить в голову очевидные вещи, будто я сам не осознаю происходящее. Хочется огрызнуться, сказать что-нибудь резкое, сбросить с себя это давление. Но я понимаю: сейчас не время спорить. Не место. И уж точно не момент, чтобы устраивать разборки — какими бы ни были последствия. Я молчу. В голове крутится новая информация, накладываясь на злость, ревность и глухое напряжение перед матчем.

Образы, догадки, недосказанные детали сталкиваются между собой, создавая тяжелый шум, от которого хочется либо ударить, либо уйти в глухую тишину. Я так и не произношу ни слова. Лишь коротко киваю — медленно, сдержанно, давая понять, что услышал. Не значит — принял.Просто отложил до подходящего момента.А этот момент, я чувствую, уже совсем близко.

— Прошу, только не наделай глупостей, — произносит Деймон напоследок.

Он задерживается на пороге еще на секунду, словно хочет сказать что-то еще, но вместо этого просто смотрит на меня с явным недоверием. Потом разворачивается и выходит из раздевалки, оставляя после себя тяжелое ощущение контроля и предупреждения, которое уже поздно игнорировать. «Ох уж эта Джуди... черт бы ее побрал».

Имя вспыхивает в голове почти болезненно. Стоит подумать о ней — и внутри все снова начинает кипеть, будто меня намеренно выводят из равновесия перед самым выходом на лед.Герман наконец-то стирает со своего лица эту дурацкую, неуместную ухмылку. Его взгляд становится серьезным. Слишком серьезным. Он так долго и пристально вглядывается в меня, что я начинаю чувствовать себя некомфортно, неловко переступая с ноги на ногу, будто школьник под взглядом учителя.

— Что? — бормочу, не выдержав.

Он качает головой и отводит взгляд.

— Лучше забей...

В его голосе слышится что-то странное — не шутка и не насмешка. Скорее сомнение. Или сожаление. И это почему-то тревожит сильнее любых слов.Я выдыхаю медленно, глубоко. В груди нарастает ощущение неизбежности, будто эта игра станет для меня не просто матчем, а чем-то куда большим. Проверкой. Границей, которую я либо удержу... либо окончательно перейду.

Закипая от ярости, я проводил его взглядом, наблюдая, как он напряженно покидает раздевалку и направляется к выходу на лед. Дверь за ним закрылась с глухим стуком, и этот звук отозвался во мне раздражающим эхом. А я разозлился не на шутку. Воздух с шумом врывался и вырывался через ноздри, дыхание стало тяжелым, рваным, будто я уже бежал по льду, а не стоял на месте. Я уперся взглядом в свой шкафчик, будто в нем скрывался ответ на все вопросы, и мысленно заставлял себя успокоиться. Считал вдохи, сжимал и разжимал пальцы, ощущая, как под кожей пульсирует напряжение. После игры я с ней поговорю. Обязательно. Скажу все, что накопилось. Объясню. Расставлю точки над «и». Я слишком долго молчал, слишком долго позволял этой ситуации тянуться и разъедать меня изнутри.Черт... Имя Джуди снова вспыхнуло в сознании, и вместе с ним — образ ее взгляда, ее упрямого молчания, ее равнодушия, которое било больнее любых слов. Я провел рукой по лицу, тяжело выдыхая, понимая: этот матч станет для меня не просто игрой. Это будет выпуск пара. И если я не возьму себя в руки сейчас — последствия могут быть куда серьезнее, чем кажется.

Мы вышли из раздевалки, и команда словно слилась в единый живой организм. С криками и смехом мы сложили руки друг на друга, ощущая пульсирующую энергию единства.

— Вперед! — раздался чей-то голос.

— Вперед! — подхватили все остальные, и этот короткий, громкий бой духа слился в единый рев.

Наши ладони соединялись одна с другой, и в этот момент я почувствовал необычайную силу: не только командного духа, но и собственной готовности выложиться по полной. После короткой паузы мы шагнули на лед, скользнув вместе в единый поток энергии. Холодная поверхность дрожала под коньками, отражая наши тени, но внутри все было жарко и напряженно. Ликующие вопли пробили стены ледового дворца. Трибуны были заполнены до отказа — болельщики обеих команд ревели, подбадривая своих. А наша группа поддержки уже заняла свои места вдоль бортиков, выкрикивая бодрящие кричалки, которые эхом отдавались в ушах и заставляли кровь быстрее бежать по венам.

Я пробежал глазами по лицам девчонок, отмечая каждую улыбку, каждый жест. И мне не составило труда отыскать ту, которая сейчас мне свернула кровь своими выходками, ту самую, которая превратила последние недели в бурю эмоций. Ее взгляд встретился с моим, и сердце невольно сжалось.

Черт, подумал я, сжав кулаки в перчатках. После игры... после того как свисток даст старт — я должен поговорить с ней. Я должен объяснить все, что накопилось, и, черт возьми, взять контроль над этой ситуацией в свои руки. Лед под коньками скрипел, трибуны ревели, а я ощущал, как каждая клетка моего тела готова вырваться вперед. Этот матч будет не просто игрой. Это будет проверка — на терпение, на силу, на то, как далеко я готов зайти ради того, что для меня действительно важно.

Джуди двигалась медленно, размахивая разноцветными помпонами во все стороны, а ее улыбка была такой широкой и искренней, что казалось, будто она освещает всю арену. Я поймал себя на том, что мне приятно наблюдать за каждым ее движением — за тем, как она уверенно переносит вес с ноги на ногу, как помпоны летят в воздух, и как ее взгляд блуждает, подстраиваясь под ритм кричалок.

И тут же разозлился, когда понял, что не только я слежу за ней. Все парни вокруг, кажется, наслаждаются этим зрелищем так же явно, как и я. Я был прав: хоккеисты с жадностью наблюдали за девчонками, за их откровенными нарядами, короткими юбками, яркими помпонами. Но я старался держаться, хоть знал, что не смог бы отвести взгляд. Юбки были действительно короткие — несложно было рассмотреть каждую деталь. Но в этот момент я видел только одну. Только ее. Стройные, подтянутые ноги, плавные движения, невероятная улыбка, чуть застенчивая, чуть дерзкая — такая, что невозможно было оторвать взгляд. Я поймал себя на том, что, как ненормальный, улыбаюсь сам, следя за ее неуверенными шагами.

Для блондинки все это было в новинку: новые движения, новый ритм, новые глаза, которые за ней наблюдают. Но она справлялась отлично, грациозно повторяя каждое движение, подглядывая лишь иногда на соседних девчонок, чтобы ничего не перепутать. И в этих мельчайших деталях — в нервном блеске глаз, в легком покачивании бедер, в искренней радости улыбки — мне было видно, как она растет в этом новом для себя мире, и как сильно мне хочется быть рядом, чтобы увидеть все это только для себя.

Герман наклонился ко мне и что-то пробормотал прямо у уха. Слов я, разумеется, разобрать не смог — шум трибун заглушал все вокруг. Но взглядом уловил главное: Каролина не растерялась ни на секунду. Она демонстративно показала ему средний палец, затем развернулась и слегка потряхивала попой, будто специально провоцируя его на хриплое мычание под шлемом.

— Стерва... — выдохнул Герман, тяжело дыша, и в ответ также показал ей средний палец.

И тут я наконец-то расслабился. Смех прорвался из меня сам собой, громкий и искренний, будто вырываясь наружу после долгого напряжения.Эта парочка — что-то невероятное. Они словно буря и молния одновременно: до сих пор все удивляются, как они еще не уничтожили друг друга полностью, но при этом странно, что они не вместе. Их флюиды ощущаются на расстоянии, и каждый жест, каждый взгляд — словно маленькое сражение. Оба слишком упрямы, слишком независимы. Никто не может сделать первый шаг к примирению. И черт с ними... Но наблюдать за этим — настоящее зрелище, почти как собственный матч, полный энергии, провокаций и непредсказуемых ходов.

Я снова взглянул на Джуди. Ее уверенность, озорство и эта маленькая, но заразительная дерзость заставляли меня улыбаться, несмотря на все раздражение и ревность, что бурлили внутри.Дикий крик толпы и рев динамиков оповестили о начале игры. Звуки рвались на куски, заставляя вибрировать каждую клетку тела, а адреналин подскакивал с каждой секундой. Тренер Кевин уже пожал руку своему коллеге из команды соперника, делая короткий, но важный ритуал уважения, который всегда казался мне формальным, почти театральным.

И вот — по свистку — мы все выскользнули на лед. Скрип коньков, отражение света от гладкой поверхности и приветственные рукопожатия с соперниками — все это прошло как в тумане, потому что мое внимание было приковано к одному номеру: шестнадцатому. Я уставился на его лицо, на его движения, полностью игнорируя остальных игроков. Внутри нарастало странное чувство — смесь раздражения, тревоги и ревности.«Не понимаю, что она в нем нашла?» — мысленно прошипел я.

Он казался самым худощавым из всей своей команды. Его фигура едва держалась на льду в нападении, и это меня поражало — как такой легкий, почти тонкий парень умудряется быть опасным? Каждое его движение выглядело неуверенно, и одновременно его присутствие раздражало меня сильнее любых слов. Такое тело... подумал я, сжимая клюшку. — не составит никакого труда размазать его по бортику. Но это была не просто злость. Это было ощущение угрозы — и не физической, а той, что касалась Джуди. Каждое его движение, каждая остановка, каждый взгляд — все это теперь стало для меня личным, и с каждой секундой игра превращалась не просто в матч, а в проверку самого себя.

Едва судья произвел вбрасывание шайбы, как Герман мгновенно перехватил ее у соперника и молниеносно передал мне. На полной скорости я помчался к воротам противника, точно выполняя то, что требовал тренер. Каждый поворот коньков, каждое движение клюшкой — все прорабатывалось с предельной концентрацией. Первый удар по вратарю оказался неточным. Шайба отскочила в сторону, и мне пришлось снова завладеть ею. С силой выбрасываю ее из зоны противника, устремляясь обратно к нашей защите.

Лед скрипит под коньками, а шум трибун и крики болельщиков оглушают, смешиваясь с собственным гулом крови в ушах. Буквально лечу по льду, ощущая, как каждая мышца работает на пределе. И тут — подсечка! Меня зацепил защитник соперника, клюшка врезалась в ребра, и я на мгновение теряю равновесие. Но вырваться удается. И тут я вижу: их нападающий уже у наших ворот. Быстро, без промедления, он бьет за ударом. Шайба скользит по борту, отскакивает от клюшки — и вот, первый гол соперника!

Грудь сжимается от раздражения, а сердце бьется быстрее от ярости. Понимаю: сейчас нельзя терять ни секунды. Каждое движение, каждый рывок, каждая атака — шанс исправить положение. Этот матч только начинается, а уже ясно, что борьба будет жесткой, и что для меня она стала куда более личной, чем просто игра.

Адреналин творил с телом чудеса. Я рванул по льду, словно пуля, к своим нападающим, отдавая им напутствующие слова и четкие инструкции — как капитан, отвечающий за команду. Сердце колотилось так, что казалось, слышу его стук в каждой клетке тела, а каждая мышца готова была выдать максимум. Когда раздался свисток для нового вбрасывания, Деймон уже стоял в паре метров от нас, в зоне соперника, готовый к следующему этапу атаки. Все слилось в единую цепь: правильная тактика, слаженная командная игра, мгновенные передачи. И всего за пару минут мы забили гол противнику.

Счёт стал 1:1.

В этом моменте, среди ревущих трибун и оглушительного шума динамиков, я почувствовал одновременно облегчение и новую волну напряжения. Гол не только вернул нам равновесие на табло, но и подстегнул внутреннюю жажду победы. Теперь каждый следующий рывок, каждый контакт с клюшкой, каждое движение на льду стало критически важным. Игра только начиналась, а уровень адреналина уже был за пределами.

При очередном маневре кто-то резко ударил меня клюшкой по предплечью. Боль пронзила словно удар током: казалось, будто отрубили запястье. Я сжал зубы, стараясь не дать боли управлять телом, но в следующий миг видел, как противник уже ускользнул в угол и промчался за воротами с моей шайбой. И тогда я заметил его. Номер шестнадцать. Каждое движение, каждый рывок — точный, уверенный, хладнокровный. И в ту же секунду он пробил по нашим воротам. Шайба рикошетом скользнула в сетку, принося сопернику очередной гол.

Сердце стучало так громко, что казалось, оно заглушает все вокруг. Раздражение, ярость и чувство беспомощности смешались в одно напряженное ощущение, разрывающее изнутри. Этот парень был худощав, почти тонкий, но именно сейчас он оказался смертельно опасным для нас. Я сжал клюшку крепче, а лед под коньками скрипел, словно откликаясь на мою злость. Это поражение нельзя было оставить без ответа. Каждое движение, каждая передача — теперь исключительно для того, чтобы исправить ситуацию и вернуть контроль на льду.

На все про все у меня оставался всего один вздох. После того, как он схватил шайбу и направился к нашей группе поддержки, мое сердце билось, как бешеное, но на этот раз не от физической нагрузки, а от нервного напряжения, от ощущения несправедливости и угрозы. Шестнадцатый номер, нападающий Джаспер, медленно подъехал к моей... МОЕЙ, черт возьми, Джуди. Моей. Сердце словно сжалось в кулак. Он широко улыбался, облокотился на клюшку и через стекло, словно демонстративно, перекинул победную шайбу к ее ногам, жестом показывая, что посвящает ее именно ей.

Джуди на мгновение обернулась и бросила на меня беглый взгляд и в этот миг внутри что-то дернулось. Но тут же отвернулась обратно к Джасперу, словно полностью проигнорировав меня. Я зажмурился, выругался на самого себя и попытался успокоиться, но когда открыл глаза, сразу вновь встретился с ее взглядом. В них читался страх и переживания — мелькнули сомнения, замешательство, и, несмотря на все эмоции, что бушевали во мне... Грудь сжалась, кровь горела в жилах, а разум трещал от напряжения. Это был момент, когда игра перестала быть просто матчем. Теперь все стало личным. И я знал, что не могу позволить себе промедлить ни на секунду.

Герман смотрел на меня во все глаза и что-то шептал тренеру, но было уже поздно. Судья издал свисток, и я сорвался с места, летя по льду как торнадо. Коньки режут лед, воздух свистит в ушах, а весь мир сужается до одной точки — до цели.Смысл гнаться за шайбой уже потерял значение. По крайней мере для меня. Он даже не подозревал, на чью территорию вторгся и с каким необузданным психом теперь имеет дело. Я промчался к их воротам, где стоял Джаспер. В голове не было ни страха, ни сомнений — только решимость и ярость. Поднял клюшку перед собой, набрал скорость и, не замедляясь, врезался в него жестким силовым приемом, прижав к железным бортикам. Сразу снял перчатки, чтобы почувствовать вес момента, почувствовать собственную силу. Джаспер напрягся, расставил ноги пошире, пытаясь устоять, но все было напрасно. Первый удар в лицо выбил его равновесие, и он рухнул так же быстро, как я к нему подъехал.

Сердце колотилось в груди, адреналин бурлил в венах, а вокруг шум трибун превратился в далекий фон. Я сделал это. И знал: этот момент — не просто физическое превосходство. Это сигнал, что отныне никто не будет трогать Джуди, пока я рядом. Слышал ли я свист судьи или крик тренера? Нет. Все это растворилось в белой пелене перед глазами. Моя голова горела от напряжения, кровь стучала в висках, а весь мир сжался до одной точки — до Джаспера, стоящего передо мной.

И знаете что? Меня вовсе не пугало происходящее. Его шансы одолеть меня силой были равны нулю.Лишь товарищи из моей команды смогли оторвать меня от него, буквально удерживая, пока я пытался вырваться. Словно в замедленной съемке, я заметил судью, который, подняв руку, указал на скамью запасных. Каждый звук казался теперь чужим, далеким и почти несуществующим. Все, что оставалось — это бешеный ритм сердца, острые углы льда под коньками и ощущение власти над ситуацией. Этот момент говорил одно: границы были нарушены, и теперь последствия неминуемы.

По дороге к скамье я едва ли мог сосредоточиться на чем-то, кроме бешеного ритма сердца и собственной злости. Обратил внимание на тренера: его лицо было перекошено от ярости, глаза сверкали, а губы сжаты в тонкую линию. От этого сложно было не поежиться. Я прекрасно понимал, что меня ждет после игры — разговор, от которого не уйти. Как только покинул лед, казалось, что наша команда развалилась. Мы потеряли единство, слаженность, а противник, словно почувствовав слабину, мгновенно воспользовался моментом. И вот — новая шайба уже в наших воротах. Я стиснул зубы, ощущая одновременно стыд и ярость. Каждая секунда без меня на льду была как удар по команде, и по ощущениям — по мне самому.

Но злость, которая бурлила внутри, уже не могла оставаться в стороне. Все, что оставалось — пережить это, набраться сил и дождаться момента, когда снова смогу вернуться на лед и исправить ситуацию.

Я прикрыл лицо руками, облокотившись на колени, и тяжело задышал, пытаясь хоть как-то успокоить бешено колотящееся сердце. Вдруг почувствовал легкие похлопывания по плечу. Поднял голову и встретил взгляд Джуди. Мое сердце замерло, а дыхание стало прерывистым, пересохло во рту, будто все внутри стянулось тугой петлей. Девчонка не улыбалась. Наоборот, ее лицо было грустным, почти серьезным. Она протянула мне шайбу, а ее взгляд такой острый и пронзительный, запросто мог ранить в самое сердце. И, честно говоря, у нее это получилось.Ни слова. Ни намека. Джуди отвернулась и тихо пошла к своим подругам. А я остался, ощущая тяжесть поражения и пустоту внутри. На табло мигнул счет: 6:3.

Не в нашу пользу. Мы проиграли...

Внутри что-то горело и не только злость на соперника. Горела ревность, горела обида, горела безысходность. Но еще сильнее — желание исправить все, вернуть все обратно. И я знал, что это только начало.