Глава 6

POV Мэйсон:

Я уже почти развернулся, готовый уйти и оставить все как есть, когда взгляд зацепился за тонкую, дрожащую линию влаги, скатившуюся по ее щеке. Эта одинокая слеза остановила меня сильнее любого окрика. Задумка ведь была простой, почти механической: дотащить ее к раковине, бросить вещи и, не оглядываясь, уйти. Все быстро, хладнокровно, без лишних эмоций. Но стоило взглянуть на нее еще раз и весь мой план развалился, будто его и не существовало.

Повинуясь порыву, не успев даже понять, что именно делаю, я протянул руку и осторожно взял ее за подбородок. Едва ощутимое прикосновение и она подняла голову. Наши взгляды встретились. В этот момент мир словно провалился куда-то за пределы комнаты, и остались только ее глаза. Черт... черт, как же трудно было удержаться, не шагнуть ближе, не позволить себе утонуть окончательно в этой бездонной, манящей глубине.Ее губы — мягкие, чуть приоткрытые от растерянности, будто притягивали сильнее любого магнита. Я чувствовал эту тягу почти физически, как будто все мои нервы натянулись до боли. Будто я голодал вечность, и только она могла насытить меня одним взглядом.

Запах ее кожи... теплый, едва уловимый, но такой живой, такой настоящий, что у меня перехватывало дыхание. Он кружил голову, лишал самоконтроля. Каждый вдох делал меня слабее, заставлял хотеть еще — до безумия, до одержимости. Я стоял слишком близко, и, наверное, выглядел как полный безумец, как чокнутый извращенец, который не может надышаться девушкой, которую должен был просто отпустить. Но я не мог оторваться. Не мог уйти. И не мог понять, она ли держит меня этим взглядом, или я сам вцепился в нее, как утопающий в спасательный круг.

Представляю, что она обо мне подумала... хотя, если честно, я и сам о себе был не лучшего мнения после всего, что только что сделал. Такое поведение не красит мужчину — это я понимал слишком хорошо. Пришлось собраться, отбросить в сторону то нарастающее, почти болезненное влечение, которое тянуло меня к ней с пугающей силой, и вновь «озолотить» ее этой проклятой, испорченной вещицей. Она послушно кивнула, принимая ее, но в этом кивке была такая уязвимость, такая тихая покорность, будто она боялась даже вдохнуть лишний раз. А глаза... Они блестели, как перед тем, как слезы снова готовы брызнуть наружу. Испугалась. И от этого внутри все сжалось.

Я задержался — дольше, чем следовало. Мгновения растянулись, пока я молча всматривался в ее лицо, будто пытался запомнить каждую черту, каждую тень, каждый дрожащий вздох. Мне хотелось дать ей время прийти в себя... или, может быть, я просто ждал, почти по-детски наивно, что она скажет хоть слово. Что попросит остаться. Что не выпустит меня. Потому что если бы она попросила... Я бы остался. Без колебаний. И никакая сила в мире не смогла бы заставить меня уйти от нее.

Но тишина между нами стала только гуще. Я вдохнул, коротко, резко. Открыл дверь. И почти вылетел из комнаты, даже не позволив себе оглянуться. Знал, что если сделаю это, обратно уже не выберусь.

Для нее, пожалуй, будет куда лучше держаться от меня подальше. А уж от моих друзей — тем более. Эта мысль пришла внезапно, но с такой ясностью, словно кто-то прошептал ее мне прямо в ухо. Придется постараться избегать ее, иначе вскоре пострадает не только моя одежда — пострадает все, что во мне еще можно назвать разумным. Может, если я буду глух и слеп к ее присутствию, этот наваждающий эффект рассеется, и я перестану поддаваться чарам, которые она, сама того не зная, плетет вокруг меня. Ведьма. Самая настоящая. Только не та, что колдует жестами или заклинаниями. Ей достаточно одного взгляда. Одного легкого движения ресниц, чтобы голова пошла кругом, а мысли спутались так, что невозможно отличить правильное от запретного.

Ее взгляд будто затягивает внутрь, в свою темную, тягучую воронку, где забываешь и обладать собой, и осторожность, и здравый смысл. Нет, точно. Нужно держаться подальше. На расстоянии, достаточном, чтобы не ощущать ее дыхания, не слышать тонкого дрожащего шороха ее голоса. Подумав об этом еще раз, я почти убедил себя, что принял единственно верное решение. Да что там, я ведь даже делаю этой девчонке одолжение. Уберегаю ее от того, чего она и представить не может. Может, позже она еще и спасибо мне скажет.

Потому что мои друзья... мои друзья не знают жалости. Они не различают слабость и любопытство, страх и растерянность. Если она попадется им в руки, они разорвут ее мир так же легко, как рвут любую хрупкую вещь, оказавшуюся не в том месте и не в то время. И в этом — самая пугающая правда. Я боюсь не за себя. Я боюсь за нее.

— Ну ты, конечно, и чокнутый, — голос Германа разорвал мои мысли, как громкий хлопок. Он подскочил ко мне со спины, хлопнул по плечу и с любопытством заглянул в лицо. Я выхватил у друга свою спортивную сумку и, не теряя времени, достал из нее новую футболку. Казалось, я как чувствовал утром и сам не понимал, почему именно эта вещь мне пригодится, но внутреннее ощущение подсказывало: она обязательно пригодится. Сердце сжалось странным предчувствием, будто все, что происходит, уже заранее было предрешено. — Куда ты ее унес? Только не говори, что притащил домой, прямо в койку? — он расхохотался, ничуть не стесняясь своей фантазии, и всем своим видом ясно показывал: давай, друг, выкладывай все, до последней пикантной детали. Я тяжело выдохнул, будто из меня выдернули пробку.

— Чего? — протянул, изогнув бровь почти до волос. — Какая, к чертям, койка? — всплеснул руками. — Принес ее в туалет, к раковине. Заставил стирать свою футболку, — бросил, стараясь говорить максимально буднично, хотя внутри все еще кипело. — А потом мне пришлось идти по коридору с голым торсом, пока тебя не встретил. Не могу же я по колледжу так разгуливать.

Герман прыснул, едва удерживаясь от нового приступа смеха. Я закатил глаза, но его реакция меня только раздражала. Он видел все поверхностно — веселый случай, удобный повод поржать. Он и не подозревал, что внутри у меня до сих пор дрожит нечто непонятное... как будто я на краю чего-то опасного и притягательного.

Друг стоял на приличном расстоянии — метра два, не меньше, но даже оттуда я чувствовал, как его взгляд буквально прожигает мне лоб. Он смотрел долго, слишком долго, будто пытался разобрать меня на составляющие, выудить мысли, которые я сам себе боялся признаться. Ни тени эмоции, ни намека на усмешку — просто пристальный, изучающий взгляд.

И вдруг, как будто кто-то резко включил свет, он расплылся в такой широкой, наглой ухмылке, что у меня мгновенно зачесались кулаки. Я и без слов понял, куда он клонит. И получалось, что сейчас жестоко рассмеется мне в лицо.

— Пффф... да как же скучно! — протянул он, театрально вздохнув, будто я разочаровал его хуже некуда. — Требую официального признания. И попробуй только не сказать правду.

Я нахмурился, чувствуя, как внутри поднимается раздражение.

— Ты о чем вообще? — буркнул я, хотя прекрасно знал, к чему он ведет.

Герман поднял руки, как будто сдавался, но глаза у него сверкнули с издевательской уверенностью.

— Тебе эта блондинка понравилась, — произнес он медленно, по слогам, чтобы наверняка дошло. — Хватит отнекиваться. — И это был не вопрос. Это был приговор. У меня сердце на секунду сбилось с ритма, но лицо я держал каменным. Как будто это могло что-то скрыть.

— С чего ты это взял? — отрезал я, чувствуя, как в груди поднимается раздражение, смешанное с чем-то опасно похожим на неловкость. — Я ее чуть не пришиб! — развел руками, будто сам поражен собственной логикой. — Ты вообще заметил, что эта неуклюжая девка снова меня облила своей... пищей? — специально выделил слово, чтобы звучало так же абсурдно, как и ситуация. — Боюсь, это войдет у нее в привычку, и мне придется обновлять гардероб каждую неделю. Слова давались легко, слишком легко, отработанная маска, за которой удобно скрываться. Я швырнул эту шутку, словно щит, и прошел в аудиторию, опускаясь на последнюю парту, подальше от всех любопытных глаз и от себя самого.

Герман не отставал. Конечно же, нет. Он никогда не отстает, когда почуял что-то интересное.

— А ты красиво съехал с темы, — протянул он, плюхаясь на соседний стул и откидываясь так лениво, словно это его диван, а не учебная партa. — И очень ловко ушел от главного вопроса.

— Я уже все сказал еще в прошлый раз, — ответил, глядя куда угодно, только не на него. — Она абсолютно не в моем вкусе.

Слишком быстро сказал. Слишком уверенно. Слишком... выученно. Будто убеждал не его — себя.

Я бросил взгляд на Германа, и тот один лишь поднятой бровью дал понять, ни одному моему слову он не верит. Ни одному. Настолько откровенно, что хотелось закатить глаза. Я махнул перед его лицом рукой, как перед навязчивой мухой, мол, отстань уже, иди куда подальше. Затем уткнулся в телефон, делая вид, что погружен в соцсети, будто в них можно спрятаться от его надоедливых догадок... и от собственных мыслей.Герман, естественно, не успокоился. Он никогда не успокаивается, когда чувствует слабое место.Он наклонился, почти незаметно придвинувшись ближе, и прошептал прямо в ухо, с такой издевкой, что я почувствовал, как у меня по позвоночнику прошел разряд:

— Оооо... ну раз тебе все равно, — протянул он ядовито-медовым голоском, — тогда ты ведь не слишком расстроишься, если увидишь ее с Деймоном? С тем самым Деймоном, у которого глаза сейчас так горят, что я вот-вот ослепну?

Голова дернулась вверх сама по себе — резко, как будто меня ударило током. Стул подо мной опасно качнулся, и я едва не перевернулся, выставив ногу, чтобы удержаться.

— Что? — выдох сорвался почти беззвучно, но этого хватило, чтобы Герман ухмыльнулся так, будто сорвал джекпот. Ему и не нужно было больше доказательств. А мне — оставалось только делать вид, что это не задело. Хотя внутри все вспыхнуло. Глупо. Немотивированно. Жгуче.

— Какого...? — пробормотал я, не находя слов, одновременно разглядывая Дэймона и эту белокурую пигалицу. Когда она успела появиться? Они стояли у входа, словно родные, мило воркуя друг с другом. Сердце колотилось так, что казалось, вот-вот выскочит из груди. И в тот момент я впервые во всей полноте заметил ее настоящую улыбку — искреннюю, легкую, сияющую. Ровные, белоснежные зубы блестели в лучах света, и это простое мгновение счастья сдавило грудь странным, болезненным комом.

Они болтали еще пару минут, а у меня в голове раскручивалась одна единственная мысль — кровожадная, дикая, почти нереальная: убить друга за то, что он стоял рядом с ней. Я сам себе казался смешным и страшным одновременно.И вдруг она повернула голову... И встретила мой взгляд. Ее глаза расширились, и в них мелькнуло что-то, чего я никак не ожидал. Ужас, смешанный с... чем-то еще. Секретным, непостижимым, что пробирало до дрожи по спине и заставляло колени подкашиваться. Я почувствовал, как внутри все замерло, и в этом мгновении между нами проскочила электрическая искра: что-то острое, опасное, завораживающее, непостижимое.Она была ближе, чем раньше. И одновременно — недосягаемо далека.

Я ерзал на стуле, впервые ощущая странную, непривычную неуверенность перед ней. Сердце колотилось так, что казалось, каждый удар отдается по всему телу, а ладони непроизвольно сжимались в кулаки. Никогда прежде девчонка не вызывала у меня таких волнений, обычно я держал ситуацию под контролем, но сейчас все оказалось вне меня.

Она быстро прервала зрительный контакт, словно почувствовав мою растерянность. Достала телефон и что-то записала — я не мог не заметить, как мелькнула та самая стеснительная, почти невинная улыбка. Явно номер моего друга, этого извращенца, который стоял от нее неподалеку, и на мгновение в груди сжалось от злости и ревности одновременно. Затем она медленно развернулась, плавно покачивая своими аппетитными формами, и, будто растворяясь в воздухе, покинула аудиторию.

Я почувствовал, как напряглась каждая мышца в теле. Руки сжались в кулаки, плечи обжала непривычная тяжесть. Сердце то и дело норовило выпрыгнуть из груди, а разум пытался выстроить хоть какие-то мысли, но они все ускользали, растворяясь в одно ощущение — беспричинного, дико раздражающего напряжения, которое она оставила после себя.

Деймон... кретин. Когда он успел окрутить эту блондинку? В голове сразу же заиграла тревожная музыка, и воображение разыгралось не на шутку. Я увидел сцены, которых не хотел бы, как он будет с ней кувыркаться в постели, а потом, как и с другими, прилюдно игнорировать и принижать ее,  ломать и унижать так, будто она была просто еще одной игрушкой в его коллекции. Каждая деталь этих фантазий вызывала в груди холодную ярость и почти физическую боль. Я едва успел отстраниться от этих отвратительных мыслей, как реальность врезалась со всей силой: счастливый, сияющий, словно солнце после дождя, друг подбежал к нашей парте с такой энергией, что едва не снес ее с ног.

Сердце застучало быстрее, и руки сжались в кулаки сами собой. Я почувствовал, как внутри что-то сжалось и затряслось, смесь злости, ревности и бессилия. И в этот миг мне стало ясно, что контролировать себя будет куда сложнее, чем я думал.

— Боже, вы видели эту малышку! — Дэймон воскликнул с неподдельным восторгом, усаживаясь перед нами, будто занимал сцену. — Меня сразила наповал. Эта крошка умеет соблазнять... невинными глазами! — слова буквально свистели в воздухе, и он сиял от собственного удовольствия, будто выиграл какую-то невидимую лотерею.Я сжал кулаки под партой, чувствуя, как внутри все сжимается от раздражения. Стараюсь держать лицо каменным, не выдать ни малейшего намека на бурю эмоций.

— Дэймон, ты лучше заткнись, — Герман вдруг вмешался, его голос сочился насмешкой. — А то наш Мэйсон сейчас взорвется... — он ударил меня кулаком в плечо, слегка, но достаточно, чтобы подчеркнуть: «я все вижу, и ты ведешь себя, как ребенок». — Но он старательно создает вид, что она ему не нравится.

Я сцепил зубы, пытаясь подавить шипящий гнев, и одновременно почувствовал, как кровь стучит в висках. Каждое слово Дэймона и Германа издевка, словно искры, падающие на сухое дерево внутри меня. Взрыв неизбежен.

Черт... я действительно был готов врезать им обоим, и не просто ради показухи или ради того, чтобы утолить вспышку злости. Нет. Это было то первобытное, звериное желание, которое поднимается в груди, когда что‑то дорогое тебе пытаются отнять, даже если ты сам до конца не понимаешь, что именно пытаются забрать. Особенно хотелось врезать Дэймону — с его самодовольной ухмылкой, с этими жадными глазами, что уже примеряли ее к себе, будто она, очередной трофей, вещь, игрушка, которую можно будет сломать и выбросить после того, как наскучит.

Я сидел неподвижно, но внутри кипел, чувствуя, как меня разрывают две эмоции — ярость и страх. И, словно поддаваясь этому безумию, мой мозг начал сам подкидывать варианты того, какую именно месть я мог бы устроить Дэймону, если узнаю, что он действительно к ней подберется. Эти варианты были жестокими, продуманными до деталей, и от этого мне становилось одновременно страшно и... сладко. Будто сама мысль о том, что я смогу его проучить, давала мне иллюзорное чувство контроля, того самого контроля, который я так стремительно терял. И все бы ничего, но... она.Эта блондинка. Она так ослепительно ему улыбалась, что это зрелище буквально пробило мне грудь изнутри. Не легко, не поверхностно, а так, будто туда вогнали раскаленный клинок. 

Я никогда не думал, что обычная улыбка может причинять настоящую, физическую боль. Но ее — могла. Потому что она была искренней. Чистой. Настоящей. Потому что она светилась изнутри... и свет этот был направлен не на меня. Где‑то глубоко внутри, в том месте, которое я привык считать мертвым и забетонированным, вдруг вспыхнула странная, тянущая боль. Горячая, вязкая, неприятная. И вместе с ней поднялась ревность — медленная, обжигающая, словно расплавленный металл. Ревность. К Дэймону, этому кретину. И от этого хотелось выть. Колени будто ослабли, в животе неприятно потянуло, а горло сжалось так, что я едва мог дышать. Почему она не смотрела так на меня? Почему не подарила мне такую улыбку — мягкую, теплую, полную света? Почему ее глаза сияли при виде Дэймона? Почему ее голос стал таким легким, когда она разговаривала с ним?Почему... Почему не я? Какая же, к черту, несправедливость. Какая ярость. Какое унизительное, ничем не объяснимое чувство.И самое ужасное, я не имел никакого права чувствовать это. Она мне никто. Я ей никто. Между нами ничего нет. Но именно сейчас — похоже, она стала для меня всем.

Дэймон Паркер... Самый миловидный из нашей троицы, а по мнению половины женского состава колледжа, так и самый идеальный мужчина на свете. Высокий, всегда подтянутый, с телом, будто созданным для обложек спортивных журналов. Его мускулы не перекачаны, но настолько четко прорисованы, что достаточно одного взгляда, чтобы понять — этот парень часами пропадает в тренажерном зале и черт возьми, получает от этого удовольствие.

Прическа у него всегда идеальная, уложенная так, будто над ней колдовал стилист, хотя он просто набрасывает какой-то свой мусс и проводит рукой. И вот уже — идеальный образ. Одет он всегда «с иголочки» — ни одной складки, ни единой соринки. Деймон — тот, кто умеет входить в любую комнату и притягивать взгляды еще до того, как откроет рот. Но все это — лишь оболочка. По-настоящему девчонок он берет глазами. Эти небесно‑голубые, прозрачные, до невозможности насыщенные глаза — его главное оружие. Стоит ему посмотреть на любую девушку чуть дольше пары секунд, и все... она потеряна. Они в буквальном смысле теряются в этих глазах, будто тонут, будто их туда затягивает водоворот какого‑то сладкого, дурманящего обещания. Девчонки готовы сутками на нем скакать, лишь бы он не перестал на них смотреть так, будто они единственная женщина в мире. И, конечно же, Дэймон этим пользовался... О да, пользовался сполна. Без малейших угрызений совести. И именно ему сейчас улыбалась эта блондинка.

— Мэйсон, тебе действительно нравится Джуди? — прозвучало внезапно, как выстрел.

Сердце пропустило удар. На мгновение даже дыхание сбилось. Джуди? Так ее зовут. «Ну... будем знакомы, малышка», — пронеслось где-то глубоко внутри, и от этой мысли по позвоночнику прошел теплый ток. Имя легло на сознание неожиданно мягко, приятно. Слишком приятно.

— А что если я скажу, что нравится? — слова вырвались неожиданно резко, будто их выплюнул взрыв. Я разворачиваюсь к Дэймону так стремительно, что стул подо мной жалобно скрипит. Наши взгляды сталкиваются — мой пылающий, яростный, дерзкий и это был не просто ответ, а вызов, брошенный прямо ему в лицо.Дэймон чуть приподнял бровь, но сказать ничего не успел.

— Чуууваааак! — завопил Герман, хлопая ладонями по столу так, что полкласса обернулось. — Я так и думал! — он ржал, как истеричная гиена, и одновременно смотрел на меня так, будто сейчас услышал самое эпичное признание года. — Зачем тебе это надо? Серьезно! Неее, я конечно не против, — поднял он руки, будто сдавался, — но ты же знаешь, от постоянных девочек одни проблемы! Од-ни!

Его слова звучат как отдаленный шум — раздражающий, лишний. Мозг фиксирует их, но не воспринимает. Мои мысли сосредоточены только на одном: на том, что чувствую, когда вижу ее рядом с ними.

— Я не хочу с ней никаких отношений, — произношу наконец. Спокойно. Ровно. Почти холодно. Ложь. Но ложь, которую я должен сказать. На несколько секунд замолкаю, собирая фразы, склеивая их так, чтобы они звучали максимально убедительно, чтобы никто не почувствовал дрожи, отравляющей каждое слово.— Просто... — я сжимаю ладони, чтобы убрать дрожь из голоса. — Просто я бы не хотел видеть ее с вами.

Тишина повисает тяжелая, давящая. Только мой собственный пульс грохочет в ушах.

— Я ясно выразился? — голос становится ниже, жестче, чем я рассчитывал. Почти угрожающий.Герман округляет глаза. Дэймон прищуривается, словно оценивает меня заново.И я понимаю, что границу перешел. Но отступать уже поздно.

Дэймон прикусил губу, не от смущения, а в своей фирменной манере, когда он собирается что-то высечь словом, как хлыстом. Его взгляд уперся в мое лицо, пронизывая насквозь, изучая каждую мышцу, каждый микрожест. Он молчал не меньше пары минут, и это молчание было пыткой. Казалось, он перебирает в голове всевозможные варианты, как поступить, как выгнуть ситуацию так, чтобы именно он оказался победителем. Он смотрел так пристально, что воздух между нами натянулся, как струна, готовая в любой момент лопнуть. Я будто ощущал его мысли — стремительные, острые, уверенные. Дэймон всегда знает, чего хочет. И всегда берет это. Наконец он выдохнул, чуть наклонив голову, и в этот момент я понял: сейчас будет сказано что-то, что мне не понравится. Или даже сломает. И он действительно нанес удар — точный, холодный, словно молоток ударил по черепу.

— Ну раз ты не хочешь с ней отношений... — начал он медленно, растягивая слова, будто смакуя их. — Значит, тебе придется подвинуться и забыть красотку. — Мое сердце дернулось. В груди что‑то глухо хрустнуло — не кость, не плоть, а что-то глубже. Но он даже не дал мне времени вдохнуть.— Потому что она понравилась и мне, — продолжил он уже веселее, с этой своей легкой, самоуверенной ноткой, от которой у девчонок подкашиваются колени. — И, знаешь... — он усмехнулся, как будто решил объявить что-то торжественное, — я как раз хочу остепениться.

Остепениться. От него это прозвучало как издевка.Как оскорбление. Как вызов. Но самое ужасное — я увидел в его глазах искру настоящего интереса. Не игры. Не поверхностного влечения. Чего-то большего. И это заставило внутри все перехлестнуться. Кровь стукнула в виски. Зрение сузилось до точки, до его самодовольного лица. Я даже не сразу понял, что сжимаю кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони.Какое остепениться? С какой стати он, именно он — посмел положить глаз на нее? На чертову блондинку? Холодная ярость поднялась от живота к груди, и я понял — сейчас сорвусь.

У меня буквально ком застрял в горле. Каждое глотание давалось с трудом, словно в груди сидел камень, который не желал спускаться вниз. Дышать стало больно, легкие словно сжали руками, и каждый вдох резал изнутри.Это было слишком. Я чувствовал, как внутри все взрывается, будто в груди сидит вулкан, который вот-вот выплюнет лаву. Чертов ублюдок...Какого, к черту, вообще происходит? Я видел ее первым. Именно я. Именно я заметил ее первым — улыбку, взгляд, свет в глазах, который сейчас светился для Дэймона. И это ощущение — несправедливости, потери контроля, предательства собственной судьбы, жгло сильнее любого огня.Все внутри кричало: «Это неправильно! Это не твое! Это мое!» Но... я не мог ничего сделать.И это было самое ужасное. Каждая клетка тела горела желанием сорваться, сделать что-то немедленно, вернуть себе то, что, как мне казалось, уже украли. Но разум цеплялся за правила, за «не делай глупостей», за то, что «она сама решает, с кем быть». И все же внутри все бурлило, ломало, рвалось наружу. Я первый ее заметил. И этот факт жег сильнее всего остального.