XXVI. ПЯТЫЙ ДЕНЬ ЗАКЛЮЧЕНИЯ

Между тем миледи наполовину уже торжествовала победу, и достигнутыйуспех удваивал ее силы. Нетрудно было одерживать победы, как она делала это до сих пор, надлюдьми, которые легко поддавались обольщению и которых галантное придворноевоспитание быстро увлекало в ее сети; миледи была настолько красива, что напути к покорению мужчин не встречала сопротивления со стороны плоти, инастолько ловка, что без труда преодолевала препятствия, чинимые духом. Но на этот раз ей пришлось вступить в борьбу с натурой дикой,замкнутой, нечувствительной благодаря привычке к самоистязанию. Религия исуровая религиозная дисциплина сделали Фельтона человеком, недоступнымобычным обольщениям. В этом восторженном уме роились такие обширные планы,такие мятежные замыслы, что в нем не оставалось места для случайной любви,порождаемой чувственным влечением, той любви, которая вскармливаетсяпраздностью и растет под влиянием нравственной испорченности. Миледи пробилабрешь: своем притворной добродетелью поколебала мнение о себе человека,сильно предубежденного против нее, а своей красотой покорила сердце ичувства человека целомудренного и чистого душой. Наконец-то в этом опыте надсамым строптивым существом, какое только могли предоставить ей для изученияприрода и религия, она развернула во всю ширь свои силы и способности, ейсамой дотоле неведомые. Но тем не менее много раз в продолжение этого вечера она отчаивалась всвоей судьбе и в себе самой; она, правда, не призывала бога, но зато верилав помощь духа зла, в эту могущественную силу, которая правит человеческойжизнью в мельчайших ее проявлениях и которой, как повествует арабскаясказка, достаточно одного гранатового зернышка, чтобы возродить целыйпогибший мир. Миледи хорошо подготовилась к предстоящему приходу Фельтона и тщательнообдумала свое поведение при этом свидании. Она знала, что ей остается толькодва дня и что как только приказ будет подписан Бекингэмом (а Бекингэм незадумается подписать его еще и потому, что в приказе проставлено вымышленноеимя и, следовательно, он не будет знать, о какой женщине идет речь), кактолько, повторяем, приказ этот будет подписан, барон немедленно отправит ее.Она знала также, что женщины, присужденные к ссылке, обладают гораздо менеемогущественными средствами обольщения, чем женщины, слывущие добродетельнымиво мнении света, те, чья красота усиливается блеском высшего общества,восхваляется голосом моды и золотится волшебными лучами аристократическогопроисхождения. Осуждение на унизительное, позорное наказание не лишаетженщину красоты, но оно служит непреодолимым препятствием к достижениюмогущества вновь. Как все по-настоящему одаренные люди, миледи отличнопонимала, какая среда больше всего подходит к ее натуре, к ее природнымданным. Бедность отталкивала ее, унижение отнимало у нее две трети величия.Миледи была королевой лишь между королевами; для того чтобы властвовать, ейнужно было сознание удовлетворенной гордости. Повелевать низшими существамибыло для нее скорее унижением, чем удовольствием. Разумеется, она вернулась бы из своего изгнания, в этом она несомневалась ни одной минуты, но сколько времени могло продолжаться этоизгнание? Для такой деятельной и властолюбивой натуры, как миледи, дни,когда человек не возвышается, казались злосчастными днями; какое же словоможно подыскать, чтобы назвать дни, когда человек катится вниз! Потерятьгод, два года, три рода - значит, потерять вечность; вернуться, когдад'Артаньян, вместе со своими друзьями, торжествующий и счастливый, ужеполучит от королевы заслуженную награду, - все это были такие мучительныемысли, которых не могла перенести женщина, подобная миледи. Впрочем,бушевавшая в ней буря удваивала ее силы, и она была бы в состоянии сокрушитьстены своей темницы, если бы хоть на мгновение физические ее возможностимогли сравняться с умственными. Помимо всего этого, ее мучила мысль о кардинале. Что должен был думать,чем мог себе объяснить ее молчание недоверчивый, беспокойный, подозрительныйкардинал - кардинал, который был не только единственной ее опорой,единственной поддержкой и единственным покровителем в настоящем, но еще иглавным орудием ее счастья и мщения в будущем? Она знала его, знала, что,вернувшись из безуспешного путешествия, она напрасно стала бы оправдыватьсязаключением в тюрьме, напрасно стала бы расписывать перенесенные еюстрадания: кардинал сказал бы ей в ответ с насмешливым спокойствиемскептика, сильного как своей властью, так и своим умом: "Не надо былопопадаться! " В такие минуты миледи призывала всю свою энергию и мысленно твердилаимя Фельтона, этот единственный проблеск света, проникавший к ней на днотого ада, в котором она очутилась; и, словно змея, которая, желая испытатьсвою силу, свивается в кольца и вновь развивает их, она заранее опутывалаФельтона множеством извивов своего изобретательного воображения. Между тем время шло, часы один за другим, казалось, будили мимоходомколокол, и каждый удар медного языка отзывался в сердце пленницы. В девятьчасов пришел, по своему обыкновению, лорд Винтер, осмотрел окно и прутьярешетки, исследовал пол, стены, камин и двери, и в продолжение этого долгогои тщательного осмотра ни он, ни миледи не произнесли ни слова. Без сомнения, оба понимали, что положение стало слишком серьезным,чтобы терять время на бесполезные слова и бесплодный гнев. - Нет-нет, - сказал барон, уходя от миледи, - этой ночью вам еще неудастся убежать! В десять часов Фельтон пришел поставить часового, и миледи узнала егопоходку. Она угадывала ее теперь, как любовница угадывает походку своеговозлюбленного, а между тем миледи ненавидела и презирала этогобесхарактерного фанатика. Условленный час еще не наступил, и Фельтон не вошел. Два часа спустя, когда пробило полночь, сменили часового. На этот раз время наступило, и миледи стала с нетерпением ждать. Новый часовой начал прохаживаться по коридору. Через десять минут пришел Фельтон. Миледи насторожилась. - Слушай, - сказал молодой человек часовому, - ни под каким предлогомне отходи от этой двери. Тебе ведь известно, что в прошлую ночь милорднаказал одного солдата за то, что тот на минуту оставил свой пост, а междутем я сам караулил за него во время его недолгого отсутствия. - Да, это мне известно, - ответил солдат. - Приказываю тебе надзирать самым тщательным образом. Я же, - прибавилФельтон, - войду и еще раз осмотрю комнату этой женщины: у нее, боюсь, естьзлое намерение покончить с собой, и мне приказано следить за ней. - Отлично, - прошептала миледи, - вот строгий пуританин начинает ужелгать. Солдат только усмехнулся: - Черт возьми, господин лейтенант, вы не можете пожаловаться на такоепоручение, особенно если милорд уполномочил вас заглянуть к ней в постель. Фельтон покраснел; при всяких других обстоятельствах он сделал бысолдату строгое внушение за то, что тот позволил себе подобную шутку, носовесть говорила в нем слишком громко, чтобы уста осмелились что-нибудьпроизнести. - Если я позову, - сказал он, - войди. Точно так же, если кто-нибудьпридет, позови меня. - Слушаюсь, господин лейтенант, - ответил солдат. Фельтон вошел к миледи. Миледи встала. - Это вы? - промолвила она. - Я вам обещал прийти и пришел. - Вы мне обещали еще и другое. - Что же? Боже мой! - проговорил молодой человек, и, несмотря на всеумение владеть собой, у него задрожали колени и на лбу выступил пот. - Вы обещали принести нож и оставить его мне после нашего разговора. - Не говорите об этом, сударыня! Нет такого положения, как бы ужаснооно ни было, которое давало бы право божьему созданию лишать себя жизни. Яподумал и пришел к заключению, что ни в коем случае не должен принимать насвою душу такой грех. - Ах, вы подумали! - сказала пленница, с презрительной улыбкой садясь вкресло. - И я тоже подумала и тоже пришла к заключению. - К какому? - Что мне нечего сказать человеку, который не держит слова. - О, боже мой! - прошептал Фельтон. - Вы можете удалиться, я ничего не скажу. - Вот нож! - проговорил Фельтон, вынимая из кармана оружие, которое,согласно своему обещанию, он принес, но не решался передать пленнице. - Дайте мне взглянуть на него. - Зачем? - Клянусь честью, я его отдам сейчас же! Вы положите его на этот стол истанете между ним и мною. Фельтон подал оружие миледи; она внимательно осмотрела лезвие ипопробовала острие на кончике пальца. - Хорошо, - сказала она, возвращая нож молодому офицеру, - этот изотменной твердой стали... Вы верный друг, Фельтон. Фельтон взял нож и, как было уловлено, положил его на стол. Миледи проследила за Фельтоном взглядом и удовлетворенно кивнулаголовой. - Теперь, - сказала она, - выслушайте меня. Это приглашение было излишне: молодой офицер стоял перед ней и жаднождал ее слов. - Фельтон... - начала миледи торжественно и меланхолично. - Фельтон,представьте себе, что ваша сестра, дочь вашего отца, сказала вам: когда ябыла еще молода и, к несчастью, слишком красива, меня завлекли в западню, ноя устояла... Против меня умножили козни и насилия - я устояла. Сталиглумиться над верой, которую я исповедую, над богом, которому я поклоняюсь,- потому что я призывала на помощь бога и эту мою веру, - но и тут яустояла. Тогда стали осыпать меня оскорблениями и, так как не могли погубитьмою душу, захотели навсегда осквернить мое тело. Наконец... Миледи остановилась, и горькая улыбка мелькнула на ее губах. - Наконец, - повторил за ней Фельтон, - что же сделали наконец? - Наконец, однажды вечером, решили сломить мое упорство, победитькоторое все не удавалось... Итак, однажды вечером мне в воду примешалисильное усыпляющее средство. Едва окончила я свой ужин, как почувствовала,что мало-помалу впадаю в какое-то странное оцепенение. Хотя я ничего неподозревала, смутный страх овладел мною, и я старалась побороть сон. Явстала, хотела кинуться к окну, позвать на помощь, но ноги отказались мнеповиноваться. Мне показалось, что потолок опускается на мою голову и давитменя своей тяжестью. Я протянула руки, пыталась заговорить, но произносилачто-то нечленораздельное. Непреодолимое оцепенение овладевало мною, яухватилась за кресло, чувствуя, что сейчас упаду, но вскоре эта опора сталанедостаточной для моих обессилевших рук - я упала на одно колено, потом наоба. Хотела молиться - язык онемел. Господь, без сомнения, не видел в неслышал меня, и я свалилась на пол, одолеваемая сном, похожим на смерть. Обо всем, что произошло во время этого сна, и о том, сколько времени онпродолжался, я не сохранила никакого воспоминания. Помню только, что япроснулась, лежа в постели в какой-то круглой комнате, роскошно убранной, вкоторую свет проникал через отверстие в потолке. К тому же в ней, казалось,не было ни одной двери. Можно было подумать, что это великолепная темница. Я долго не в состоянии была понять, где я нахожусь, не могла отдатьсебе отчет в тех подробностях, о которых только что рассказала вам: мой ум,казалось, безуспешно силился стряхнуть с себя тяжелый мрак этого сна,который я не могла превозмочь. У меня было смутное ощущение езды в карете икакого-то страшного сновидения, отнявшего у меня все силы, но все этопредставлялось мне так сбивчиво, так неясно, как будто все эти событияпроисходили не со мной, а с кем-то другим и все-таки, в силу причудливогораздвоения моего существа, вплетались в мою жизнь. Некоторое время состояние, в котором я находилась, казалось мненастолько странным, что я вообразила, будто вижу все это во сне... Я встала,шатаясь. Моя одежда лежала на стуле возле меня, но я не помнила, какразделась, как легла. Тогда мало-помалу действительность началапредставляться мне со всеми ее ужасами, и я поняла, что нахожусь не у себядома. Насколько я могла судить по лучам солнца, проникавшим в комнату, ужеблизился закат, а уснула я накануне вечером - значит, мой сон продолжалсяоколо суток! Что произошло во время этого долгого сна? Я оделась так быстро, как только позволили мне мои силы. Все моидвижения, медлительные и вялые, свидетельствовали о том, что действиеусыпляющего средства все еще сказывалось. Эта комната, судя по ее убранству,предназначалась для приема женщины, и самая законченная кокетка, окинувкомнату взглядом, убедилась бы, что все ее желания предупреждены. Без сомнения, я была не первой пленницей, очутившейся взаперти в этойроскошной тюрьме, но вы понимаете, Фельтон, что чем больше мне бросалось вглаза все великолепие моей темницы, тем больше мной овладевал страх. Да, этобыла настоящая темница, ибо я тщетно пыталась выйти из нее. Я исследовалавсе стены, стараясь найти дверь, но при постукивании все они издавали глухойзвук. Я, быть может, раз двадцать обошла вокруг комнаты, ища какого-нибудьвыхода, - никакого выхода не оказалось. Подавленная ужасом и усталостью, яупала в кресло. Между тем быстро наступила ночь, а с ней усилился и мой ужас. Я незнала, оставаться ли мне там, где я сидела: мне чудилось, что со всех сторонменя подстерегает неведомая опасность и стоит мне сделать только шаг, как яподвергнусь ей. Хотя я еще ничего не ела со вчерашнего дня, страх заглушалво мне чувство голода. Ни малейшего звука извне, по которому я могла бы определить время, недоносилось до меня. Я предполагала только, что должно быть часов семь иливосемь вечера: это было в октябре, и уже совсем стемнело. Вдруг заскрипела дверь, и я невольно вздрогнула. Над застекленнымотверстием потолка показалась зажженная лампа в виде огненного шара. Онаярко осветила комнату. И я с ужасом увидела, что в нескольких шагах от менястоит человек. Стол с двумя приборами, накрытый к ужину, появился, точно поволшебству, на середине комнаты. Это был тот самый человек, который преследовал меня уже целый год,который поклялся обесчестить меня и при первых словах которого я поняла, чтов прошлую ночь он исполнил свое намерение... - Негодяй! - прошептал Фельтон. - О да, негодяй! - вскричала миледи, видя, с каким участием, весьпревратившись в слух, внимает молодой офицер этому страшному рассказу. - Да,негодяй! Он думал, что достаточно ему было одержать надо мной победу вовремя сна, чтобы все было решено. Он пришел в надежде, что я соглашусьпризнать мой позор, раз позор этот свершился. Он решил предложить мне своебогатство взамен моей любви. Я излила на этого человека все презрение, все негодование, какое можетвместить сердце женщины. Вероятно, он привык к подобным упрекам: он выслушалменя спокойно, скрестив руки и улыбаясь; затем, думая, что я кончила, сталподходить ко мне. Я кинулась к столу, схватила нож и приставила его к своейгруди. "Еще один шаг, - сказала я, - и вам придется укорять себя не только вмоем бесчестье, но и в моей смерти! " Мой взгляд, мой голос и весь мой облик, вероятно, были исполнены тойнеподдельной искренности, которая является убедительной для самыхиспорченных людей, потому что он остановился. "В вашей смерти? - переспросил он. - О нет! Вы слишком очаровательнаялюбовница, чтобы я согласился потерять вас таким образом, вкусив счастьеобладать вами только один раз. Прощайте, моя красавица! Я подожду и навещувас, когда вы будете в лучшем расположении духа". Сказав это, он свистнул. Пламенеющий шар, освещавший комнату, поднялсяеще выше над потолком и исчез. Я опять оказалась в темноте. Мгновение спустяповторился тот же скрип открываемой и снова закрываемой двери, пылающий шарвновь спустился, и я опять очутилась в одиночестве. Эта минута была ужасна. Если у меня и осталось еще некоторое сомнениеотносительно моего несчастья, то теперь это сомнение исчезло, и я позналаужасную действительность: я была в руках человека, которого не тольконенавидела, но и презирала, в руках человека, способного на все и ужероковым образом доказавшего мне, что он может сделать... - Но кто был этот человек? - спросил Фельтон. - Я провела ночь, сидя на стуле, вздрагивая при малейшем шуме, потомучто около полуночи лампа погасла и я вновь оказалась в темноте. Но ночьпрошла без какихлибо новых поползновений со стороны моего преследователя.Наступил день, стол исчез, и только нож все еще был зажат в моей руке. Этот нож был моей единственной надеждой. Я изнемогала от усталости, глаза мои горели от бессонницы, я нерешалась заснуть ни на минуту. Дневной свет успокоил меня, я бросилась накровать, не расставаясь со спасительным ножом, который я спрятала подподушку. Когда я проснулась, снова стоял уже накрытый стол. На этот раз, несмотря на весь мой страх, на всю мою тоску, япочувствовала отчаянный голод: уже двое суток я не принимала никакой пищи. Япоела немного хлеба и фруктов. Затем, вспомнив об усыпляющем средстве,подмешанном в воду, которую я выпила, я не прикоснулась к той, что была настоле, и наполнила свой стакан водой из мраморного фонтана, устроенного встене над умывальником. Несмотря на эту предосторожность, я все же вначале страшнобеспокоилась, но на этот раз мои опасения были неосновательны: день прошел,и я не ощутила ничего похожего на то, чего боялась. Чтобы моя недоверчивостьосталась незамеченной, воду из графина я предусмотрительно наполовинувылила. Наступил вечер, а с ним наступила и темнота. Однако мои глаза сталипривыкать к ней; я видела во мраке, как стол ушел вниз и через четверть часаподнялся с поданным мне ужином, а минуту спустя появилась та же лампа иосветила комнату. Я решила ничего не есть, кроме того, к чему нельзя примешатьусыпляющего снадобья. Два яйца и немного фруктов составили весь мой ужин.Затем я налила стакан воды из моего благодетельного фонтана и напилась. При первых же глотках мне показалось, что вода не такая на вкус, какбыла утром. Во мне тотчас зашевелилось подозрение, и я не стала пить дальше,но я уже отпила примерно с полстакана. Я с отвращением выплеснула остаток воды и, покрываясь холодным потом,стала ожидать последствий. Без сомнения, какой-то невидимый свидетель заметит, как я брала воду изфонтана, и воспользовался моим простодушием, чтобы верное добиться моейгибели, которая была так хладнокровно предрешена и которой добивались стакой жестокостью. Не прошло и получаса, как появились те же признаки, что и в первый раз.Но так как на этот раз я выпила всего полстакана, то я дольше боролась и незаснула, а впала в какое-то сонливое состояние, которое не лишило меняпонимания всего происходящего вокруг, но отняло всякую способностьзащищаться или бежать. Я пыталась доползти до кровати, чтобы извлечь из-под подушкиединственное оставшееся у меня средство защиты - мой спасительный нож, но немогла добраться до изголовья и упала на колени, судорожно ухватившись заножку кровати. Тогда я поняла, что погибла... Фельтон побледнел, и судорожная дрожь пробежала но всему его телу. - И всего ужаснее было то, - продолжала миледи изменившимся голосом,словно все еще испытывая отчаянную тревогу, овладевшую ею в ту ужаснуюминуту, - что на этот раз я ясно сознавала грозившую мне опасность: душамоя, утверждаю, бодрствовала в уснувшем теле, и потому я все видела ислышала. Правда, все происходило точно во сне, но это было тем ужаснее. Я видела, как поднималась вверх лампа, как я постепенно погружалась втемноту. Затем я услышала скрип двери, хорошо знакомый мне, хотя дверьоткрывалась всего два раза. Я инстинктивно почувствовала, что ко мне кто-то приближается, -говорят, что несчастный человек, заблудившийся в пустынных степях Америки,чувствует таким образом приближение змеи. Я пыталась превозмочь свою немоту и закричать. Благодаря невероятномуусилию воли я даже встала, но для того только, чтобы тотчас снова упасть...упасть в объятия моего преследователя... - Скажите же мне, кто был этот человек? - вскричал молодой офицер.Миледи с первого взгляда увидела, сколько страдании она причиняет Фельтонутем, что останавливается на всех подробностях своего рассказа, но не хотелаизбавить его ни от единой пытки: чем глубже она уязвит его сердце, тембольше будет уверенности, что он отомстит за нес. Поэтому она продолжала,точно не расслышав его восклицания или рассудив, что еще не пришло времяответить на него: - Только на этот раз негодяй имел дело не с безвольным и бесчувственнымподобием трупа. Я вам уже говорила: не будучи в состоянии окончательноовладеть своими телесными и душевными способностями, я все же сохраняласознание грозившей мне опасности. Я боролась изо всех сил и, по-видимому,упорно сопротивлялась, так как слышала, как он воскликнул: "Эти негодные пуританки! Я знал, что они доводят до изнеможения своихпалачей, но не думал, что они так сильно противятся своим любовникам". Увы, это отчаянное сопротивление не могло быть длительным. Япочувствовала, что силы мои слабеют, и на этот раз негодяй воспользовался немоим сном, а моим обмороком... Фельтон слушал, не произнося ни слова и лишь издавая глухие стоны;только холодный пот струился по его мраморному лбу и рука была судорожноприжата к груди. - Моим первым движением, когда я пришла в чувство, было нащупать подподушкой нож, до которого перед тем я не могла добраться: если он непослужил мне защитой, то, по крайней мере, мог послужить моему искуплению. Но, когда я взяла этот нож, Фельтон, ужасная мысль пришла мне в голову.Я поклялась все сказать вам и скажу все. Я обещала открыть вам правду иоткрою ее, пусть даже я погублю себя этим! - Вам пришла мысль отомстить за себя этому человеку? - вскричалФельтон. - Увы, да! - ответила миледи. - Я знаю, такая мысль не подобаетхристианке. Без сомнения, ее внушил мне этот извечный враг души нашей, этотлев, непрестанно рыкающий вокруг нас. Словом, признаюсь вам, Фельтон, -продолжала миледи тоном женщины, обвиняющей себя в преступлении, - эта мысльпришла мне и уже не оставляла меня больше. За эту греховную мысль я и несусейчас наказание. - Продолжайте, продолжайте! - просил Фельтон. - Мне не терпится узнать,как вы за себя отомстили. - Я решила отомстить как можно скорее; я была уверена, что он придет вследующую ночь. Днем мне нечего было опасаться. Поэтому, когда настал час завтрака, я не задумываясь ела и пила: ярешила за ужином сделать вид, что ем, но ни к чему не притрагиваться, и мненужно было утром подкрепиться, чтобы не чувствовать голода вечером. Я только припрятала стакан воды от завтрака, потому что, когда мнепришлось пробыть двое суток без пищи и питья, я больше всего страдала отжажды. Все, что я передумала в течение дня, еще больше укрепило меня впринятом решении. Не сомневаясь в том, что за мной наблюдают, я старалась,чтобы выражение моего лица не выдало моей затаенной мысли, и даже несколькораз поймала себя на том, что улыбаюсь. Фельтон, я не решаюсь признаться вам,какой мысли я улыбалась, - вы почувствовали бы ко мне отвращение. - Продолжайте, продолжайте! - умолял Фельтон. - Вы видите, я слушаю ихочу поскорее узнать, чем все это кончилось. - Наступил вечер, все шло по заведенному порядку. По обыкновению, мне втемноте подали ужин, затем зажглась лампа, и я села за стол. Я поела фруктов, сделала вид, что наливаю себе воды из графина, новыпила только ту, что оставила от завтрака. Подмена эта была, впрочем,сделана так искусно, что мои шпионы, если они у меня были, не могли быничего заподозрить. После ужина я притворилась, что на меня нашло такое же оцепенение, какнакануне, но на этот раз, сделав вид, что я изнемогаю от усталости или ужеосвоилась с опасностью, я добралась до кровати, сбросила платье и легла. Я нащупала под подушкой нож и, притворившись спящей, судорожно впиласьпальцами в его рукоятку. Два часа прошло, не принеся с собой ничего нового, и - боже мой, я низа что бы не поверила этому еще накануне! - я почти боялась, что он непридет. Вдруг я увидела, что лампа медленно поднялась и исчезла высоко надпотолком. Темнота наполнила комнату, но ценой некоторого усилия мне удалосьпроникнуть взором в эту темноту. Прошло минут десять. До меня не доносилось ни малейшего шума, я слышалатолько биение собственного сердца. Я молила бога, чтобы тот человек пришел. Наконец раздался столь знакомый мне звук открывшейся и сновазакрывшейся двери, и послышались чьи-то шаги, под которыми поскрипывал пол,хотя он был устлан толстым ковром. Я различила в темноте какую-то тень,приближавшуюся к моей постели... - Скорее, скорее! - торопил Фельтон. - Разве вы не видите, что каждоеваше слово жжет меня, как расплавленный свинец? - Тогда, - продолжала миледи, - я собрала все силы, я говорила себе,что пробил час мщения или, вернее, правосудия, я смотрела на себя как нановую Юдифь. Я набралась решимости, крепко сжала в руке нож и, когда онподошел ко мне и протянул руки, отыскивая во мраке свою жертву, тогда скриком горести и отчаяния я нанесла ему удар в грудь. Негодяй, он все предвидел: грудь его была защищена кольчугой, и ножпритупился о нее. "Ах, так! - вскричал он, схватив мою руку и вырывая у меня нож, которыйсослужил мне такую плохую службу. - Вы покушаетесь на мою жизнь, прекраснаяпуританка? Да это больше, чем ненависть, это прямая неблагодарность! Ну, ну,успокойтесь, мое прелестное дитя... Я думал, что вы уже смягчились. Я не изтех тиранов, которые удерживают женщину силой. Вы меня не любите, в чем ясомневался по свойственной мне самонадеянности. Теперь я в этом убедился, изавтра вы будете на свободе". Я ждала только одного - чтобы он убил меня. "Берегитесь, - сказала я ему, - моя свобода грозит вам бесчестьем!" "Объяснитесь, моя прелестная сивилла ()". "Хорошо. Как только я выйду отсюда, я все расскажу - расскажу онасилии, которое вы надо мной учинили, расскажу, как вы держали меня вплену. Я во всеуслышание объявлю об этом дворце, в котором творятсягнусности. Вы высоко поставлены, милорд, но трепещите: над вами есть король,а над королем - бог!" Как ни хорошо владел собой мой преследователь, он не смог сдержатьгневное движение. Я не пыталась разглядеть выражение его лица, нопочувствовала, как задрожала его рука, на которой лежала моя. "В таком случае - вы не выйдете отсюда!" "Отлично! Место моей пытки будет и моей могилой. Прекрасно! Я умруздесь, и тогда вы увидите, что призрак-обвинитель страшнее угроз живогочеловека". "Вам не оставят никакого оружия". "У меня есть одно, которое отчаяние предоставило каждому существу,достаточно мужественному, чтобы к нему прибегнуть: я уморю себя голодом". "Послушайте, не лучше ли мир, чем подобная война? - предложил негодяй.- Я немедленно возвращаю вам свободу, объявляю вас воплощенной добродетельюи провозглашаю вас Лукрецией Англии ()". "А я объявлю, что вы ее Секст, я разоблачу вас перед людьми, как ужеразоблачила перед богом, и, если нужно будет скрепить, как Лукреции, моеобвинение кровью, я сделаю это!" "Ах, вот что! - насмешливо произнес мой враг. - Тогда другое дело.Честное слово, в конце концов вам здесь хорошо живется, вы не чувствуете нив чем недостатка, и если вы уморите себя голодом, то будете сами виноваты". С этими словами он удалился. Я слышала, как открылась и опять закрыласьдверь, и я осталась, подавленная не столько горем, сколько - признаюсь вэтом - стыдом, что так и не отомстила за себя. Он сдержал слово. Прошел день, прошла еще ночь, и я его не видела. Но ия держала свое слово и ничего не пила и не ела. Я решила, как я объявилаему, убить себя голодом. Я провела весь день и всю ночь в молитве: я надеялась, что бог проститмне самоубийство. На следующую ночь дверь отворилась. Я лежала на полу - силы оставилименя... Услышав скрип двери, я приподнялась, опираясь на руку. "Ну как, смягчились ли мы немного? - спросил голос, так грозноотдавшийся у меня в ушах, что я не могла не узнать его. - Согласны ли мыкупить свободу ценой одного лишь обещания молчать? Послушайте, я человекдобрый, - прибавил он, - и хотя я не люблю пуритан, но отдаю имсправедливость, и пуританкам тоже, когда они хорошенькие. Ну, поклянитесь-камне на распятии, больше я от вас ничего не требую". "Поклясться вам на распятии? - вскричала я, вставая: при звуках этогоненавистного голоса ко мне вернулись все мои силы. - На распятии! Клянусь,что никакое обещание, никакая угроза, никакая пытка не закроют мне рта!..Поклясться на распятии!.. Клянусь, я буду всюду изобличать вас как убийцу,как похитителя чести, как подлеца!.. На распятии!.. Клянусь, если мнекогда-либо удастся выйти отсюда, я буду молить весь род человеческийотомстить вам!.." "Берегитесь! - сказал он таким угрожающим голосом, какого я еще у негоне слышала. - У меня есть вернейшее средство, к которому я прибегну только вкрайнем случае, закрыть вам рот или, по крайней мере, не допустить того,чтобы люди поверили хоть одному вашему слову". Я собрала остаток сил и расхохоталась в ответ на его угрозу. Он понял, что впредь между нами вечная война не на жизнь, а на смерть. "Послушайте, я даю вам на размышление еще остаток этой ночи изавтрашний день, - предложил он. - Если вы обещаете молчать, вас ждетбогатство, уважение и даже почести; если вы будете угрожать мне, я предамвас позору". "Вы! - вскричала я. - Вы!" "Вечному, неизгладимому позору!" "Вы!.." - повторяла я. О, уверяю вас, Фельтон, я считала его сумасшедшим! "Да, я!" - отвечал он. "Ах, оставьте меня! - сказала я ему. - Уйдите прочь, если вы не хотите,чтобы я на ваших глазах разбила себе голову о стену!" "Хорошо, - сказал он, - как вам будет угодно. До завтрашнего вечера". "До завтрашнего вечера!" - ответила я, падая на пол и кусая ковер отярости... Фельтон опирался о кресло, и миледи с демонической радостью видела, чтоу него, возможно, не хватит сил выслушать ее рассказ до конца.