ГЛАВА 9. МОЯ ДЕВОЧКА.

«Ночь мрачная усиливает слухИ делает чувствительнее звуки.» Я делаю глубокий вдох, тело словно свинцовая гиря распласталось на мягкой свежей газонной траве. Ядерное солнце светит прямо в глаза, ослепляя до слёз. Я смог. Перевожу взгляд на зареванную Ханну, которая трясет меня и шепчет, отведя свои бесконечно великолепные глаза к небу—Только не сейчас, молю...Еще слишком рано...—Малышка, я здесь. Всё хорошо. Она переводит красные от слез глаза на меня и тут же выдыхает. Взгляд моих любимейших глаз моментально светлеет, на мягких персиковых щеках проявляются крохотные, но такие сладкие ямочки, и мне самому, еще несколько секунд назад, находящемуся между двух миров, кажется становится легче. Мне однозначно лучше. Я могу дышать, я дома. Заботливые теплые руки Ханны нежно ласкают мои волосы, а животик, к которому вплотную лежит моя голова у неё на коленях, шевелится.—Кто-то соскучился по папе! Я делаю робкую попытку привстать на локтях, чтобы приобнять Ханну и поцеловать, но она настойчиво кладет меня обратно к себе на колени, прижимая мои плечи хрупкой рукой.—Полежи еще, ты только что был без чувств. Дай себе время, Роб, прошу! Я усмехаюсь ее заботе. Прижимаю теплые пальчики к своему рту и нежно провожу по ним своими сухими губами. Голос после пережитого недавно, еще подводит, предательски хрипя и проседая.—Ханна, это не в первый же раз. Я привык, плюс ты сама отговариваешь меня от похода к врачу, так что, это я тебя прошу, дай мне встать и обнять тебя. Это мой косяк, я сам испугался непонятно чего...—Роб, ладно. Я правда не хотела тебя напугать тем, что вышла во двор, подготовить сюрприз. Пусть моя жена пару минут назад и находилась на грани истерики, погруженная в переживания о сохранности моей жизни, но сейчас она уже может обиженно поджимать губки и дуть щеки, как пятилетняя девочка, оттого что я посмел ослушаться её высочество.—Милая, я испугался не того, что ты вышла во двор, Я потихоньку привстал на локтях, ощущая, что хватка Ханны ослабла, посмотрел в её глаза, в которых уже и следа не осталось от испуга. Мне это в ней очень нравится, не раздувает из мухи слона, понимая, что я способен совладать со своим недомоганием самостоятельно.—Мне показалось, что на тебя упал этот огромный черный шар! В тени дерева и если смотреть из окна кухни, кажется, что на тебя начала обрушиваться черепица. Ханна усмехнулась, доставая из кармана свободного сарафана в бело-розовую клетку, влажную салфетку и вытирая остатки моей засохшей крови под носом.—Шарика? А я так долго мечтала, что мы вместе узнаем пол нашего малыша. Планировала, что ты проснешься, выйдешь в сад и мы пробьем его, а разноцветные конфетти внутри скажут нам, кого же мы все-таки ждем. Я поспешно отодвинул её руку с порозовевшей салфеткой подальше от своего лица и сел увереннее, поджимая под себя, еще дрожащие от недавнего стресса ноги. Почему-то я считал нужным и важным не делиться с Ханной тем, что пережил, находясь в отключке. Моё сознание подсказывало, что если я открою рот на эту тему, то совершу огромную ошибку. Я объяснял себе это так, оправдывал себя фактом того, что попросту могу её испугать. Я старался оберегать её по всем канонам заботливого мужа и будущего отца. Она так хотела этого ребенка, что у меня просто совести не хватило бы хоть по какой, даже по самой важной причине, заставить её переживать. Пожалуй, если бы я умирал, или ощущал, что конкретно схожу с ума, я дождался бы, когда малыш или малышка появится на свет и тогда бы уже, возможно, рассказал ей все.—Ого! Врач все-таки узнал пол? Этот кроха наконец-то дал доктору себя рассмотреть? Я приложил ладонь к большому упругому животику Ханны и тут же получил пинок пяткой, прямо в руку. Ханна засмеялась и поцеловала нежно меня в лоб. Так нежно и осторожно, что я зажмурил глаза от счастья. Мне плевать, что было минуту назад, если я снова здесь. Яркое жизнерадостное солнце просвечивает сквозь мои прикрытые веки. Легкий теплый ветерок несет аромат полевых цветов и свежескошенной травы, легко касаясь волосами Ханны моего лица. Сама Ханна тоже пахнет иначе. Её аромат дикой вишни стал мягче, словно к этому буйству её запаха примешались легкие нотки молока. Она пахнет нашим ребенком. Я вдохнул полной грудью, насладившись тем, что могу дышать, а не хрипеть и прочистил горло. В этот момент взгляд Ханны снова помутнел, словно её накрыла огромная печаль.—Милая, что такое? Все в порядке?—Да, со мной все хорошо, с малышом тоже. Ханна встала с травы и легким движением отряхнула слегка примявшийся хлопковый сарафан, едва прикрывающий ей колени. На юбке немного отпечаталась трава и моя женщина, вновь забив на такую мелочь, просто махнула рукой и протянула её мне, помогая встать.Слегка неуклюжая, с этим круглым животом и милой походкой, она выглядела такой восхитительной, что моя суровая душа замирала от счастья. Меня не покидала мысль о том, что эта женщина носит под сердцем моего ребенка. Я засмотрелся на неё. Милое округлившееся лицо.А волосы подсвечены солнцем, словно ангельским ореолом. И вдруг меня снова пронзило иглой боли так, что в ушах запищали миллионы комаров одновременно. Я мгновенно обхватил свою голову руками и сжал по старой привычке, чтобы давление снаружи приступило боль внутри.—Роб, что такое? —Ай, снова начало ломить череп. Наверное остаточное. Сейчас пройдет.—Ты конкретно упал. Принести воды?—Если тебя это не напряжет, то пожалуйста. Ханна, встревоженно поглядывая на меня, пошла в сторону дома. Заскрипела деревянная лестница, ведущая к террасе. И вот я остался один на один со своей пронзающей болью. Еще сильнее сжал голову двумя руками, что было сил, так как я ощущал, как кто-то или что-то копается, растет и прорывается в моем черепе, словно это не череп вовсе, а семечко, из которого норовит вылезти не то, что свежий зеленый росток, а сразу маститое столетнее дерево. Я прислушивался к шагам на лестнице, а из глаз текли слезы. Прикосновения Ханны уже перестали меня исцелять. И это пугало. Нет, я ни в коем случае не считал, что наша любовь куда-то ушла. Ушло что-то другое. С моих глаз, с каждым днем все больше и больше спадала какая-то пелена. Будто до этого, неизвестно сколько я жил в розовых очках и чего-то не замечал, только пока, если честно, я не понимаю чего. В этом идеальном мире мне стало так пусто. Из меня выкачали вдохновение что ли или очарование. Раньше я пил и не мог насытиться. Теперь в меня не лезет. Все стало чересчур. И начал я это ощущать буквально сейчас, пробудившись от обморока в этот раз. Мир вокруг кажется каким-то ненастоящим и похожим на мыльный пузырь. Но я не хочу его терять. Я так много работал. Я так люблю Ханну, что я не хочу его покидать, но дурацкое, съедающее меня изнутри впечатление, что «пора» не покидает. Конкретно я так припечатался. Ладно, с болью прожить можно, если есть ради чего. Вряд ли я ощущаю приближение своей смерти. Просто нужно время, чтобы прийти в себя. Роб, это был просто очень глубокий обморок. Можно сказать, критический. И если это еще хоть раз повторится, я сразу пойду к врачу.—Милый, твоя вода. Я принесла сразу два стакана, чтобы ты выбрал. Холодная и потеплее с лимоном, как ты любишь. Ханна смешно вразвалочку шагала ко мне. И этому зрелищу невозможно было не умиляться.—Милая моя, ты золото! Спасибо. Я выпью оба.—Тебе лучше? Голова прошла? — Ханна озабоченно заглядывала мне в глаза, и я не имел права огорчать её жестокой правдой о том, что её прикосновения меня больше не лечат.—Конечно, когда ты рядом, все снимает как рукой. — Я старался держать свой голос ровно, чтобы он не сдал меня с потрохами и даже, на удивление самому себе смог выдавить вполне искреннюю улыбку.—Так почему еще несколько минут назад, моя любимая жена была хмурой тучкой? М? — посчитав, что самым разумным в данной ситуации будет перевести тему, я задорно схватил её за подбородок и повернул к себе. Мы по-прежнему сидели на уже конкретно примятом газоне, он чего запах свежей травы усилился в разы. Проходящие мимо пожилые и не очень соседи умилялись, слегка кивая нам. А по загорелой стройной ножке Ханны полз настойчивый нахал муравей, норовя залезть в святая святых, принадлежащее только мне, к ней под юбку. Недолго думая, я посадил его к себе на палец и перестроил его маршрут по направлению к кустам жасмина. Пусть ищет жертву в другом месте.— Дело в том, мой восхитительный и ревнивый муж.  Что я передала результат УЗИ тому, кто сделал нам этот шарик, а он улетел. А я уже до изнеможения хотела узнать кого мы все-таки ждем, понимаешь. Она, приложив руку козырьком ко лбу, посмотрела по направлению большого дуба, охранявшего наш участок от любопытных соседских взглядов. Я повторил за ней и увидел, что шарик никуда не делся. Он огромным черным облаком застрял прямо в кроне нашего столетнего соседа и тот его крепко-накрепко держал своими зелеными ветвями.—Да ничего он не улетел, ты что, не видишь? Он на дереве! Я встал, чтобы пойти и спасти пол нашего ребенка из цепких лап дуба, но Ханна цепко схватила меня за штанину и с угрозой в голосе произнесла,—Роб, не смей, ты только недавно валялся тут в отключке, а теперь решил поиграть в героя? С ума сошел? А меня уже оседлал азарт, или я его, кто теперь разберет. Я засмеялся и не нашел что е й ответить кроме как,—А я и есть герой. А герои не носят...штаны. Так как моя упертая спутница жизни все еще крепко и настойчиво удерживала мою штанину, то я легким движением руки расстегнул коричневую пуговку и прямо на глазах у проходившей мимо седой пенсионерки с пуделем, остался в одних ярко-желтых трусах. Чего я не ожидал, так это озорного и звонкого хохота Ханны, именно в тот момент, как я, представив себя суперменом, встал, уперев руки в боки и уверенным шагом заковылял к дереву. В этот момент за нашим белым резным забором, раздался глухой удар, словно кто-то уронил небольшое цинковое пустое ведро. Тут же из-за аккуратно выточенных колышек забора показалась пушистая, аки перезрелый одуванчик, седая голова соседки, которую она растирала левой рукой, отпустив поводок с пуделем. Осознав, что глупое животное убегает от неё, она, наспех улыбнувшись нам, побежала следом за ним. Пока Ханна до слез заливалась хохотом от раззявы соседки, засмотревшейся на такую невероятную в этих краях сцену, как молодой мужчина в одних трусах, да еще и солнечного вырви глазного цвета, я уже был на самой устойчивой ветке старого дерева. Ветка эта очень предательски скрипела подо мной, но я уже тянул руку к заветной веревочке у шарика и оставалась пара сантиметров, только зацепить пальцем. От напряжения я вытянулся в струнку и даже высунул язык, словно первоклассник на контрольной. Шаткой положение и отсутствие штанов меня ничуть не смущало, Ханна вскрикнула,—Если это мальчик, то Джим! Возражений я не принимаю! Она уже стояла возле дерева, прячась от палящего солнца в его тени. В позе сахарницы, уперев руки в бока.—Ес, мэм! А если девочка, то... Наверное, со стороны это выглядело как комичная сцена ситкома, но напомню, вся моя жизнь с Ханной это самый лучший и скучный ситком, но идеальный для меня. Я держал в руках веревочку, но шарик уже предательски трещал, предвещая то, что лопнет он прямо в кроне дерева.—Ирэн! — мы выкрикнули это имя настолько одновременно и синхронно, что от неожиданности я дернул рукой и шарик с резким хлопком лопнул, как мыльный пузырь, высыпав на голову Ханны миллион крошечных розовых лепестков.—Как ты узнала? — я застыл на уже вставшей хлипкой ветке с отвисшей челюстью и веревкой в руке, которая болталась на ветку на хвост несчастного ослика из сказки про Винни-Пуха.—Ураааа! —Ханна плясала в этом конфетти, разносимым ласковым ветром. Розовые бумажки были ровно того же оттенка, что и пестрые клетки на её легком сарафане, который от её счастливых прыжков, развевался словно парашют. —Роб, милый! Я знаю абсолютно все, что происходит в твоей голове! — она беззаботно хохотала, а я лишь успел подумать: «Очень надеюсь, что не все!»—Слезай давай! — Ханна подошла ко мне, с лучезарной улыбкой на лице, по щекам уже текли капли пота. Пока мы разыгрывали сценку с шариком, солнце поднялось на самый верх и палило уже так нещадно, что мне и в одних трусах становилось, откровенно говоря, жарковато. — Или тебе помочь?—Ну нет, я взрослый мальчик и с этим уж как-нибудь справлюсь! — я подавил это удивление от совпадения нашего выбора имени. Мало ли, от усталости болтал ночью. И Ханна услышала и запомнила, чтобы вот так выдать, при удобно подвернувшемся случае. Она ведь та еще лиса.—У меня немного свело ногу, дай мне секунду! Так-то я вообще выше облаков от мысли, что у нас будет дочь! — я правда был счастлив и улыбался во весь рот. Плевать мне на какие-то там обморочные видения, если совсем скоро по нашему дому будут топать крошечные ножки, которые я не стыдясь буду покрывать нежными отцовскими поцелуями. Я снова ощутил, что в жизнь вернулись краски и даже эти ярко-желтые трусы, розовеющие на сочной зеленой траве, конфетти, стали еще ярче. Зря, переживал. Фух. Самый темный час –– перед рассветом. Порой буквально. Темнота кажется плотной, словно можно протянуть руку и потрогать ее. Но чаще всего эта пословица означает, что даже самому плохому свойственно заканчиваться. Это может быть ночной кошмар или тягостное неведение. А может быть череда печальных событий, что ведут в бездну. И чем отчаяние попытки все наладить, тем ближе оказываешься к краю. Но порой хватает лишь одного обнадеживающего события, чтобы не сорваться.