Глава 12.

Ночью мне приснился кошмар, один из тех глубоких снов, когда человек вспоминает какое-то событие в жизни, прочно засевшее в голове и вновь, и вновь повторяет эту ситуацию, при этом чувствуя все и физически, и эмоционально. Такие сны ко мне приходят не часто. Кому-то это покажется невероятным, но кроме кошмаров в виде воспоминаний, я практически ничего не вижу. Может это из-за моего плохого воображения, ничего оригинального мой мозг создать просто не способен.

Сегодня мне снился урок истории. Я сидела в своей комнате. Стояла жара, поэтому окно было постоянно открыто, чтобы с улицы мог заходить скудный ветерок. Комната была наполнена запахом лета, никак не способствующего учебе. Не помогало и то, что был очень солнечный день. На столе толстые тома по истории, кипы бумаги исписаны моим тогда еще нервным, неуверенным почерком, на столе так же разбросаны альбомные листы и цветные карандаши. Целью занятия было не само изучение предмета, как таковое, все-таки было лето, и я была на более или менее заслуженном отдыхе. Матушка посчитала, что три месяца каникул вовсе не повод забывать об осанке и почерке.

Каждый день с девяти до двенадцати и с часу до пяти я безвылазно сидела в своей комнате и аккуратно переписывала огромные параграфы из учебников или делала рефераты на заданные темы. Рядом всегда находился зоркий учитель, которому надлежало следить, чтобы я сидела прямо, почерк оставался безукоризненным, а рефераты образцом для подражания. Дело было муторным, но мне как наивному и покладистому ребенку, оно казалось безумно важным. Я любила, когда меня хвалили, и потому вкладывала в каждую буковку всю душу, лишь бы мама была довольна. К сожалению, никто этого не замечал.

Учитель моего рвения никогда не разделял, он был не оправданно требователен. Стоило мне написать больше, чем один абзац, он забирал у меня работу, изучал ее зорко как коршун и, с удовлетворением находя к чему придраться, начинал читать нравоучения. Ему разрешалось на меня кричать или применять любые наказания, которые он находил бы уместными. Будучи приверженцем старой школы в ход обычно шла линейка, приходилось засучивать рукава и он бил по запястьям столько раз, сколько я совершала ошибок. Если же все было в порядке, что бывало довольно редко, он разрешал перенести с черновика все записи для реферата на чистый лист бумаги.

В тот день работа давалась мне особенно тяжело. За неделю руки давно онемели от боли и дико саднили. От дрожи почерк выходил неаккуратным, и я постоянно выходила за границу полей. Перед неминуемым наказанием меня от страха прошиб пот. Учитель все время стоял за спиной в нетерпении, ожидая, когда написанного количества текста будет достаточно для очередной проверки. Выхватив у меня лист, он начал со смаком читать все мои каракули вслух, что меня дико разозлило. Что ему неймется? В конце концов, это всего лишь жалкий учитель, чей годовой капитал равен той сумме, которую мы тратим за пару часов. Он ненавидит жизнь, ненавидит меня и свою работу. Больше всего на свете ему нравилось измываться надо мной, критиковать или так громко кричать, что его лицо становилось пунцовым от гнева.

Пока он ходил по комнате, я раздраженно взяла ручку и начала черкать прямо на столе «Умри, Умри, Умри». Выводила не сильно, все-таки стол был дорогим и если он заметит надпись на столе, сам меня убьет. Вдруг учитель замер на полуслове и сильно поперхнулся. Его лицо так и осталось пунцовым, когда шумно хватая воздух ртом, он начал задыхаться. Все исписанные листы упали на пол, но он не обратил на них никакого внимания, втаптывая их в ковер своими дешевыми ботинками. От неожиданности я и не заметила, что продолжаю писать на столе. Учитель подошел к открытому окну, пытаясь получить доступ к кислороду, но все было напрасно. В конце концов, он навалился на подоконник, пытаясь выдавить из себя то, что препятствовало ему дышать, и, потеряв сознание, выпал из окна третьего этажа.

Я тут же подбежала к окну, с любопытством выглядывая наружу. Учитель лежал на маминой любимой клумбе, его голова при падении разбилась об один декоративных валунов, а руки разметались во все стороны, будто он пытался лежа взлететь. Он был так похож на сломанную марионетку, а ниточки невидимыми чернилами тянулись к моей руке.

Пришлось собирать испачканные листы, на которые он так бессердечно наступал. Столько работы, и все напрасно. Отчего-то я не чувствовала никаких угрызений совести. В душе пустота, может, в том возрасте я просто не до конца осознавала, что произошло?

В комнату ворвалась матушка. Осмотрела комнату, подошла к окну, хмыкнула и сказала:

— Грей, милая, можешь подойти на минутку?

Я удивленно посмотрела на нее. Она редко использует ласковые прозвища, иногда мне и вовсе кажется, что ей доставляло удовольствие видеть страх в моих глазах. Любое проявление любви с ее стороны казалось нам чудом, я радостно улыбнулась и подошла к ней. Вдруг она схватила меня за запястье, больно сжав мои раны, куда наносил свои удары учитель, заставив меня зашипеть от боли.

— Следи за тем, что пишешь, девчонка.

— Мама... мне больно!

— Скинуть учителя из окна, ну надо же! Ты хоть представляешь, каких трудов нам будет стоить замять это дело?

— Мама, он сам упал. Он начал задыхаться! Посинел весь! Он бил меня, в конце концов.

— Поделом, он выполнял свою работу, — выплюнула она, — Что же с тобой делать? Это что?

— Р-реферат...

— Я со стеной разговариваю? В глаза смотри. Что это, я тебя спрашиваю?

— Реферат, мама, — я всхлипнула.

— Ну-ка, что у нас здесь... Бездарщина, будто я поверю, что дело в нем, — она выхватила листы, порвала их на мелкие кусочки и вышвырнула в окно, — Садовнику будет приказано не убирать сегодня сад. Иди и подбери их, все до единого. Если кто-нибудь из прислуги найдет после тебя что-то на лужайке или в цветах, ты будешь серьезно наказана. Поняла меня?

— Д-да...

— И если я еще раз увижу, что ты используешь свой дар...

Вдруг мне стало очень больно, я схватилась за голову и с удивлением обнаружила, что упала с кровати. Еще одна вещь, которая никогда со мной не происходила.

За окном слишком темно, чтобы считаться утром. Я закрыла глаза руками. Меня мутило. Из-за недостатка сна глядя на меня и Дамиана уже никто не сможет точно сказать, что он старше меня, и как это не смешно его это не очень обрадует. Похоже, меньше всего он хотел бы быть привлекательным. Его раздражают заинтересованные взгляды и то, что все считают его всего лишь очередным симпатичным лицом с обложки. Не то чтобы он совсем далек от общества. Он легко заткнет любого, смешает противника с грязью при этом, не испачкав даже мизинца. Меньше всего его волнует, что о нем думают, но то, что о нем все-таки думают, его немного волнует. Что тут скажешь, он как ребенок, требует внимания, а, получив его, отбрасывает за ненадобностью.

Иногда меня посещает предательская мысль — почему единственное, о чем я рассуждаю это Дамиан? Неужели у меня нет своей жизни? Неужели Дамиан настолько прочно врос в мое существование, что минута без него уже кажется вечностью? Я ведь тоже страдала, тоже смогла избавиться от вечной тирании и гнета, так почему же моя жизнь кажется всего лишь макетом чего-то большего? Видимо, поводок так и не был полностью разорван.

Хозяин позволил собаке отбежать от себя, дав ей слабую надежду на то, что она свободна и вольна бежать, куда ей захочется, но стоит достигнуть предела и поводок натянется. Меня отдернет назад, дышать снова станет тяжело. Где же она, граница дозволенного и сколько еще пройдет времени, прежде чем я почувствую, что жестокая удавка тянет меня назад?

Она ждет, когда я отбегу до конца, ждет терпеливо и незаметно.