«Я здесь. Я рядом. Я твой.»

Он появился в дверях спальни, как человек, прошедший сквозь бури, и нашедший наконец пристанище. В его взгляде было то напряжение, что бывает у бойца, сбросившего доспехи — не перед врагом, а перед тем, кого он любит. Ни капли агрессии — только странная, уставшая решимость. Словно он наконец принял бой не с обстоятельствами, а с тишиной между нами. С безмолвной разлукой, которую не назовешь вслух, но которая жила между криками, подгузниками, и миллионами «ещё минутку».

На его шее — тонкий след засохшего молока. На плече — мелкая царапина от Алисиных ноготков. На лице — тень свечи, мягкая и дрожащая. И в этом свете он был похож на старого рыцаря, вернувшегося с войны, — не героем, а просто человеком, который хочет лечь рядом с той, кого любит.

Я уже сидела на кровати — в старой хлопковой рубашке, потертой, тёплой, любимой. Той самой, что была на мне в первые вечера после свадьбы. И вдруг мне стало неловко. Будто мы снова только встретились. Будто он был чужим мужчиной, который смотрит на меня с таким голодом, что у меня пересохло во рту. Не грубым. Не пошлым. Настоящим. Как жажда, которую не утолить сном, едой или беглыми прикосновениями между колыбельными.

— Только ты и я, — выдохнул он. Это прозвучало как молитва. Или как заклинание, в которое он сам до конца не верил.

Я протянула руку. И он шагнул — не ко мне, а как в бездну, в которую мечтал упасть много недель подряд.

Мы встретились в середине комнаты, как двое, забывшие, как быть вдвоём. Не потому что были врозь, а потому что слишком долго были рядом — как напарники, как родители, как бойцы на передовой, но не как влюблённые.

Его пальцы замкнулись на моих запястьях — не сильно, но твёрдо. В них была дрожь. Усталость. Нетерпение. Нежность. Что-то такое, что не купишь, не подделаешь. Что рождается только в долгой любви.

Он поцеловал меня — сначала в висок. Осторожно, будто пробуя. Потом — в губы. Медленно. Как будто вспоминал. Или благодарил. Его дыхание пахло чаем с бергамотом и чем-то родным, от чего у меня внутри стало тепло. Моё — наверное, пахло вымотанностью, молоком, и чем-то, что даже я сама почти забыла — желанием быть женщиной, а не только матерью.

— Я скучал, — прошептал он в мою шею, и это было не красивое признание. Это была правда. Настоящая. Простая. Уставшая.

Я прижалась щекой к его щеке. Он был горячий. Настоящий. И близкий. Я чувствовала, как он дышит. Сколько недель мы не обнимались так? Сколько ночей я засыпала в футболке, поджав ноги, с мыслями не о нём, а о том, кто из детей проснётся первым?

— Прости, — выдохнула я. — Что я...

Он приложил палец к моим губам. Качнул головой. Не надо, мол. Я знаю. И я — здесь.

— Ты дала мне вселенную. Теперь дай мне ночь.

Я вздрогнула. Как от поэзии. Или молитвы.

Он поднял меня на руки. Я даже не поняла, как. Я засмеялась — и заплакала почти одновременно. От нежности. От того, что я всё ещё могу быть для него лёгкой. Нежной. Женщиной.

Мы легли — не торопливо. Он касался меня как-то по-особенному. Не с похотью. А с трепетом. Как будто тело — это храм, и нужно сначала снять обувь с души. Его руки были внимательными. Словно читали заново карту местности, которую когда-то знали наизусть.

Он накрыл ладонью мой живот — тот самый, где недавно  жили наши дети. Я вздрогнула. Он провёл губами. Осторожно. Почти извиняясь. Я чувствовала, как внутри всё сжимается — не от стыда, не от желания, а от чего-то гораздо древнее. Память тела. Память женщины. Которая столько месяцев была только источником молока, тепла, сна. А теперь — вдруг снова стала собой.

Он не торопился. Мы не спешили. Всё случалось — как будто не между нами, а внутри. Как будто сама Вселенная расчищала нам место среди подгузников, пелёнок, и сонных пустышек, чтобы мы снова стали мужем и женой.

— Я ревновал, — сказал он в темноте. — Не к ним. А к тебе в них.

Я почувствовала, как перехватило дыхание. Я помнила этот взгляд. Когда он смотрел, как я кормлю. Как я глажу. Как я пою. Он не был злым. Он был жаждущим. Как будто я вся растворялась в них, а ему оставалось только тень, запах, отголосок моего смеха.

— Я тоже, — прошептала я. — Я просто не знала, как это сказать. Я не чувствовала себя цельной. Я была... вся — им.

Он провёл пальцем по моей щеке. — А я чувствовал себя забытым.

Сердце кольнуло. Но не больно — а мягко. Как если бы кто-то тихо сказал: «Я здесь. Слышишь?»

Потом это случилось. Без громких слов. Без киношной страсти. Но — с любовью. С дыханием. С телом, которое помнит. С кожей, которая не забыла. Он двигался медленно. Я чувствовала, как дрожат его руки. Я слышала, как он сдерживает дыхание — будто боится спугнуть это чудо. Я открылась ему — не телом, а душой. Я позволила себе снова быть его.

Мы были как молитва. Двое, которые столько месяцев были только родителями. А теперь — вспомнили: мы ещё и муж и жена.

Когда всё стихло, мы лежали — вплетённые друг в друга. Его грудь — под моей щекой. Его пальцы — в моих волосах.

— Ты всё ещё моя? — прошептал он.

Я кивнула. —Всегда. Даже когда я мама.

Он вздохнул. — Тогда я больше не ревную. Ну... не очень.

Я улыбнулась сквозь слёзы.

Он поцеловал мой лоб. Мы замолчали. И в этой тишине я впервые за месяцы почувствовала: мы снова дома. Не в спальне. Не в тишине. А — друг в друге.