Было.....приятно

ТТ: spslava________...и я замер.Где-то далеко — в прошлом — застыли красные стены заброшки, тяжёлое дыхание, кровь, распластанное тело под ногами. Но оно будто бы не ушло. Оно всё ещё тут. В груди, в пальцах, в глубине глаз.

Я сидел в кресле напротив Федула, сжав руки в кулаки так, что костяшки побелели. Пальцы вспоминали форму рукояти ножа, мышцы пальцев будто до сих пор чувствовали, как сопротивляется плоть.

В кабинете повисло тягучее, тяжёлое молчание. Даже воздух словно сгустился, стал вязким, как патока.

Федул всё так же сидел в своём огромном кресле, развалившись, но глаза у него были острые. Как у зверя, что лежит лениво, но может в долю секунды метнуться в глотку.

— Молчишь... — медленно протянул он, чуть приподняв бровь. — Значит, убивал. Не на словах, а по-настоящему.

Я не ответил. Только взглянул на него — снизу вверх, холодно, тяжело, сжатыми челюстями.Он кивнул. Понял.

— Ну и как тебе это чувство? — спросил он спокойно, но внутри вопроса читалась провокация. Как будто он проверял — не сломаешься ли. Не отведёшь ли глаза. Не соврёшь.

Я вздохнул. Медленно, будто выдувал вместе с воздухом ту ночь.

— Страшно легко, — тихо сказал я. — Слишком легко... и слишком приятно.— Слова вырвались из горла сами, без плана, без расчёта. Словно исповедь.

Федул слегка приподнял губу, уголком, почти с уважением.

— Вот оно, — сказал он негромко. — Говорят, кто вкусит однажды, уже никогда не станет прежним.

Я отвернулся, смотря куда-то мимо — на тусклый свет из окна, на пыль, танцующую в воздухе.— Он заслужил. За то, что сделал с моим братом. За то, что сделал с моей матерью.

Федул молча смотрел на меня, пару секунд не шелохнувшись, будто примерялся к моей душе, нащупывал, на какой высоте она висит. Потом медленно откинулся в кресле, положив руки на подлокотники.

— Ты не убийца, — наконец произнёс он. — Но ты и не святой. Ты — тот, кто знает, как это делается. И знает, за что.

Он подался вперёд, чуть ближе, и заговорил тише, но с нажимом:— Ты — материал. Редкий, злой, но с кодексом. Это опасно, но и... полезно.

Я вновь посмотрел на него. Внутри что-то ворочалось. Страх ли это был? Или предчувствие?

Он выпрямился, хлопнул руками по подлокотникам и заговорил как ни в чём не бывало:

— Ладно. Вернёмся к делу. Ты здесь не просто так.Он протянул руку к ящику стола, открыл его и вытащил папку — плотную, со следами прожитых лет, бумажная, но в ней что-то было тяжёлое, будто пули или приговор.

— В Москве началось движение. И не просто по району. Некоторые думают, что можно качать свои правила без спроса. Мы за этим следим. Но теперь, когда у нас есть вы, — он снова бросил на меня взгляд, — у нас появляется возможность показать, как работают правильные пацаны. С головой. С руками.

Я не ответил. Он раскрыл папку, повернул её ко мне, и я увидел: фото. Распечатанные, черно-белые, тусклые. На них были лица. Дома. Машины. Подписи карандашом сбоку. Один из них был помечен крестом.

— Завтра ты и твои пойдёте с Аверой. Он покажет, кого надо напугать, а кого — оставить в живых. Не убивать. Только страх. Ты справишься?

Я медленно кивнул.

— И без самодеятельности, — добавил он. — Убивать мы умеем, но нам нужна репутация, а не просто кровь на стенах. Понял?

— Понял, — сказал я тихо.

Он закрыл папку, выдохнул и наконец улыбнулся — чуть, но по-настоящему.

— Всё. Свободен. Пойди к своим. Скажи, пусть отдыхают. Завтра будет день длинный.

Я встал. Нож в воспоминаниях будто ещё был в руке, но теперь я убрал его внутрь, поглубже.

Развернулся и пошёл к двери. В груди по-прежнему бурлило что-то дикое, живое. Я знал — оно уже не уйдёт. Оно стало частью меня.Навсегда.

Ручка двери казалась холодной. Пальцы сжали её, и металл под кожей будто отозвался — глухо, коротко, как последнее слово. Я толкнул дверь и вышел в коридор.

Там было тише, чем до этого. Протяжённый белый коридор, ровные стены, серый пол — всё напоминало больницу или тюрьму. И всё же пахло не страхом, а порядком. Строгим, выстроенным. Как будто каждый, кто здесь проходил, знал своё место.

Я медленно пошёл вперёд. Шаг за шагом. Дыхание ровное, но внутри — густо.

Рядом с одной из дверей коридора стоял Авера. Он разговаривал с кем-то из своих, в коричневой кожанке и прижато надвинутой кепке. Марат и Зима сидели чуть поодаль — на лавке у стены. Адидас стоял, прислонившись к косяку, курил и молчал.

Как только я появился, все взгляды сразу повернулись ко мне. Авера обернулся, улыбнулся дружелюбно, но глаза его — остались внимательными. Читающими.

— Ну что, закончился твой приватный разговор? — сказал он полушутливо, отрываясь от стены. — Пойдём, Бешеный. У нас для тебя есть работа получше, чем сидеть у дедов в кабинетах.

Я не ответил. Только кивнул. Подошёл ближе.Адидас отбросил окурок, подошёл и хлопнул меня по плечу.

— Всё норм? — тихо спросил.

— Да, — коротко ответил я, не вдаваясь в подробности.

Зима встал с лавки, размял плечи.— Нас куда-то везут? — спросил у Авера.

— А как ты думал, — с лёгким смешком сказал тот. — Я же пообещал развлечения. И не шутил. Он жестом показал следовать за ним.— Машина ждёт во дворе. Сегодня просто осмотритесь, поймёте, как тут у нас. А завтра уже по-настоящему впряжётесь. Серьёзно.

Мы двинулись за ним. Я шёл чуть позади.На секунду задержался взглядом на двери, за которой остался кабинет Федула. Будто что-то там ещё тянуло. Но нет — дверь уже захлопнулась, и прошлое осталось там.

Во дворе воздух был другим. Свежим. Пропитанным весенним холодком, с привкусом выхлопа и промокшего асфальта. Машина стояла у угла здания — чёрная «Волга», начищенная до зеркала. За рулём сидел парень в клетчатой рубашке, жевал жвачку, стучал пальцами по рулю.

Авера подошёл первым, открыл заднюю дверь.— Залезайте, господа. Сегодня — экскурсия. Завтра — движение.

Я сел первый, за мной — Адидас, Зима и Марат. Машина чуть просела. Авера занял переднее пассажирское, хлопнул дверью.

Мотор завёлся с хрипом. Внутри запахло старой кожей сидений, бензином и едва уловимым табаком.

Колёса начали крутиться. Машина тронулась, выплывая со двора в серую, бесконечную Москву.

Мы ехали молча. Каждый — в своих мыслях.Но в воздухе уже начинало нарастать напряжение. Будто гроза за горизонтом. Что-то будет. Что-то точно будет.

В машине стояла тишина, нарушаемая лишь равномерным гудением мотора и редкими щелчками поворотников. Свет от фонарей то и дело выхватывал наши лица в зеркалах и вновь прятал их в темноте. Мы ехали куда-то на юг города, по пустынным улицам, сквозь широкие проспекты, где ветер трепал остатки реклам и ленточек на ограждениях.

Авера не оборачивался, но говорил, глядя в лобовое стекло, спокойным, деловым голосом, как будто зачитывал новости.

— Район Южное Бутово. Там сидят кое-какие ребята, с которыми раньше у нас был нейтралитет. Не трогали друг друга, не мешали. Но теперь... ну, видимо, почувствовали себя хозяевами. Начали лазить по границе, кидать понты, двоих наших недавно избили. У одного ребра, у второго челюсть в трёх местах.

Я сидел, опершись локтем в окно, и смотрел на отражения в тёмных витринах. Слушал, как говорит Авера, и в груди медленно нарастало знакомое ощущение. Сначала будто пустота... потом холод... а потом тепло — мерзкое, тяжёлое, от которого жжёт внутренности. Адреналин.

— Мы поедем в клуб, — продолжил Авера, — называется «Орбита». У них там точка. Один из их главных пасется там каждый вечер. Просто посмотрите, кто с кем, как сидят, где охрана, кто к ним заходит. Не встревать. Пока.

Он обернулся через плечо и посмотрел на меня.

— Особенно ты, Бешеный. Держи себя в руках. Вспышка — и вся игра летит к чертям.

Я не ответил. Только коротко кивнул. Руки лежали на коленях, пальцы сжались в кулаки, пока ногти не впились в кожу. Уголки губ дёрнулись, но я сдержал себя.

— Скажи хоть, что ты понял, — хмыкнул он. — А то как манекен.

— Я понял, — сказал я. — Посмотреть. Запомнить. Не рыпаться.

— Умница, — усмехнулся он и повернулся обратно.

Адидас глянул на меня, чуть покачал головой.— Турбо... ты точно готов к Москве? Тут всё по-другому.

— Я уже здесь, — отрезал я. — А значит — готов.

Марат сидел сбоку, молча, но я видел, как он кусал губу и смотрел в окно, будто пытался удержать всё, что происходило. Для него это всё было впервые. Зима рядом тяжело вздохнул, сцепив пальцы в замок.

Машина замедлилась и свернула во двор. Высокое, облупившееся здание, мутное неоновое свечение — «Орбита».

Старый клуб, когда-то кинотеатр, теперь — логово. Музыка изнутри глухо билась об стены, приглушённые басы отдавались в грудной клетке.

Машина остановилась. Авера открыл дверь и вышел.

— Ну что, экскурсия начинается, — бросил он через плечо. — Вышли, тихо, спокойно. Без самодеятельности.

Мы вылезли. Я последний. Стоял под светом одинокого фонаря. Ветер дёрнул подол куртки, и мне снова вспомнилась больница. Саша. Бледная. Без сознания. Машина. Кровь. Я сжал челюсть, втянул воздух носом. Резкий, промозглый, с запахом пыли и чего-то горелого. Как сама Москва — злая, холодная, ждущая твоей слабости.

Авера уже подошёл ко входу, и один из охранников пропустил его без слов. Мы пошли следом. За этой дверью была их территория. Их запах, их взгляды, их законы.

Но если нужно — мы перепишем их правила.

И, возможно, навсегда.

Дверь с глухим скрипом поддалась, впуская нас в нутро клуба — сперва тёмный предбанник, пахнущий влажным бетоном, табачным дымом и сладковатым перегаром. Свет был тусклым, почти слепым — пара тускло-оранжевых ламп под потолком, которые будто специально не давали видеть лиц, только силуэты. Сквозь щель следующей двери пробивался синий неон, и оттуда уже слышались клубные басы — глухие, вязкие, давящие на уши и грудь.

Охранник с квадратной челюстью и отсутствующим взглядом кивнул Авере, слегка отодвинулся, давая пройти. Мы зашли внутрь.

Клуб оказался переделанным кинозалом. Зал без окон, стены оклеены чёрным матом, потолок в решётках, мигающих прожекторах, лазерных лучах. Всё залито дымом. Толпа жила своей жизнью — кто-то танцевал под медленный ритм, кто-то курил у стены, кто-то громко смеялся. Воздух был тяжёлый, липкий от пота и духов.

Авера не спеша шагал вперёд, не оборачиваясь, а мы следовали за ним — я, Зима, Адидас и Марат. Мы двигались по клубу как группа хищников, которые зашли в чужой лес. Я чувствовал на себе взгляды — скользкие, злющие, оценивающие. Но никто не приближался.

На приподнятом подиуме стоял стол с несколькими диванами вокруг. Там сидели они. Четверо. Один из них — в центре, расслабленно откинувшись, с бокалом в руке. Сорок с хвостиком, лысина блестит, золотая цепь на шее, на пальце перстень с гербом — типичный московский «смотрящий». Лицо у него тяжёлое, взгляд прожигающий. Он что-то говорил другим, смеялся, а потом заметил нас.

И вот тогда наступила та секунда, когда даже музыка будто приглушилась.

— Это он, — тихо сказал Авера, едва заметно повернув голову в мою сторону. — Зовут Камень. Настоящую фамилию не знаю, да она и не нужна. Если кто и знает, что случилось с нашими ребятами — это он. Головастый, но беспощадный. Лучше враг с ножом, чем с ним договор.

Я не сводил с него глаз. Камень чуть приподнялся, как будто узнал Аверу, и издалека поднял бокал, будто приветствуя. Мы ответили кивком. Авера резко свернул в сторону — не к нему. Мы прошли мимо, будто просто гуляли. Наши шаги эхом отдавались по полу, среди всей этой звуковой каши.

— Запоминай, — шепнул Адидас мне. — Где охрана, где выходы, кто с кем. Нам сюда ещё возвращаться.

Я отметил: у сцены двое в чёрном, у бара один, у лестницы наверху ещё один. При оружии. Всё чётко расставлено.

Мы сели в уголке, как будто просто перекурить. Авера наклонился:— Я пойду поболтаю. Дальше — вы сами. Только не нарывайтесь.— Он скрылся в толпе, и нас сразу будто обступила тень.

— Мне не нравится это место, — пробормотал Марат, теребя край рукава. — Здесь... мрак.

Я смотрел на Камня. Он снова уселся, закурил, рассеянно откинулся, но видно было — чувствует нас. Знает, кто мы. И ждёт.

— Он почувствовал запах крови, — тихо сказал я.

Зима перевёл на меня взгляд, медленно кивнул.— Главное, чтобы следующий — был его.

Клубная тьма будто зажалась в кулак, сгустилась над нашими головами — гул басов бил прямо в сердце, но мы сидели молча, не шелохнувшись, как звери в засаде. Камень продолжал сидеть на своём троне из кожаного дивана, окружённый своей свитой, как император, а глаза у него всё равно то и дело скользили по нам — будто проверял, дышим ли ещё.

Авера не появлялся. Было ясно — разговор затягивается. И всё это время я чувствовал, как внутри закипает. Не страх — нет, не страх. Злость. Ярость от того, что мы снова варимся в этой грязи, дышим ею. От того, что её кровь ещё не остыла, а мы уже в чужом логове, среди чужих шакалов. И что ради этого мы живы — только ради того, чтобы снова идти сквозь мясо.

Я поднялся первым.

— Выходим, — коротко бросил я, и не дожидаясь, пошёл к выходу.

Позади поднялся Адидас, за ним — Марат, Зима. Мы шли в полном молчании. Я чувствовал их напряжение — каждый шаг звучал, как выстрел. Мы миновали охрану, всё так же молча. Никто не преградил путь — видно было, что нас уже занесли в список. Нас ждали.

Холодно ударил московский воздух, когда мы вышли на улицу. Было уже поздно, город утонул в синеве и неоне, машины проносились внизу, а мы стояли, будто снова родились. Я закурил. Рука дрожала. Не от страха — от предвкушения.

— Надо с ним говорить, — первым нарушил тишину Зима. — Либо брать на понт, либо выжигать.

— Он нас просканировал, — сказал Адидас, глядя вдаль. — Понял, что мы не местные. Понял, что пришли не просто так.

Я сделал затяжку и выдохнул медленно, через нос.

— У него в глазах не было страха, — сказал я. — Но было уважение. Мы не щенки для него. Мы — угроза.

Марат потёр руки и пробормотал:

— Он знает, кто с Аверой работал... Я уверен. Его типаж — тот, кто никогда не делает лишних движений. Он либо дал добро, либо смотрел сквозь пальцы.

Мы замолчали.

И тут, будто по команде, за нами раздался голос:— Вы бы хотя бы попрощались, дикари.

Мы обернулись — это был Авера. Стоял у дверей, прикуривая. Его лицо было напряжённым, но в глазах мелькнуло уважение.

— Камень сказал — «интересные гости». Это вам от него. — Он протянул небольшой конверт. — Адрес. Завтра в полдень. Один человек вас ждёт. Информация по нема. Всё, что было. Кто помогал. Кто предал. Кто исчез.

Я взял конверт, взглядом просверлив его насквозь. Там что-то хрустнуло. Я даже не поблагодарил. Просто сунул в карман.

— Он что-то знает, — хрипло сказал я. — И он хочет, чтобы мы это знали.

Авера кивнул.— И знаешь, Бешеный... — он сделал паузу, — у тебя взгляд человека, которому нравится убивать. Я таких редко встречаю. Не теряй его. В этой жизни — это оружие.

Я смотрел на него в упор.— Я убиваю только тех, кто заслужил. А таких, поверь, ещё дохрена.

— Ну что ж, — Авера усмехнулся. — Увидимся.

Он ушёл обратно в клуб, растворившись в неоне.

А мы остались. Четверо. На холодном ветру Москвы, среди шума улиц и вибраций, что шли от земли.

— Завтра, — тихо сказал я. — Завтра будет день правды.

Огни ночной Москвы медленно таяли в сизой дымке наших сигарет — мы стояли у клуба, молчали, каждый в своих мыслях. Я тянул дым глубоко, будто в нём был хоть какой-то ответ. Адидас глядел в небо, Марат по привычке тёр ладони, а Зима раскачивался на пятках, не говоря ни слова. Всё повисло в тишине — до тех пор, пока не заурчал мотор, и яркий свет фар не ударил в бок.

У обочины мягко притормозила машина. Мы разом обернулись. Внутри, на переднем сиденье, была Крис — она смотрела на нас сквозь лобовое стекло и чуть приподняла руку, махнув. Её лицо было спокойным, но в глазах — усталость, тревога и та самая чёртова стойкость, которая не давала ей развалиться.

— Поехали, — только и бросил я, выбросив окурок на асфальт.

Остальные сделали то же. Мы сели в машину почти синхронно: хлопнули двери, ткань сидений вздохнула под нами, мотор мягко взревел.

— Куда едем? — хрипло спросил Зима, откинувшись на спинку.

Крис обернулась через плечо, коротко:— К Саше домой.

Никаких уточнений, никакого «если хотите». Просто — к ней. Туда, где всё началось и где, возможно, ей было лучше всего.

Больше никто не сказал ни слова. Только шелест шин по асфальту и глухой хрип радио где-то на заднем плане. Я сидел, глядя в боковое окно, и мысли сновали, как бешеные мухи. Завтра встреча. Завтра ответы. Завтра — её глаза.

Я ехал, сжимая кулаки на коленях, и знал: на рассвете я поеду в больницу. Хочешь — не хочешь. Мне нужно видеть её. Убедиться. Услышать хоть одно её слово.

Машина остановилась у подъезда. Мы вышли, хлопнув дверями, один за другим. Я бросил взгляд на водителя — молодой пацан, на вид не старше двадцати пяти. Серьёзный, без лишних слов.

— Спасибо, брат, — сказал я, и тот кивнул молча, чуть тронув кепку.

Мы поднялись по лестнице — шаги гулко отдавались в стенах. Крис шла впереди и, дойдя до двери, достала ключи. Повернула замок — щелчок, и дверь отворилась. В нос ударил тёплый запах — дом, где жила женщина. Чисто, мягко, как будто сама Саша только вышла из комнаты и сейчас вернётся.

— Проходите, — тихо сказала Крис, снимая пальто и проходя внутрь.

Мы вошли следом. Квартира была уютная, тёплая, как будто специально создана, чтобы там можно было спрятаться от мира. Кремовые стены, тёмная мебель, лёгкие занавески, книги, фотографии в рамках. Всё — её. Каждый угол, каждая деталь будто говорила о ней. Я замер на секунду, глядя на вазу с засохшими лилиями. Кто-то не сменил воду. Наверное, она уходила в спешке.

— Тут две комнаты и диван, — Крис бросила взгляд по сторонам. — Я с Зимой в одной. Валера, ты с Маратом во второй. Адидас на диване, если не против.

— Да мне вообще пофиг где, — пробормотал Адидас, уже скидывая кеды.

Я кивнул и молча направился в сторону ванной. Руки зудели. Хотелось смыть всё это — грязь, кровь, московскую ночь.

Я закрыл за собой дверь, включил свет. Зеркало встретило меня усталым отражением. Тёмные круги под глазами, пересохшие губы, кровь на шее и футболке. Я снял её, осматривая: ткань была пропитана, почти пропиталась насквозь. Кровь Саши. Я стою в её квартире, стираю одежду, заляпанную её кровью, а она... одна. В реанимации.

Я налил воду в таз, обмакнул ткань и начал тереть, с силой, будто это могло стереть не только пятна, но и саму реальность. Вода быстро стала розовой. Я тёр до онемения пальцев. Плеснул воду, выжал и повесил футболку на батарею.

Потом скинул штаны, зашёл под душ. Горячая вода обрушилась с плеч, текла по спине, смывая страхи, агрессию, чужую боль. Я стоял, опустив голову, пока пар не заполнил ванную. А потом — вытерся, быстро натянул спортивные штаны и вышел.

Квартира была тиха. Из кухни доносился приглушённый говор — голоса ребят и Крис. Марата в комнате не было. Я прошёл туда, не включая свет, и просто рухнул на кровать. Матрас поддался, накрыл меня тишиной. Глаза сами закрылись.

И в ту же секунду я провалился в сон — тяжёлый, как бетон.

Проснулся я резко — будто кто-то дёрнул изнутри, вытащил из самого глубокого сна. Ни сна, ни видений — просто резкий щелчок в голове и глаза раскрылись. Комната была полутёмной, плотные шторы не пропускали свет, но я сразу понял — уже очень рано. Солнце сходило: тусклое оранжевое свечение пробивалось сквозь тонкие щели на окне, окрашивая пол и стены в тёплый, чужой цвет.

Я медленно повернул голову — Марат лежал , укрывшись до плеч. Спал крепко, с чуть приоткрытым ртом и ровным, спокойным дыханием. Не хотелось тревожить его — и не только его. Казалось, в этой квартире всё держится на тонкой ниточке тишины.

Я аккуратно поднялся с кровати. Ноги коснулись пола, холодный паркет чуть кольнул. Я надел штаны, потянул резинку на поясе, чтобы не издать ни звука, и медленно вышел из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь.

Прошёл в ванную, включил свет, который сразу ударил по глазам. Подошёл к раковине, открыл кран. Ледяная вода ударила в ладони — я сжал зубы, зачерпнул и резко плеснул себе в лицо. Потом снова. И снова. Словно хотел проснуться окончательно, сбросить с себя липкий налёт ночных мыслей, усталости и страха. Посмотрел в зеркало. Всё тот же я. Но взгляд... другой.

Футболка, которую я стирал ночью, висела на батарее. Теперь она была сухой, чуть помятой, но чистой. Я натянул её через голову, поправил, провёл руками по плечам. Сердце колотилось — будто знало, куда я сейчас направлюсь.

Вышел в коридор, обулся. Куртку брать не стал — не хотелось снова прикасаться к той пропитанной кровью ткани. Вышел из квартиры так тихо, как только мог, медленно прикрыл дверь за собой и, не теряя ни секунды, спустился вниз, к выходу из подъезда.

Утро было прохладным, город только просыпался. Небо — светлое, оранжево-голубое, полное слабого летнего ветра. Я шел по улицам, не зная дороги, просто помнил номер больницы. Где-то в голове всплыл адрес, который мельком говорил кто-то из пацанов. Неуверенно, но решительно я свернул за угол, заметил бабулю, выгуливавшую маленькую дворняжку. Подошёл ближе.

— Извините... — голос чуть дрожал. — Не подскажете где больница номер семь?

Женщина окинула меня недоверчивым взглядом, изучая: откуда, зачем, что за срочность такая в пять утра. Но потом, видимо, в глазах прочитала — нужно. Указала рукой:— Прямо по улице, потом налево. Там увидишь здание с голубыми рамами. Минут двадцать пешком.

Я поблагодарил и пошёл. Не торопясь — не потому что не хотел быстрее, а потому что ноги словно налились свинцом. С каждым шагом — мысли. Что, если она не очнётся? Что, если ей больно? Что, если я не успею...?

Шёл минут тридцать. Город будто остановился — машины ещё не выехали, люди не вышли, даже голуби не крутились в пыли, как обычно. Только я и путь. И когда я, наконец, увидел здание — больница с облупленным фасадом и высоким крыльцом — дыхание стало тяжёлым. Я сглотнул. Рот пересох. Грудь кололо.

Но я не позволил себе остановиться. Поднялся по ступеням, толкнул тяжёлую стеклянную дверь. Внутри было прохладно и пусто. Ни бабушек, ни санитаров. Лишь звук часов и лёгкий писк откуда-то из глубины.

Я подошёл к стойке. За ней сидела женщина лет сорока пяти, в белом халате и с очками на носу. Она писала что-то в журнале, даже не подняв взгляда, пока я не заговорил:

— Здравствуйте... Скажите, пожалуйста... Суворова Александра. В какой она палате?

Женщина глянула на меня, прищурилась. Потом открыла массивный блокнот, провела пальцем по строкам.

— Восемнадцатая. Второй этаж. Но...

— Спасибо, — перебил я и пошёл.

На лестнице никто не мешал, ступени скрипели под ногами. На втором этаже было пусто, свет приглушённый, коридор — длинный и тихий. Я шёл вдоль дверей, вчитываясь в цифры. Двенадцатая... четырнадцатая... шестнадцатая... Вот она. Восемнадцатая.

Рука дёрнулась сама. Я взялся за ручку, приоткрыл дверь очень медленно, не дыша. Зашёл и тут же закрыл за собой, стараясь не шуметь.

Комната была наполнена полумраком. Свет из окна падал мягко, ложась на белую койку в углу. На ней — Саша. Такая маленькая, почти хрупкая. Рядом — капельница, трубка к руке, под одеялом — дренажная система на животе. Она спала. Тихо. Лицо бледное, губы чуть приоткрыты. Я не знал, просыпалась ли она. Но сердце заныло: ей было страшно одной.

Я подошёл, стараясь не шуметь, опустился на стул рядом. Сердце билось громко, в ушах стучало. Я наклонился и осторожно, нежно взял её за руку. Она была холодной. Осторожно, мягко провёл пальцами по её ладони, будто хотел сказать — я рядом, я здесь. Прости, что не был раньше.

— Моя красивая... — прошептал. — Моя любимая... убью каждого, кто причинил тебе боль. Клянусь.

Сидел так, не отрывая взгляда. Она дышала. Спокойно. И это было главное.

Но вдруг — резкий звук.

Дверь распахнулась, и в комнату влетела медсестра. Она застыла на пороге, глаза расширились от неожиданности:— Вы кто такой?! Что вы здесь делаете? К ней нельзя!

Я поднялся, поднял руки:— Простите... Я просто... Я уже ухожу.

— Немедленно! Она только после операции, ей нужен покой!

Я вышел, не споря. Закрыл дверь так же тихо, как открыл. Сердце всё ещё билось, но на душе стало чуть легче. Я увидел её. Потрогал. Убедился, что она дышит, что жива.

И мне хватило.

Я спустился по лестнице, и каждый шаг вниз отдавался глухим эхом — будто больничные стены тоже чувствовали, что что-то не так. Выйдя на улицу, я вдохнул прохладный утренний воздух — густой, влажный, пропитанный июльской свежестью. Город начинал просыпаться: вдалеке слышался шум трамвая, где-то хлопнула дверь подъезда, кто-то из редких прохожих шагал по тротуару, кутаясь в лёгкую кофту.

Я остановился у бетонного парапета возле входа в больницу, достал сигарету, закурил. Руки дрожали. Не от холода — от мысли, что она там. Совсем одна. Под капельницей. Под трубками. С дренажом в животе. И всё это из-за меня.

Затянулся, выпустил дым медленно, глядя, как он исчезает в утреннем воздухе. Было как-то пусто внутри. Тихо. Никакой злости, никакой боли. Только усталость и это чёртово ощущение вины, которое не даёт дышать полной грудью.

Я достал из кармана брюк мятую записку — её номер палаты, написанный Зимой, и прижал к груди. Просто чтобы напомнить себе: она существует. Сейчас. Там. Борется. А я живу.

Докурив, я раздавил окурок о бетон, сунул руки в карманы и пошёл обратно. На этот раз не торопясь. Хотелось, чтобы воздух выдул из меня хоть что-то. Хоть часть.

Домой шёл другим путём — через дворики, где во дворах стояли советские качели, песочницы уже были залиты солнечным светом, и пели птицы. Мир был странно живым — словно ничего не произошло.

Когда я дошёл до подъезда, ключей у меня не было. Пришлось нажать на домофон. Через секунду откликнулся голос Крис:— Алло?

— Это я.

— Валера?

— Ага.

— Заходи, дверь открою.

В подъезде пахло жарой и чем-то сырым. Поднимаясь по лестнице, я слышал, как в квартире кто-то говорит. Голоса были глухими, ещё полусонными. Открытая дверь встретила меня запахом кофе и хлеба. Я вошёл.

На кухне сидели Зима и Адидас, мрачно пили чай. Марат зевал, Крис жарила что-то на сковородке, обернувшись, кивнула:— Ты рано... Как она?

Я молча снял обувь, подошёл к столу, сел.

— Живая, — сказал я хрипло. — Спит. Вся в трубках. Холодная... но дышит.

Марат подошёл, сел рядом, молча положил руку мне на плечо. Я не дернулся. Просто кивнул.

Адидас медленно выдохнул:— Слава богу...

Зима отвернулся к окну, что-то прошептал, потом сказал громче:— Турбо... мы с тобой. До конца. Ты знаешь.

Я кивнул. Сжимая пальцы в кулак. Саша жива. И это всё, что сейчас имеет значение.

Но где-то внутри уже начинало закипать. Тихо. Медленно. Нарастающее чувство. Словно пульс. Словно шаги... шаги, ведущие обратно — к тем, кто это сделал.

И я знал — я отомщу.

На районе нависла какая-то вязкая тишина, будто перед бурей. Мы с пацанами сидели в квартире, где временно жили, и просто ждали. Ждали, когда зазвонит телефон, когда Авера даст знак. Все были напряжены, даже Зима, который обычно шутит, молчал. Никто не включал телевизор, не листал газеты — всё это казалось неуместным. Время тянулось медленно, как густой сироп по холодному стеклу.

Около семи вечера раздался короткий, сухой звонок в дверь. Мы переглянулись — ни слов, ни удивления, просто встали. Адидас первым шагнул к двери и открыл. За порогом стоял Авера — в тёмной куртке, с сигаретой, будто он пришёл не на дело, а на прогулку. Он кивнул нам, не говоря ни слова, и повернулся к лестнице.

Мы вышли на улицу, в воздухе повис холодок, не от погоды — от предчувствия. Небо висело низко, тяжёлое, серое. Мы забрались в чёрный «Волга-седан», салон которой пах табаком и старой кожей. Авера сел за руль, и мы тронулись. Музыки не было, только мотор и редкие повороты руля.

— Клуб на окраине, — хрипло бросил Авера. — Там Камень и его люди. Разговор короткий. Делаете, что скажу. Убивать — нельзя. Только страх. Чтобы не забыли.

Я почувствовал, как пальцы сами сжимаются в кулак. Глазами искал взгляд Зимы — он сидел рядом, неподвижный, будто кусок льда. В зеркале я заметил, как Марат прикусил губу — видно, держал себя в руках. Адидас просто молчал. Только изредка сжимал колени, как будто готовился сорваться с места.

Мы приехали в промзону — бетон, ржавые ворота, стена с граффити. Подъехали к ангару, где в дальнем углу мерцал неоновый крест — клуб «Ласточка». Мы вышли. Внутри клуб был почти пустой, только тусклые лампы под потолком, запах пива и железа.

Авера шёл первым. Двери открывались перед ним сами — кто-то ждал. Мы вошли в зал с барной стойкой и длинным диваном, где сидели трое. Один из них, крупный, лысый, с шеей как у быка, поднялся.

— Камень, — тихо сказал Авера.

Камень смерил нас взглядом, особенно задержался на мне.

— Че надо? — он хмыкнул.

— Вы считаете, что можете крутить движ без спроса. Устраивать сборы, возить товар. Мы пришли объяснить, как бывает, когда нарушают порядок. — Голос Авера стал стальным.

Мы подошли ближе. Я видел, как один из тех троих начал вставать, но Зима шагнул первым — медленно, будто разглядывая его как мясо. Тот сел обратно. Я остановился перед другим — молодым, дерганым. Он пытался выглядеть уверенным, но я слышал, как он глотает слюну.

— Ты кто? — спросил я тихо.

— Я... я просто с ними...

— Значит, и получишь с ними, — ответил я.

И ударил. Не по лицу — по плечу, резко, коротко. Он отлетел на диван. Зима ухватил своего и толкнул в угол, тот врезался спиной в железную колонну.

Марат подошёл к третьему и, не говоря ни слова, взял его за куртку, прижал к стене.

Адидас просто стоял. Но его взгляд прожигал. И Камень это видел.

— Всё ясно, — выдавил он. — Не надо больше.

— Надо, — сказал Авера. — Чтобы не забывали.

Я поднял одного, которого ударил, взял за подбородок и заглянул ему в глаза.

— Если ещё раз решишь, что ты король — вспомни это лицо. И вспомни, как тебе было страшно. Мы не убиваем. Но если понадобится — можем.

Он только кивнул.

Авера хлопнул в ладони.— Всё. Пацаны, назад.

Мы вышли, не оборачиваясь. Воздух снаружи показался чище. Но внутри было ощущение, что мы сделали то, что должны. И пусть руки дрожали — в душе была тишина.

Коридоры серого здания, где обитал Федул, как всегда были пустыми, холодными, будто сами стены слышали слишком многое и теперь просто молчали. Мы ехали в тишине. Авера не произнёс ни слова за всю дорогу. Только руль крутил уверенно, взгляд не отрывался от дороги. Ни одной шутки, ни одного вздоха. Мы и сами молчали — внутри ещё жило напряжение после клуба.

Когда мы припарковались и вышли, небо было уже тёмным. Слабый фонарь над входом едва освещал облупившуюся стену и потёртую табличку у двери. Мы зашли внутрь, поднимаясь по узкой лестнице. Скрип ступеней казался оглушающим.

Дверь в кабинет Федула была открыта. Он сидел за столом, закуривая, будто нас и не ждал. Только услышав шаги Авера, он оторвался от мыслей и поднял глаза.

Мы зашли за Аверой. Тот обернулся к Федулу, выпрямился и коротко, но твёрдо заговорил:

— Всё сделали чётко. Камень своих даже встать не дал. Они испугались. Не ожидали, что эти могут что-то сделать. Но они сделали. Холодно. С головой. Без истерик. Я бы с ними пошёл в любое дело.

Федул кивнул медленно. Протянул руку к пепельнице, стряхнул пепел.

— Я вас не зря позвал в Москву, — тихо сказал он. — Молодцы. Красиво отработали. Без крови, но с акцентом. Это — важно.

Он на секунду замолчал, глядя куда-то в пол, потом снова поднял глаза и посмотрел прямо на меня:— Как Саша?

Грудь будто сдавило.— Стабильна. В сознание пока не приходила, но держится.

— Это хорошо. Пусть держится. Вы свободны. Ты останься.

Пацаны молча развернулись и вышли, даже не обменявшись взглядами. Только я остался, как и велел Федул.

Он не поднимал на меня глаз, затушил сигарету, снова зажёг новую и медленно выдохнул дым, глядя в потолок.

— Есть дело. Для тебя. Только для тебя.

Я сразу напрягся. Внутри поднялся холод, будто ледяная вода хлынула под кожу. Но внешне я остался спокойным. Просто слушал.

— Один из Бауманских. Не самый важный, но сука активный. Шумит. Мешает. Надо убрать. По-тихому. Без шума. Быстро. Не грохот, а точка. Стерильная.

Я удивился. Прямо так — убрать? Я? У него же полно бойцов, у которых руки давно в крови.

— Почему я?

Он усмехнулся, не глядя.

— Потому что ты — никто. Тебя здесь не знают. Ты как тень. А мне нужен тень. Не шум. Не волна. Убил — и исчез. Без лиц, без улик. Чисто. Я тебе заплачу. У тебя не будет проблем. Только одно движение. Одно. И всё.

Я смотрел на него, чувствуя, как холод ползёт выше, к шее. Не страх. Скорее... отстранённость. Как будто я наблюдаю это со стороны.

— Я подумаю.

Федул встал. Подошёл к шкафу. Открыл его и вытащил оттуда пистолет. С глушителем. Чёрный, тяжёлый, с холодным блеском. Он развернулся и протянул мне.

— Надумаешь — завтра. В девять вечера. Вот адрес.

Он подошёл к столу, взял ручку, на листке бумаги вывел что-то аккуратно. Протянул мне лист.

— Тип высокий. В красной ветровке с капюшоном. Узнаешь сразу. Будет ждать на автобусной остановке возле магазина «Прогресс». Работа простая: подошёл, выстрелил — и исчез. Всё. Не геройствуй. Никого рядом быть не должно. Один выстрел — и ты свободен. Никто тебя не видел. Никто не знал.

Я взял пистолет. Осторожно. Как будто он мог обжечь. Спрятал под куртку. Посмотрел на него. На секунду наши взгляды встретились.

— Понял, — тихо сказал я.

И вышел из кабинета, чувствуя, как мир вокруг будто стал немного тише.

Их человек подвёз нас обратно. Мы почти не разговаривали — всё было будто в тумане. Мелькали фары, ночь, лестница, хлопок двери. Душ. Кровать. Тишина. Я провалился в сон, даже не заметив как.

Проснулся поздно — солнце било в окно, воздух был тяжёлым. Поднялся, умылся, оделся. Футболка чистая, но воспоминания — нет. Вышел, направился в больницу, не глядя по сторонам.

Когда поднялся на второй этаж и открыл дверь в палату — сердце замерло.

Саша была в сознании.

Бледная, глаза полуприкрыты, губы пересохли. Но живая. Смотрела в потолок, потом повернула голову — и взгляд встретился с моим. Медленно, очень медленно.

— Ты...ты откуда здесь?... — её голос был слабее шёпота.

Я подошёл ближе, опустился на стул, взял её за руку, осторожно, как стекло, и проигнорировав её вопрос, задал встречный,— Красивая, ты как?

Она едва улыбнулась.— Хреново... Но ты пришёл... — дыхание сбивалось, глаза затуманивались. — Я... думала, что умру одна.

Я сжал её ладонь чуть крепче.— Ты никогда не будешь одна. Поняла? Никогда.

Она моргнула, по щеке скатилась тонкая слеза.— Я боялась, что ты меня бросил из-за моего побега..

— Нет. Нет, Красивая. Я рядом. Я не уйду.

Она чуть кивнула. Закрыла глаза.— Просто... побудь со мной... чуть-чуть...

— Я здесь, — сказал я тихо, и молчал с ней, пока сердце не отпустило хоть немного.

Я сидел рядом, всё так же сжимая её ладонь — осторожно, будто боялся сломать. Она уже немного пришла в себя, голос стал тише, но увереннее, взгляд яснее. Мы молчали. Просто дышали рядом. И только спустя пару минут я тихо выдохнул:— Ты совсем с ума сошла?

Она повернула голову, чуть приподняв брови.— Чего?

— Ты чё, думала, с дырой в животе кататься по Москве — это нормально? — я говорил без злости, но голос дрожал. — Зачем ты вообще попёрлась сюда? В таком состоянии? Хоть кому-то сказала бы...

Саша чуть опустила взгляд, смущённо, будто девчонка, которую поймали на проказе. Губы дрожали, руки ослабли.

— Я не могла... ждать... просто так. Я должна была хоть что-то сделать... — она говорила еле слышно. — Хоть что-то, Валер...

Я склонился ближе, провёл пальцем по её скуле, чувствуя, как под кожей бьётся слабый пульс.

— Не надо больше так. Слышишь? Не надо геройствовать. Ты чуть не умерла, блядь. У тебя есть я, ты можешь обратиться ко мне, и я хоть звезду с неба достану, лишь бы ты была здорова и в безопасности.

Она закрыла глаза, тяжело выдохнула, и на её лице появилась та самая улыбка — тихая, чуть стеснительная.

— Но ты рядом. Я знала, что будешь. Тепло... прям до костей...

И у меня в груди вдруг действительно растеклось это ебаное тепло. Медленное, греющее. Как будто я сижу не в больнице, а где-то дома, под одеялом. Только с ней.

Время от времени медсёстры заходили — с недовольными лицами, мол, «ну опять вы», «ей нужен покой». Пару раз просили выйти, чтобы поменять капельницу, осмотреть. Я выходил. Курил в коридоре, сидел на лавке. Потом всё равно заходил обратно, тихо-тихо, чтобы не разбудить. И снова садился рядом. Просто быть. Смотреть на неё.

Так пролетело не меньше трех часов. Когда в очередной раз я опустил взгляд на часы — стрелки показали 7:30.

Саша сразу заметила это. Улыбнулась чуть хитро, но очень нежно:— Красивый... иди домой. Отдохни. Завтра придёшь, хорошо?

— Да куда я пойду... — пробормотал я, но голос уже сдавал.

Она чуть приподняла бровь, взгляд стал серьёзней.

— По-хорошему прошу. А то щас ещё вколят мне чего — и ты тут с ума сойдёшь.

Я усмехнулся, наклонился ближе, поцеловал её в лоб — долго, тепло. Потом к щеке прижался, губами прошёлся по коже.

— Я завтра буду здесь с утра. Ровно в девять.

— Я тебя жду, — шепнула она.

Я кивнул. Помахал рукой и тихо вышел из палаты, ещё раз бросив взгляд на неё через стекло.

⸻

Уже на улице воздух показался другим. Слишком резкий. Слишком холодный, как будто я только что вынырнул из воды. И теперь — обратно в грязь.

Я достал из кармана листок, который дал Федул. Написанный быстрым почерком адрес. Я знал, что не должен туда идти. Но ноги сами несли.

Спустя час я уже стоял напротив нужного подъезда. Пистолет с глушителем — в кармане куртки. Мысли — пустые. Лицо — каменное.

Я вошёл в тень. Ожидал. Ждал его. Того самого — высокого, в красной ветровке, с капюшоном на голове.

Сегодня должен быть конец. Только страх. Или кровь.

Переулок был узким, мокрым и будто забытым городом. Воздух стоял тяжёлый, гулкий, как перед грозой. Луна едва пробивалась сквозь облака, давая ровно столько света, чтобы я видел его силуэт — высокую фигуру в красной ветровке, с капюшоном, надвинутым на голову. Он шёл спокойно, неторопливо, как будто этот вечер был для него обычным.

Я стоял в глубокой тени, слившись со стеной, будто меня не существовало. Сердце билось ровно. Ни капли дрожи. Только пистолет в руке — тяжёлый, с глушителем, остужающий ладонь, как лёд.

Я ждал. Секунду. Две. Он приближался. Пустой переулок. Ни машин, ни людей, ни окон с включённым светом.

Шаг. Ещё шаг. Он прошёл мимо.

Я прицелился. Не дышал.

Выстрел.

Тело дёрнулось — резко, как будто кто-то сзади дёрнул за верёвку. Голова качнулась вперёд, и он рухнул на асфальт, как мешок с тряпьём. Без звука. Без агонии. Просто — конец.

Пыль взметнулась вокруг. Пуля вошла прямо в затылок. Идеально. Он не увидел меня. Не понял ничего. Просто шаг — и всё.

Я сразу отступил в тень, не оглядываясь. Спрятал пистолет, повернул за угол и растворился в тишине улицы.

Сердце всё ещё било ровно. Я шёл быстро, целенаправленно, но без суеты.

И где-то в этом безмолвном пути, пока город снова оживал вокруг меня — с окнами, машинами, ночными фонарями, — я вдруг понял.

Когда я увидел, как он падает... как тело обмякло и рухнуло...

...мне снова понравилось.

Сука.

Этот момент — хрусткий, точный, острый — врезался в меня. И не отпустил.

Мне не было страшно. Не было жалко.

Было... приятно.                              ____________                     ТГК: Пишу и читаю🖤       оставляйте звезды и комментарии