Серебро смерти

ТТ:spslava_________________________________Я сидел, привалившись спиной к стене, прямо у двери реанимации. Колени разъехались в стороны, локти упирались в них, руки висели между. Всё было в крови — футболка, джинсы, пальцы... Особенно пальцы. С её кровью. Я не мог оторвать от них взгляд. Она будто запеклась, подсохла местами, но где-то ещё оставалась тёплой, липкой. Я прижал эти руки к лицу и закрыл глаза.

«Дура... Ну зачем ты поехала туда... Зачем без меня...» — я выдохнул и почувствовал, как внутри что-то плавится. Это чувство... будто я облажался. Не досмотрел. Не удержал. Не уберёг.

Стук подошв по плитке. Резкий, быстрый. Я поднял голову. В коридоре показались силуэты — Зима, Адидас, Крис, Марат... и тот тип. Федул.

Грудь сжало. Щеки вспыхнули. Я встал — медленно, будто сам не до конца осознавая, что делаю. Сделал два шага. Потом третий. И на четвёртом — вмазал.

Кулак со всей силы влетел в скулу Федула, и тот чуть пошатнулся, но не упал. Только скрипнул зубами. Он даже не дернулся, не удивился. Словно ждал этого.

Я хотел бы ударить ещё раз, уже замахивался, но Адидас резко перехватил мою руку.

— Турбо, остынь! — с нажимом сказал он, удерживая меня.

Я тяжело дышал, будто пробежал марафон. Сердце стучало где-то в горле. Лоб вспотел. Я зарычал, но шагнул назад. Отвернулся. Не хотел, чтобы парни видели, как у меня глаза блестят. Это всё злость. Только злость.

В этот момент дверь реанимации распахнулась, и из неё быстрым шагом вышел врач. Высокий, седой, в мятом белом халате и с уставшими глазами.

Я тут же рванул к нему, почти вплотную.

— Что с ней?! — сорвалось с губ хрипло, почти срывающимся голосом.

Доктор быстро оглядел всех нас. Взгляд остановился.— Есть у кого-то первая положительная группа крови?

Я перевёл взгляд на парней. Те тоже начали оглядывать друг друга. И тут до меня дошло.

— У меня. Первая положительная, — сказал я, шагнув вперёд.

Доктор кивнул и махнул рукой:— Быстро за мной.

Мы пошли по коридору — я за ним, шаг в шаг. Его халат развевался, ботинки громко стучали по кафелю. Всё казалось размытым, будто я плыл в каком-то сне. Но только кровь на руках — она напоминала: это не сон.

Он открыл дверь в небольшую комнату. Всё было просто: железная кушетка с потрёпанным матрасом, тумбочка, стол с лампой и деревянный стул. Возле стены стояли металлические стойки с медицинским оборудованием. Слабый запах спирта бил в нос. На окне висели жёлтые жалюзи, от которых шёл тусклый свет.

— Ложитесь, — скомандовал врач, уже надевая перчатки.

Я снял футболку, бросил на край стула и сел, затем лёг, вытянув руку. Холод от металлического подлокотника прожёг кожу. Всё тело было в напряжении. Только мысли об одном — лишь бы успели, лишь бы с Сашей все было хорошо.

Он обработал внутреннюю сторону локтя ваткой, резинка — хлёстко, жгут затянулся на плече. Я сжал кулак. Потом почувствовал укол. Игла вошла глубоко. Больно. Но мне было плевать. Пусть хоть всё выкачивают.

— Пациентка потеряла много крови. Она очень слаба, — сказал врач, глядя на струйку в трубке.

Я кивнул. Лицо застыло. Я даже не дышал громко.

— Долго ещё?

— Несколько минут. Держитесь.

Я лежал, глядя в потолок, где тускло мигала лампа. И всё молился про себя. Всему, что есть на свете. Только бы она осталась.

«Красивая, потерпи, слышишь? Я рядом. Всё будет. Только вернись».

Кровь стекала в пластиковый мешок. Я видел, как трубка медленно наполняется тёмно-красным, почти бордовым. Каждый миллилитр — это как будто частичка меня. И я был готов отдать ей всё. До последней капли.

Сквозняк из коридора колыхал жёлтые жалюзи. Комната была старая, с облупленными стенами и старым советским оборудованием, которое гудело и щёлкало, будто собиралось развалиться. Но мне было всё равно. Главное, чтобы она выжила. Чтобы открыла глаза. Чтобы снова посмотрела на меня, как тогда — в своей палате, с этим упрямым, дерзким выражением на лице, которое я уже знал наизусть.

Рука немела. Пальцы чуть подрагивали. Но я даже не шелохнулся. Плевать. Лишь бы ей хватило.

— Уже немного осталось, — сказал врач, глядя на меня поверх очков.

Я кивнул, не отрывая взгляда от мешка с кровью. Всё шло туда. В неё. В мою красивую.

В голове начали плыть образы. Как она смеялась на кухне, когда ела яблоки. Как поправляла волосы, стоя у зеркала. Как смотрела на меня, когда думала, что я сплю. А потом — как падала на руки того Федула. Безжизненно. Мокрая от крови. Как будто из неё уходит жизнь, а я ничего не успел сделать.

Грудь сдавило так, что я не мог вдохнуть. Хотелось рвать, бить, ломать стены. Но я лежал — беспомощный, как мальчишка. И только повторял про себя:

«Живи. Саша, живи. Ты должна».

Когда мешок наполнился, врач подошёл ближе, проверил трубку, аккуратно вытащил иглу. Я вздрогнул, но не подал вида. Он приложил ватку, перетянул руку бинтом и наконец сказал:

— Всё. Спасибо. Это важно.

Я сел, немного покачнулся. Голова гудела, в ушах шумело. Пальцы были холодными. Но я тут же встал на ноги.— Где она?

— Сейчас её готовят к переливанию. Вы можете подождать за дверью.

Я только кивнул и вышел в коридор.

Свет там был слишком яркий. Всё раздражало: запах, звуки, движение медсестёр, шум тележек. А я просто стоял. Весь в крови, с перевязанной рукой, бледный, с пульсирующей болью в затылке. И всё равно — только одно в голове:

«Пусть она очнётся. Пусть будет шанс. Я всё исправлю. Я ей всё скажу».

Пацаны сидели чуть поодаль. Зима жевал сигарету, не зажигая. Марат раскачивался взад-вперёд, как будто на пружине. Крис сидела, склонив голову, и будто молилась. Адидас смотрел в пол, а Федул стоял, прислонившись к стене, с синяком на скуле — от моего удара.

Я сел рядом, будто рухнул. Никто ничего не говорил. Только тишина. И дыхание каждого из нас — как в церкви перед приговором.

Минуты тянулись, как вечность._____

Прошло больше двух часов.

Мы сидели всё это время в молчании, каждый со своими мыслями, но общим страхом. Я уже не чувствовал ни ног, ни спины — спина затекла, голова стучала от перенапряжения и слабости, но я даже не пошевелился. Смотрел на закрытую дверь реанимации, как будто мог прожечь её взглядом, увидеть сквозь металл — что там с ней, как она, дышит ли, чувствует ли хоть что-то.

Тишину нарушил только лёгкий скрип — щёлкнула ручка двери, и из операционной вышел врач. Мы все резко поднялись, как по команде. Я шагнул к нему первым. Он снял маску, у него были усталые, покрасневшие глаза, и лицо выдавало, что операция была тяжёлой.

— Операция завершена, — проговорил он ровным, уставшим голосом. — Мы зашили разошедшийся шов, установили дренажи для оттока жидкости. Переливание прошло успешно. Пациентка потеряла много крови, но... состояние стабильное.

На секунду в ушах зазвенело, как будто в голове лопнула струна. Я выдохнул. Медленно, тяжело. Хотелось просто упасть на пол и больше не двигаться, просто от того, что она... жива.

— Спасибо вам... — выдохнул я и шагнул ближе. — А когда она... придёт в себя?

Врач покачал головой.

— Не сразу. Организм ослаблен. Сон может продлиться сутки, может двое. Сейчас её переведут в палату интенсивной терапии. Вам лучше вернуться завтра. Сегодня пациентке нужен покой.

Я кивнул, даже не сразу поняв, что двигаю головой. Грудь снова сдавило. Вроде бы сказали, что стабильное, а внутри всё равно крутило, как на изломе. Уходить от неё сейчас, когда она там одна, беспомощная... Я не знал, как заставить себя сделать шаг от этой двери.

— Она сильная, — добавил врач, глядя мне прямо в глаза. — Держитесь. Идите домой. Отдохните. Завтра сможете её увидеть.

Он ушёл, а я остался стоять в коридоре, сжатый, как пружина. Подступившая слабость заставила меня прислониться к стене. Я сжал челюсть так сильно, что в висках запульсировало. Слезы подступили, но я не дал им выйти.

Рядом подошёл Адидас, молча положил руку мне на плечо. Не сказал ни слова — и не надо было. Мы все чувствовали одно и то же: облегчение вперемешку с тем тупым страхом, который всё ещё держал за горло.

— Турбо, — тихо сказал Зима, — поехали... ты сам на ногах не стоишь.

— Я тут останусь, — ответил я, но голос предал меня — охрипший, севший. Даже мне стало понятно, что я на пределе.

— Она жива, Турбо. Завтра вернёмся. Сейчас тебе надо передохнуть, — добавил Марат.

Я ещё раз глянул на закрытую дверь. В голове гремело: я не уследил... я виноват... она из-за меня...

Но она жива. И я сделаю всё, чтобы она встала. Чтобы очнулась. Чтобы потом уже больше никогда — ни одной капли крови, ни одного страха, ни одной минуты без меня рядом.

Я кивнул, и мы молча пошли по коридору к выходу. Я обернулся в последний раз. Дверь была всё так же закрыта. Но теперь — за ней снова была она.

На улице уже стемнело. Воздух стал холоднее, будто ночь сама вцепилась в нас ледяными пальцами. Лампы у входа в больницу моргали, бросая на асфальт бледные пятна света, будто пятна крови.

Я молча вышел первым. Руки тряслись, и когда достал сигарету, чуть не уронил её. Щёлкнул зажигалкой — пламя дрожало, как и мои пальцы. Сделал затяжку — и воздух, наконец, чуть легче зашёл в грудь. Рядом тоже закурили — Зима, Адидас, Крис. Марат стоял, прижавшись к машине, будто ему и не нужно было табака — он просто тупо смотрел в землю, лицо белое, губы сжаты.

Тишину нарушил только голос Федула.— Мы можем поехать ко мне и договорить насчёт суда? — обратился он к Крис.

Я сразу вскинул голову, резко, будто кто-то кольнул меня иглой.

Крис неуверенно обернулась на нас.— Ну... наверное, да, — протянула она, как будто сама не верила в то, что сказала.

Но я не дал этой глупости развиться.— Мы никуда с тобой не поедем, — сказал я, даже не глядя на него. Голос был хриплым, низким, глухим от злости. — Катись туда, откуда прилез.

Он шумно выдохнул, но я услышал, как скрипнул у него зуб.— Ты меня уже начинаешь раздражать, — бросил он. — Я, мать вашу, не знал, что у неё пузо пробитое. Если бы знал — сам бы примчался в вашу чёртову Казань. Александре я только добра желаю. Она способная девчонка. У неё большое будущее.

Я перевёл на него взгляд. Лицо у него было каменное. Ни раскаяния, ни жалости. Только усталость и злость. Хотелось опять врезать. Чтобы прочувствовал. Но я сжал зубы. Промолчал. Пока.

Он ещё не унялся.— Поехали назад, — бросил уже ко всем. — Окончим дело, которое начали. Обсудим всё.

Зима первым кивнул.— Да поехали. Всё равно некуда сейчас деваться.

Адидас подтвердил.— Дело надо заканчивать. Иначе зря ехали.

Я ещё раз выдохнул, медленно, сквозь зубы. Внутри всё всё ещё клокотало, но я кивнул.— Ладно.

— Вот и отлично, — обрадовался Федул, будто не слышал всего, что я до этого сказал.

Мы направились к двум машинам, что стояли чуть поодаль, у тротуара. Фары тускло светились — внутри уже кто-то сидел, подогревал. Крис с Зимой и Адидасом сели в одну, я — с Маратом и Федулом — в другую. Сел сзади, возле окна. Федул был рядом, спереди за рулём — какой-то мужик в кепке.

Машина тронулась. Шины зарычали по холодному асфальту. Я снова закурил. Глаза резало, и не от дыма.

Федул повернулся к нам.— Вы вообще кто? Как движетесь?

Я не сразу ответил. Курил, смотрел в темноту за окном. Потом, коротко:— Универсам.

Он обернулся, прищурился.— Борьбой занимаешься? Удары у тебя точные. И сильные. Похвально.

— Нет, — бросил я глухо.

— Чего ты такой неразговорчивый? — усмехнулся он.

Я фыркнул.— Нихуя, что ты мою девушку чуть не угробил? А я должен сейчас с тобой лясы точить?

Он закатил глаза, как будто я был истеричкой.— Я бы приехал сам, если бы знал. Она сама попёрлась.

Во мне опять вспыхнуло. Я резко подался вперёд.— Я тебе сейчас ебало разнесу, если не заткнёшься.

Он не испугался. Только ухмыльнулся, чуть прищурился.— Ты мне нравишься, бешеный.

— Это не взаимно, — прошипел я и откинулся назад, снова глядя в окно.

Он коротко рассмеялся, но потом тоже замолчал. В машине воцарилась тишина. Только звук шин и дыхание. Марат слегка подался вперёд, в полголоса:— С ней точно будет все хорошо ?

Я повернул голову к нему.— Конечно. Она сильная. Выкарабкается.

Он кивнул. И опять уткнулся в стекло, будто боялся показать, как переживает. Я знал — он был напуган до чёртиков.

А я...

Я просто ждал. Ждал, когда эта ночь закончится. Когда я снова увижу её глаза. Когда она откроет их — и я всё расскажу. Про каждую секунду. Про то, как сердце вылетало из груди, пока её несли на руках. Как я боялся, что она не очнётся. И как молился, чтобы этот чёртов день не стал последним.

Город не спал, но и не дышал по-настоящему. Он был каким-то оцепеневшим, как будто знал, что что-то произошло — и ждал, чем всё закончится.

Машина резко свернула за угол, и знакомый серый фасад тут же вырос перед нами, будто тень, сгусток дыма. То самое здание. То самое, откуда её вынесли. Где всё случилось.

Я вышел первым. Дверь хлопнула за мной глухо. В воздухе пахло цементом, пылью и напряжением. Я сжал челюсть, руки сжались в кулаки. Пальцы горели — будто вспоминали ту кровь, которая ещё несколько часов назад капала на кафель в больнице.

За мной вышли все. Марат, молча, глянул на здание, будто заново пытался понять, как всё могло так пойти. Зима шёл спокойно, но челюсть у него ходила, как у волка перед прыжком. Адидас бросил короткий взгляд в мою сторону — сдержанный, внимательный. Крис держалась ровно, но глаза у неё были напряжённые. Только Федул — как ни в чём не бывало.

Он пошёл первым, как будто всё это было его личной собственностью. Потянул на себя тяжёлую дверь, и мы один за другим вошли внутрь.

Холодный, белый, безжизненный коридор встретил нас эхом шагов и гулом пустоты. Множество дверей, одинаковых, стерильных, закрытых. Лампочки под потолком мерцали, как в советской больнице — ровный холодный свет, от которого начинало сводить зубы.

Федул шёл уверенно, вразвалочку. Он будто был дома. Мы шагали за ним, и каждый шаг отдавался в голове, будто молотком по железу. Ноги были тяжёлыми, как свинец.

Он остановился у одной из дверей, приоткрыл её и зашёл первым. Мы вошли следом.

Кабинет. Просторный, с высокой старой мебелью. Потёртый, но ухоженный ковёр. Большой стол из красного дерева, несколько кожаных кресел, низкий диван у стены. На стенах — полки с папками, над столом — старая советская карта Москвы. В углу — радиоприёмник и пепельница, полная окурков.

Федул обернулся и, указав на мебель, коротко сказал:— Присаживайтесь.

Я плюхнулся на диван, опёршись руками на колени. Спина горела от усталости, но я не позволял себе расслабиться. Рядом сел Зима, Адидас рядом с ним. Марат — чуть подальше, с краю. Крис устроилась на стуле у стола, ровно, как школьница перед экзаменом.

Федул опустился в своё большое кресло, откинулся назад, сцепил руки на животе.— Ну что... Ты готова защищать Сурамского? — спросил он, смотря на Крис.

Она кивнула.— Да, готова.

— Суд после завтра. Успеешь подготовиться?

— Успею, — сказала она чётко, с уверенностью. Ни тени страха. Я даже мельком посмотрел на неё — и уважительно кивнул про себя.

Федул кивнул в ответ.— Деньгами не обидим. — Он потянулся к столу, взял листок бумаги, что-то нацарапал ручкой, оторвал и протянул Крис. — Адрес, контакт, время.

Она молча взяла, взглянула, и снова кивнула.

— Отлично, — сказал он, откидываясь назад. Глаза его на секунду блеснули — уже другим огнём, деловым, хищным. Он перевёл взгляд на нас. — Ну что, пацаны... может, и вас делом занять, пока вы тут? Бешеному-то точно надо пар выпустить.

Я поднял глаза на него. Не резким движением. Медленно. Словно вытягивая взгляд из глубин злости. Молча. Но в глазах у меня было всё.

Адидас чуть подался вперёд, не меняя выражения лица.— Чем именно предлагаешь?

Федул приподнял бровь, медленно растянул губы в полусмех.— Разного рода есть занятия. Столица, как никак.

Я фыркнул, бросив взгляд на него с прищуром.— Людей гасить? Весело, блядь.

Он не обиделся. Наоборот — усмехнулся шире.— Ну, если ты ссыкло, то тебе, конечно, не будет весело.

Я чуть подался вперёд, глядя прямо ему в глаза. Голос мой стал тихим, но в нём была сталь.— Я просто так убивать людей не привык.

Он прищурился.— А убивал хоть раз?

Я ничего не ответил. Только крепко сжал челюсть. В горле пересохло.

Он понял. Уголок губ чуть приподнялся, но он замолчал. Больше не давил. Не сегодня.

Тишина нависла в комнате. Только слабое жужжание вентилятора и скрип кресла под телом Федула. Я откинулся назад, снова упёршись локтями в колени. В голове — всё ещё она. Как лежала без сознания. Как кровь стекала по её животу. Как врачи выносили лотки с бинтами.

И что бы он там ни предлагал — никакая работа сейчас не значила больше, чем её дыхание.

В дверь коротко и резко постучали. Один глухой удар, затем ещё два — быстрые, уверенные.— Входите, — не оборачиваясь, бросил Федул, не отрывая взгляда от меня.

Дверь скрипнула, и в комнату шагнул мужчина средних лет. Высокий, сухощавый, с коротко стриженными волосами, уже местами лысеющими, но взгляд... Взгляд у него был не таким, как у остальных. Не колючим, не оценивающим. Он был прямой, открытый и тёплый. Глаза мягкие, чуть насмешливые, будто он всю жизнь проработал учителем, а не с такими, как мы.

— О, у тебя гости? — с лёгким удивлением произнёс он, но в голосе сквозила привычка к неожиданностям, как будто он и не такого навидался.

Федул обернулся и кивнул:— Да, но проходи. Знакомься — Универсам. Банда Александры из Гольяновских.

Упоминание имени Саши вызвало у мужчины живую реакцию. Он слегка поднял брови и тут же посмотрел на нас внимательнее. Чуть хмыкнул, как будто что-то для себя понял, и с уважением склонил голову.

— Авера старший, — он шагнул ближе и протянул руку первым мне.

Я встал, посмотрел ему прямо в глаза и пожал крепко. Его рука была тёплой, уверенной. Потом он поздоровался с остальными. Каждый из нас молча встал и пожал руку, без лишних слов. Слова в этот момент были не нужны.

— Какими судьбами? — спросил Авера, окидывая нас взглядом. — И где сама Александра?

Федул вздохнул, как будто ему уже надоело объяснять, но он всё же сказал:— В больнице. С дыркой в брюхе прямиком с Казани сюда приехала. Шов разошёлся. Сейчас стабильна, но...

Авера нахмурился. Его взгляд потяжелел, губы сжались в тонкую линию.

— Ну и девчонка... — медленно произнёс он. — Удивляюсь каждый раз. Стальной характер.

— Да уж, — Федул махнул рукой, будто стряхнул с себя эти мысли. — Слушай, не хочешь наших гостей занять? Они тут застряли, пока что делать нечего.

Авера усмехнулся, и в этой усмешке была доброта.— Конечно. Пройдёмте, господа, — он жестом пригласил нас к выходу.

Я медлил. Что-то кольнуло в груди. Только я собрался сделать шаг, как позади раздался голос:— Бешеный, останься. Разговор есть.

Я обернулся. Федул смотрел прямо на меня. Спокойно, без вызова, но уверенно. Я приподнял бровь, не скрывая раздражения, но всё же остался. Остальные парни переглянулись, но молча пошли следом за Аверой.

Федул тем временем поднялся с кресла и повернулся к Крис:— Пошли, покажу тебе комнату. Выделим место, чтобы не скучала. Можешь пока подготовиться к суду.

Крис без слов встала, кивнула и пошла за ним. Когда дверь за ними закрылась, в кабинете воцарилась тишина. Остался только я. Стук часов на стене, едва слышное гудение лампы под потолком, и приглушённый шум за окном. В носу ещё стоял запах табака и дешёвого одеколона.

Не прошло и двух минут, как дверь отворилась снова, и Федул вернулся. Он спокойно прошёл к столу, сел в своё массивное кресло, закинул ногу на ногу и смотрел на меня, будто ждал.

— Ну и каковы были твои ощущения?

Я нахмурился.— В смысле? — голос мой прозвучал глухо.

Федул чуть усмехнулся.— Когда убивал, Бешеный.

Глаза мои тут же вспыхнули. Я сжал кулаки.— Ещё раз назовёшь меня так — вьебу. Я серьёзно, — бросил я с холодом в голосе.

Он поднял руки, будто сдаваясь.— Ладно, ладно... — сказал он. — Не кипятись. Но я серьёзно спрашиваю.

Я замер. На пару секунд в голове будто что-то щёлкнуло. Пространство потемнело, и на секунду показалось, что я снова там. На заброшке. В грязи. С дыханием, сбившимся до звериного, и кровью на руках.Я отвёл взгляд, глядя в угол кабинета.— Я убил не просто так, — проговорил глухо.

Федул не перебивал. Он выжидал. Но я не проронил больше ни слова, и тогда он спросил- И за что ты убыл?

Я сглотнул, глядя в пол,— Тебя это ебать не должно.

Федул слегка наклонился вперёд, локти на стол, взгляд прищурен.— Но ты бы повторил?

Я резко поднял голову. Наши взгляды встретились. В его глазах — не насмешка, не вызов. А интерес. Живой, хищный. Я прикусил губу. И в этот момент — воспоминание вспыхнуло ярче._____

Заброшка дышала сыростью, ветхими бетонными стенами и разложением. Сквозь выбитые окна с ржавыми решетками тянуло серым вечерним светом, и все казалось безжизненным — как будто само здание давно умерло и теперь гнило медленно, в тишине, которую нарушал только мой тяжелый, рванный вдох.

Я стоял, шатаясь чуть на ногах, сжав кулаки, мокрый от пота и крови. Дыхание срывалось с губ хрипами, в груди стучало с бешеной силой, будто сердце готово было выпрыгнуть. В висках стучало, мир плыл, все вокруг было в серо-красных разводах — как на старой кинопленке, где цвет выгорел, осталась только ярость.

Он лежал на полу. Сквозь разбитый череп торчали слипшиеся волосы, лицо — уже не лицо, сплошное месиво. Губы — разбиты, зубы выбиты. Глаза полуоткрытые, с мутным стеклянным взглядом. Он дышал еле слышно — хрипло, как сломанный насос. Под ним- лужа крови, стекающаяся по бетонному полу, пропитывая пыль и мусор, превращая все в липкую кашу.

Я смотрел на него. На эту гниду. Того самого, кто много лет назад подсадил моего брата. Брата, который под кайфом, как в бреду, зарезал нашу мать. Мою мамочку. Женщину, которая вырастила нас, любила.

Меня тогда не было рядом. Я не смог защитить маму от проклятого кухонного ножа и её родного сына. Его увезли. Посадили. Но и тюрьма его не сдержала. Он исчез. Исчез, как тень.

Я искал его. До сир пор ищу. Годы.

Но вместо него — нашел того, кто его убил ещё раньше. Кто впрыснул ему в кровь грязь. Кто подсадил. Кто запустил этот пиздец.

И теперь он здесь. Передо мной. Точнее, подо мной.

Я перевел дыхание. Рубашка вся в крови — чужой и, кажется, моей. Куртка порвана. Но мне было плевать. Я засунул руку во внутренний карман. Пальцы нащупали рукоять. Холодная, родная. Я достал нож.

Лезвие блеснуло в тусклом свете, отражая весь ад, что был внутри меня. Серебро смерти.

Я сделал шаг. Один, медленный, будто в замедленной съемке. Потом второй.

Он зашевелился. Пробовал что-то сказать. Губы дрожали, но из них вырвался только влажный, захлёбывающийся хрип.

— За брата...— прошептал я, и мой голос был пустым. Холодным. Почти мёртвым.

Я опустился на одно колено рядом. Он пытался отползти, но руки не слушались. Он был мешком мяса. Я вздохнул — медленно, глубоко, будто вдыхал не воздух, а его страх.

И ударил.

Нож вонзался в живот. С влажным, хлюпающим звуком. Он дернулся, захрипел, выкинул руку — пытался схватить меня. Я ударил снова. Снова. И снова.

Кровь брызгала на все. На меня. На стены. На пол. Руки скользили, дыхание сбывалось в ритм ударов. Я не считал. Я не думал. Я просто делал.

Когда все закончилось, я стоял. Нож в моей руке был чёрным от крови. Капли стекали по лезвию, падали на бетон, оставляя следы.

Тело подо мной больше не дёргалось. Глаза остались полуоткрытыми — и в них застыл ужас, в котором он умер.

Я смотрел на него. И чувствовал. Не вину. Не боль. А....удовлетворение.

Где-то в груди пульсировало теплое, мерзкое, липкое чувство. Как будто кто-то включил лампу в чёрной комнате — и она залила все внутри светом, которого мне так давно не хватало. Это был кайф. Удовольствие. Как будто я вернул что-то себе. Как будто кусок справедливости наконец стал моим.

Я стоял, тяжело дышал, с ножом в руке, над телом, которое уже не дышало. И знал — я больше никогда не буду прежним._____

Я вернул взгляд на Федула и медленно, с нажимом сказал:— Если бы всё вернулось... я бы убил снова.

Он замер. Его губы чуть приподнялись, будто он хотел усмехнуться, но не решился. Он откинулся в кресле и выдохнул:— Вот теперь мы с тобой заговорили на одном языке. ____________                      ТГК: Пишу и читаю🖤        оставляйте звезды и комментарии