На перегонки

ТТ:spslava_____________________________________Пакет в руке тянул кисть — яблоки, три зеленых и одно красное, лежали в прозрачном целлофане, запотевшем от жары. Я задержал взгляд на двери больницы, не торопясь входить. Было что-то тяжёлое в этом воздухе, в том, как клонился к вечеру день, как не спешили прохожие. Я дышал неровно, но не от усталости. Что-то не давало покоя. Чуйка.

Дёрнул плечом, поправляя футболку, и шагнул на ступени. И тут ..

— Валер, —голос тонкий, как натянутый нерв. Наташа.

Она вышла из тени у стены, будто ждала, хотя будто бы случайно. На ней плащ, губы накрашены ярче обычного. В глазах — влага и расчёт.

— Как ты? — спросила она, делая шаг ближе. — Нашли того, кто это сделал?

Я смотрел на неё, молча. Потом хмыкнул, не останавливаясь.— Испарился. Но Универсам землю в Казани копает — найдут. Вопрос времени.

Она шла рядом, высокие каблуки цокали о плитку.— Ты не представляешь... как я испугалась. Она вся в крови, прямо в коридоре, я стояла... и просто не могла поверить, что это Саша...— Голос сорвался.— Валер, я правда испугалась за неё... за тебя... за всех нас.

Я остановился. Повернул голову. Она уже начинала плакать. Не кричаще, нет. Умеет. Слёзы аккуратные, ровные. Для того, кто смотрит.

Сука, что мне с ней делать?

Я вздохнул.— Наташ, мне правда пора.

Я уже почти свернул к лестнице, когда она добавила:— Просто... я рада, что ты рядом с ней. Хоть кто-то. Ты хороший.

Я промолчал. Ни подтвердить, ни опровергнуть. Это был не тот момент.

Поднялся по лестнице. Палата. Пальцы проверили пакет с яблоками, привычный жест . Дверь — рывок.

— Красивая, ку...— не успел договорить.

Пусто.

Внутри всё резко упало. Пол, потолок, стены — всё закружилось в гуле тишины. Я шагнул в палату, глянул направо, налево. Кровать застелена. Одеяла нет. Подушки нет. Тумбочка закрыта. Шкаф приоткрыт.

— Сука...

Вывалился обратно в коридор. Наташа стояла у стены, поправляла локон.

— Где, блядь, Саша? — проревел я, и голос сорвался.

Она вздрогнула, но улыбнулась спокойно.— Ну ты чего... наверное, на осмотре. Это нормально. Такое бывает.

Я замер. Злился, но её слова — логичные. Или казались такими.

— Можешь подождать в палате, — добавила она, голос мягкий.

Я кивнул и вернулся. Сел. Поставил пакет с яблоками на край тумбы. Стал ждать. Секунды тянулись, как в замедленной плёнке.

Пять минут.Десять.Пятнадцать.Двадцать.

Я смотрел в пол. Потом в окно. Потом снова на пустую кровать. Чёрт, да я нервничал всё это время, но сейчас уже просто не мог сидеть.

Встал. Сделал шаг к двери. Стук.

— Турбо, —знакомый голос Зимы.

Обернулся. За ним Вова и Марат. Все напряжены.Зима скользнул взглядом по палате.— А где Крис?

Тут до меня дошло.— Пиздец... — я медленно опустился обратно на стул. Закрыл лицо ладонями. Вдох.— Они сбежали. Саши нет, Крис нет. Значит одно — дело дрянь.

Парни молчали. В воздухе будто повис удар.

— Ну не сидится ей... — пробормотал Адидас. — С дырой в пузе и опять в суету лезет...

Марат всё это время молчал. Но когда Зима спросил, что они могли задумать, он вдруг подал голос:— Это... в её день рождения кто-то позвонил домой.

Мы уставились на него.

— И?— рыкнул я, не в состояние ждать.

Марат отвёл взгляд, потом снова посмотрел:— Представился... Федулом. Сказал, типа, Солнцевские на связи. Искал Сашу. Я не знал кто это, подумал — друзья с Москвы. Дал твой номер.

Тишина. Секунда. Взрыв.

— Че за пиздец?! — рыкнул я. — Че за окунь?! Какие в пизду солнышки?!

Вова вдруг в полголоса:— Блядь... Солнцевские — это же группировка. Москва. — он сделал паузу,—Заряженные типы...

Я не сдержался. Кулак врезался в стену так, что штукатурка посыпалась.— На вокзал. Быстро.

⸻

На вокзале было пасмурно и ветрено, небо тяжело нависло над нами, будто чувствовало: что-то надвигается. Мы стояли на платформе  — я, Адидас, Зима и Марат. Время будто тянулось с особой жестокостью. До поезда оставалось сорок минут, и эти сорок минут я буквально выжигал подошвами плитку под ногами, в который раз закуривая. Дым едкий, горький, но хоть немного забивал бешенство внутри.

Я не мог успокоиться, не мог остановиться, ходил из стороны в сторону, шаги — рваные, быстрые. Внутри всё кипело — злость, страх, раздражение. В голове крутились мысли одна за другой, как пластинки на скоростном проигрывателе. «Что она дальше задумала? Зачем поехала туда? Что она вообще выдумала с этим Федулом?»

— Господи, — прошептал я себе под нос, в очередной раз затягиваясь, — дай сил с этой девушкой... Не девушка, а наказание...

Вова сидел на скамейке, уставившись в даль, будто надеялся разглядеть поезд взглядом. Марат рядом стоял молча, руки в карманах, плечи напряжены. Они оба переживали, видно было. В голос никто не говорил, но лицо у каждого выдавало: тревога — та же, что и у меня.

Когда поезд наконец медленно подкатил к перрону, с металлическим скрежетом и паром, я выкинул окурок и глубоко выдохнул, будто доехавшая машина должна была успокоить всё внутри. Ни хрена. Мы забрались в вагон, нашли свободное купе, и поезд дёрнулся — теперь путь был только вперёд.

Внутри было душно. Солнце всё-таки пробилось сквозь плотные облака, и вагон наполнился тусклым светом. Я сидел у окна, приоткрыв створку, чтобы ветер хоть чуть охладил мне разум.

— Куда едем? — выдохнул Зима, наконец нарушив молчание. Все молчали. Долгие секунды ни один не знал, что сказать.

— Солнцевские... — пробормотал я, — и где их, блядь, искать?

В купе повисла гробовая тишина. Только стук колёс по рельсам, будто считал моё сердцебиение. И вдруг Адидас поднял голову.

— Слушай... — он глянул на меня, — в Афгане я служил с одним типом... Санька его звали, с Москвы. Он вроде бы потом к солнцевским подтянулся... здоровый, серьёзный, не болтун. Может знать, где они.

Я прищурился, кивнул медленно. — Имя, фамилия?

— Саня Палагин. Позывной у него был Палыч.

— Ты сможешь его найти?

— Попробую, у него брат вроде в Москве работает, по линии ЖД. Через него можно выйти.

Я кивнул, откинулся назад и уткнулся затылком в стену. Голова пульсировала от усталости, в глазах поплыло. Мне казалось, что я вот-вот свалюсь. Последние два дня — как сквозь ад прошёл. Сон — урывками. Еда — никакая. Сердце — одно сплошное тревожное месиво. Даже сейчас, когда поезд уже нёс нас к цели, я не чувствовал облегчения.

Тепло, качка, однотонный гул рельс — всё это убаюкивало. Глаза сами начали закрываться. Веки тяжелели. Последнее, что я подумал перед тем, как провалиться в сон, — как же она умудряется превращать мою жизнь в боевик?

⸻

Когда я проснулся, лицо щекотал лёгкий ветерок, и кто-то мягко похлопывал меня по плечу.

— Турбо... Турбо, вставай, приехали.

Открыл глаза. Секунда — и вспомнил всё. От резкого осознания даже вздрогнул. Я поднялся, потер лицо, сжал челюсти. Надо собраться.

Мы вышли из поезда. Платформа встретила нас гулом и запахом горячего асфальта. Всё было как в замедленной съёмке — люди, идущие мимо, гудки, шаги. Я посмотрел на парней. Всё, пора искать Палыча.

— Ну что, пацаны... Погнали, — сказал я и направился к выходу с вокзала. Шаг — уверенный, взгляд — резкий. Красивая где-то здесь. И пока я её не найду — никому не будет покоя.

Москва встретила нас чужим воздухом — тяжёлым, пыльным, вперемешку с гарью и прохладой. Как только мы вышли с вокзала, шум города врезался в уши — здесь всё было другим: быстрее, резче, незнакомым. Казань как будто осталась в другой жизни. Я шёл первым, сжав кулаки в карманах, взгляд резал улицу, как нож. Позади шагали Зима, Адидас и Марат — молча, сосредоточенно, каждый варился в своих мыслях.

Адидас поравнялся со мной.— Палыч, — глухо сказал он.

Я повернул голову.— Думаешь знает ?

Он кивнул.— Да. Был там замкомвзвода, крепкий мужик. После войны вроде осел в Москве. Держал какой-то спортзал, но вроде потом с кем-то из солнцевских крутил.

— Адрес есть?

— Примерный. Старая Басманная. Дом с аркой, вроде третий. Там пацаны раньше собирались.

Я на секунду прикрыл глаза, делая глубокий вдох.— Значит, туда и двигаем.

Мы выдвинулись пешком. Такси — это не наш стиль сейчас. Мысли били, как током: а если она уже попала не туда? Если опять влезла в то, куда не стоило? Господи, Саша... Дай мне сил, чтобы не сорваться, когда я тебя найду.

Дорога заняла минут сорок. По пути никто почти не говорил. Только Зима вытащил сигареты и протянул мне одну. Я взял.

— Думаешь, они там? — спросил он, поджигая обе.

— Не думаю. Надеюсь, — бросил я.

На Старая Басманная было тихо. Мы свернули во двор, под арку. Прямо — старый кирпичный дом. С облезлым балконом, железной дверью с облупленной краской и кнопкой звонка, в которую явно били кулаком не раз.

— Это он? — спросил Марат.

Адидас кивнул.— Похоже на то.

Я подошёл к двери и постучал кулаком. Три раза — чётко, громко. Ждали.

Тишина. Потом — шаги за дверью. Тяжёлые, размеренные. Щелчок замка. И вот — дверь открывается.

Перед нами — мужчина лет тридцати. Лоб шрамирован, глаза прищурены, но ясные. Плечи широкие, руки с толстыми пальцами. Он смотрел на нас, не удивляясь.

— Вова? — медленно сказал он, глядя на Адидаса.

— Палыч.

Они секунду смотрели друг на друга. Потом обнялись. Крепко, по-мужски, без слов. Я стоял рядом, и внутри всё горело. Не от ревности — от ожидания.

— Нам нужна помощь, — сказал я, когда они разжались.

Палыч перевёл взгляд на меня. Внимательный, пронизывающий.— Это кто?

— Турбо. Универсам. Девочка моя — с дырой в животе, сорвалась в Москву. По делу. Вроде к Солнцевским. Мы за ней.

Он выдохнул, прислонился плечом к косяку.— К Солнцевским, говоришь?.. Ну что ж. Заходите.

Квартира была типичной — потолки высокие, обои в мелкий цветочек, но мебель почти отсутствовала. На стенах — фотографии, афганский китель, старые грамоты. В углу стоял турник, рядом лежали гантели, и воздух тут был чуть душный — как в спортзале после тренировки.

— Садитесь, — сказал он и показал на стол. Мы расселись. Я сел ближе всех к нему.

— Рассказывай, — потребовал я.

Палыч закурил. Движения у него были спокойные, выверенные. Он затянулся и только тогда заговорил:

— Солнцевские... Это тебе не шпана с рынка. Там зверьё. Порядки жёсткие, дисциплина — как в армии, только хуже. Рвут за своих, топят чужих. Смотрят за ними и менты, и кто пострашнее. Если твоя туда сунулась... — он качнул головой, — значит, у неё либо яйца стальные, либо смерть в голове.

— Что ты знаешь про них? Где они могут быть? — спросил Зима.

Палыч встал, пошёл к серванту, открыл и достал старую карту Москвы. Развернул её на столе. Провёл пальцем по ней.

— Основной костяк — тут, в районе Черёмушек. Там у них здание, серое, неприметное. Конкретный адрес не скажу, не в курсе. Но... — он постучал по карте. — Вот здесь — баня. Старая, не работает, но туда они иногда ездили. Раз в неделю, не чаще. Там могут быть. Или...

Он задумался, затем добавил:

— Ещё есть один дом. Частный. За городом. Там, говорят, решают вопросы, когда надо без лишних ушей.

Я молча смотрел на карту. Каждое слово впитывалось, как вода в раскалённый асфальт.

— Как думаешь, её там могут держать? — хрипло спросил я.

— Слушай, если она туда пошла сама — её не держат. Значит, она им нужна. А если нужна, значит, не навсегда.

Слова ударили по нервам. Я сжал кулаки.

— Спасибо, Палыч. Реально. Ты нас выручил.

Он пожал плечами:— В долгу ты передо мной, Вовчик. Один раз. Только не проеби это.

Я кивнул. Мы встали. Готовы были идти.

— Адреса запомнил? — спросил он.

— Да. — Я коснулся пальцем виска. — И в сердце вбил.

Дорога в Черёмушки была будто тянута по нервам. Мы шли молча, по очереди прикуривая, как будто каждое затяжка — это попытка удержаться от паники, не показать её наружу. Внутри у меня всё клокотало. Холодный ветер поддувал под куртку, город вокруг казался чужим — будто мы не в Москве, а где-то на задворках чужой жизни, куда случайно забрели. Дома тянулись вдоль дороги, одинаково серые, будто построенные по одному чертежу. Ни одного знакомого лица, ни одной подсказки, где искать. Только тревожное, нарастающее чувство в груди.

— Как мы вообще туда попадём? — ворчливо спросил Зима, закуривая вторую сигарету подряд. — Там охрана, как в Кремле, не то что слово — взгляд левый бросишь, пристрелят.

— Я говорить буду, — сразу вставил Адидас, хмуро глядя на нас. — А ты, Турбо, держи себя в руках. Не кипятись. Я знаю, ты за неё порвёшь, но сейчас не тот момент.

— Не учи меня, — фыркнул я, но сам понимал — он прав. Стоит мне загореться, и дело может закончиться пулей. Саша — вот она где-то там. Сейчас всё, что нужно, — дойти. Дойти живыми.

Молча шагали дальше. Кроссовки по асфальту шорохали в такт дыханию. Марат шёл чуть сзади, угрюмый, напряжённый, будто ждал, что прямо с крыши кто-то начнёт палить. Мы были чужаками на территории, о которой знали только из слухов — и эти слухи были не радостные.

И вот — улица. Черёмушки. Я сразу почувствовал — здесь. Местность казалась спокойной, но в этой спокойности была настороженность. Слишком чисто. Слишком тихо.

Я кивнул пацанам, остановился, прищурился. Здание справа — двухэтажное, с бетонными стенами и зелёной дверью. Почти незаметное, с виду как обычная подсобка или пункт охраны. Но окна... окна были затонированы, и на крыше что-то мелькнуло — как антенна, только больше похоже на приёмник радиосвязи.

— Там. — Я указал подбородком, и мы двинулись. Никто не проронил ни слова. Внутри всё сжалось, сердце било ровно, но сильно — как будто оно всё ещё не верило, что сейчас будет.

Вход был один. Мы подошли к двери, переглянулись. Я выдохнул и шагнул ближе. На сердце висел якорь: вдруг не она? А вдруг мы уже опоздали?

Адидас стучал.

Тук. Тук. Тук.

Всё затихло. Даже город.

Дверь отворилась почти сразу.

Щелчок. Ещё один. Пять.На нас одновременно были наведены пять стволов.

Я ни на сантиметр не дёрнулся. Только сжал челюсть и шагнул чуть вперёд, медленно поднимая руки.

— Еу, пацаны, мы с добром, — спокойно сказал Вова. Его голос был ровный, но в нём чувствовалось напряжение — как натянутая струна.

Никто не опустил оружие. Пятеро амбалов, каждый как шкаф, стояли и смотрели на нас так, будто мы были мишенями. Мгновения тянулись, как вечность. Я чувствовал, как каждый мой нерв готов взорваться.

Я открыл рот, хотел уже сказать...

— Машину. Быстро.

Голос из-за спин охранников. Хриплый, решительный, резкий.

Они расступились. Я сразу поднял взгляд.

И сердце моё оборвалось.

Я увидел её.

Саша. Вся белая, почти прозрачная. Без сознания. Голова безвольно свисала на плечо. А её рубашка... Господи... её рубашка была полностью залита кровью. Я видел её живот, мокрый, алый, как будто из самой плоти выжали краску.

Её держал на руках высокий мужик, серьёзный, весь в чёрном. Но я его даже не заметил — весь мир померк, кроме неё.

— Саша! — рванулся я вперёд, но Вова перехватил меня за куртку. — Блять!

Глаза мои налились кровью. Кулаки сжались так, что хрустнули кости.

Саша... ты же живая, да? Только скажи, что живая...

Я не чувствовал ног. Всё тело двигалось само, будто врываясь вперёд сквозь бетон. Мир перестал быть реальным — я видел только её. Саша. На руках у какого-то мужика, будто фарфоровая кукла, которую кто-то забыл в луже крови. Я бросился вперёд, сердце выстреливало в грудь каждую долю секунды.

— СУКА, РАЗОЙДИТЕСЬ! САША! — мой голос сорвался в истерический крик, надрываясь так, что горло обожгло изнутри. Я рванулся, но охрана шагнула вперёд, как стена. Один из них выставил руку — и всё. Я упёрся в неё грудью, как в стену из камня. — ПУСТИ! С*КА!

— МАШИНУ, БЛЯТЬ! ДЕБИЛЫ! — рявкнул тот, кто держал Сашу, не останавливаясь. Его голос был тяжёлым, как выстрел. Он почти бежал из здания, неся её на руках, как будто его самого кто-то подгонял смертью в затылок.

И в ту же секунду, не думая, я нанёс удар. Слева, резко, точно — в челюсть тому, кто загородил мне путь. Он качнулся, охнул и отшатнулся, и я проскочил мимо, почти проваливаясь в этот миг, в гул, в панику, в ужас.

— ЧТО С*КА СЛУЧИЛОСЬ?! САША!!! — я подлетел к ним, почти падая на колени, как будто сам потерял равновесие под тяжестью происходящего. Её тело висело на руках у незнакомца — лёгкое, безжизненное, будто жизнь выдернули из неё пальцами. Лицо её было белым, совсем без цвета, губы бледные, волосы прилипли к щекам.

В голове что-то вспыхнуло — резко, ярко. Фрагменты. Из детства.

— Нет... нет... — прошептал я, и голову защемило, резко, больно, как будто череп сжали изнутри. Перед глазами поплыли стены, лица, всё — но я мотнул головой, зажмурился, глубоко вдохнул. Надо держаться. Ради неё. Только ради неё.

— ВАХИТ! — послышался сзади голос Крис, она бежала, почти летела к нам, волосы развевались, в глазах страх. Но я не обернулся. Не мог. Я был приклеен к её лицу, к её раненому телу. К крови на её одежде. Боже, где же ты, красивая? Почему я не рядом был? Почему не успел?

— Ты ещё кто? — резко спросил тот, кто держал её. Его лицо было мрачным, взгляд тяжёлый, резкий. Он был крупный, крепкий, и сейчас, несмотря на то что нёс на руках почти бездыханную девушку, казался броней.

— Турбо. То есть... парень её. Блять. Что за х*йня вообще происходит?! — прохрипел я, глядя на него в упор. Глаза щипало. Голос дрожал. — Отдай... пожалуйста...

Он посмотрел на меня, долго, изучающе, будто сканировал. Потом нехотя, тяжело, он чуть кивнул.Я подставил руки.

Саша перекочевала ко мне, как будто отдали мне не человека, а мою душу, в израненном теле. Я прижал её к себе, аккуратно, будто боялся, что она рассыплется у меня в руках. Щекой прижался к её голове, чувствовал холодную кожу.

— Сашенька... милая... я здесь... — прошептал я, но она не отвечала. Я прижал пальцы к её шее — сердце стучало. Слабо, но стучало. — Есть пульс. Слышу. Есть.

— В МАШИНУ! БЫСТРО! — завопил незнакомец. Он уже стоял возле чёрной «Волги» с открытой задней дверью, лицо перекошено от ярости.

Я поднял голову. Всё вокруг стало мутным. Только он — и открытая дверь.

Я прижал Сашу крепче, ещё крепче, как будто хотел вдохнуть в неё жизнь, и рванулся вперёд. Ветер ударил в лицо, под ногами подскальзывался мокрый асфальт.Я бежал.

— Держись, родная. Не вздумай, слышишь? Я рядом. Я тут... — шептал я, захлёбываясь в бегу, а сердце выло внутри, как раненый зверь.

В машине стояла натянутая тишина, как будто каждый вдох мы вдыхали сквозь крик. Я сидел сзади, крепко прижав к себе Сашу, её тело казалось невесомым, но в то же время слишком тяжёлым от тревоги. Грудь её почти не поднималась. Голова её лежала на моём плече, а вся рубашка под пальцами становилась всё более мокрой от крови. Я чувствовал, как она проникает сквозь мою одежду, будто с каждым мгновением вытекала из неё сама жизнь.

— Быстрее! Она теряет кровь! — почти выкрикнул я, взглядом сверля переднее сиденье. Голос сорвался, охрип, но мне было плевать. Хоть сдохните оба, но довезите.

Водитель, молодой парень в кожанке, молча кивнул, и я почувствовал, как машина сделала рывок, мотор взвыл, резина заскрипела. Впереди сидел тот тип — крепкий, с короткой стрижкой, смотрел в окно с мрачной концентрацией. Он обернулся ко мне через плечо, глаза резкие, настороженные, но не враждебные.

— Федул, — сказал он, глядя на меня. — Я не знаю, что случилось... Мы разговаривали, и вдруг она схватилась за живот, и всё... рубашка вся в крови. Просто вся. В один момент.

Я едва не заорал.— У неё ножевое. Шов разошёлся. Она после операции... только начала отходить.

Федул прикрыл глаза и выдохнул, резко, зло.— Блять... — тихо вырвалось у него.

Я сжал её сильнее, прижал ладонь к животу, к тому самому месту. Кровь тут же пробилась между пальцев, горячая, липкая, предательски настоящая.

— Держись, малышка... прошу тебя... ну не так, не сейчас... — шептал я ей в висок, губами касаясь её волос, уже влажных от пота. Она не двигалась. Совсем. Тишина в ней была такой громкой, что у меня внутри всё сжималось.

— Какого хуя она тогда приехала в Москву?! — резко бросил Федул, повернувшись ко мне уже полностью, голос срывался на ярость, но не злую — беспомощную.

Я поднял на него глаза. Усталые, без сна, изломанные болью.

— Это я у тебя должен спросить... — тихо бросил я. — Она из больницы сбежала... сюда, блядь.

Федул выругался громко, развернулся обратно, со всей злостью ударил кулаком по бардачку. Машина молчала, только гудела от натяжения. Шёл, казалось, не просто путь — это был забег со смертью на перегонки.

Остаток дороги никто не проронил ни слова. Только Федул изредка бросал:— Дави, давай, давай, ещё, быстрее...

А я, сжав её руку, шептал ей на ухо:— Всё хорошо... слышишь? Ещё немного... просто потерпи. Я рядом. Ты у меня сильная. Ты ведь у меня огонь, Красивая... Держись.

Губы у неё были холодные, кожа бледная, как лист бумаги. Ресницы дрожали, но глаза так и не открылись.

Когда машина свернула за угол и вылетела к приёмному покою больницы, сердце у меня просто выстрелило.— Тормози!

Машина резко остановилась, колёса заскользили. Я распахнул дверь так, что та едва не вылетела с петель, и с Сашей на руках бросился к входу. Она была вся в крови. И я — тоже. С головы до ног. Красные пятна на джинсах, рубашке, даже пальцы, сжимавшие её, казались чужими, облитыми краской паники.

— ВРАЧА!!! ВРАЧА БЫСТРЕЕ!! — орал я, пока летел по плитке в приёмный. Мимо проносились белые стены, зелёные лампы, лица.

И тут же из-за поворота выбежала женщина в белом, за ней — мужчина в халате, и ещё одна медсестра. Один из врачей подбежал, чуть не вырвав Сашу у меня из рук, и резко глянул на живот.

— В РЕАНИМАЦИЮ! СРОЧНО! — крикнул он, повернувшись назад.

Каталка уже катилась навстречу. Я уложил её туда, аккуратно, как будто прикасался к стеклу, и не отпускал руку, пока не подбежала медсестра и не оттолкнула меня чуть в сторону.

— Спасите... пожалуйста... — прошептал я, и голос мой сорвался, обуглился, словно кричал беззвучно.

Врачи закружились, кто-то давал указания, кто-то хватал инструменты на ходу. Каталка унеслась по коридору — и с ней уносилось всё моё. Моя девочка. Моё сердце. Моя жизнь.

А я остался стоять. Весь в крови. Один.                                 ____________                         ТГК: Пишу и читаю🖤