Терпения, чтобы увидела, почувствовала

ТГК: Пишу и читаю🖤ТТ: sp_turboo_________________________________

От лица Турбо

Я приоткрыл глаза, как будто сквозь воду — всё вокруг сначала плыло, тень от штор колыхалась по потолку, будто дыхание. Потянулся за часами, они привычно лежали на краю тумбочки, циферблат подсвечивался утренним солнцем — восемь ноль-ноль.

Я не вздохнул, а будто выдохнул с усилием, и сел на кровати, откинув одеяло с ног. Холодный пол тут же цапнул ступни, но это даже понравилось — как будто дал пинок, мол, вставай, нечего валяться. Потянулся, плечи хрустнули, спина заныла — спал я хреново, всё крутилось внутри, не давало покоя.

Я медленно поднялся, провёл рукой по лицу, чувствуя щетину под пальцами, и поплёлся в ванную, еле разлепляя глаза. Трусы висели перекрученные, майка вся в складках — чисто зомби с утра. Включил воду, подставил руки, облил лицо, зажмурился. Потом снова. Вода была прохладной, и как будто шлёпала меня по щекам, выгоняя остатки сна. Я вытерся полотенцем и уставился в зеркало. Там был я — опухший, помятый, но с твёрдой мыслью внутри: сегодня надо решить вопрос с Дом бытом. Я ж пообещал Саше, а если я дал слово — я сделаю. Пусть и один, пусть и на рожон, но назад дороги нет.

Прошёл на кухню, налил себе кофе — чёрный, крепкий, обжигающий. Пока он закипал, я стоял, прислонившись к дверному косяку, и смотрел в окно. Жара, солнце уже светит так, что асфальт почти плавится, на деревьях ни дуновения — день обещал быть тяжёлым. Я оделся просто — белая футболка, старая, но любимая, и тёмные джинсы, потёртые на коленях. Натянул ремень, проверил — карман пуст, вытянул оттуда кастет и положил его на стол. Смотрел на него пару секунд. Металл холодил пальцы, когда я сжал его. На всякий. Сегодня он точно может понадобиться.

Вернулся в комнату, взглянул на девчонок — они ещё спали. Закрыл за собой дверь тихо, чтобы не разбудить, и повернул ключ. Хрен знает, что ещё в этом районе может произойти, пока я отсутствую.

Саша... мысль о ней вспыхнула в голове, как спичка. Вот же девчонка... не такая, как все. У меня было много девушек, но все такие же, такие, которые сами лезли на шею. Но она... она будто всё делает наоборот. Отталкивает, отстраняется, а у меня от этого внутри всё выворачивает. Она не пустая, у неё внутри мир какой-то другой, будто запретный. К ней не подобраться с ходу — надо заслужить. А когда она вдруг становится нежной, чуть-чуть раскрывается — всё, сносит крышу. Я сам не замечаю, как хочу быть рядом, как хочется просто рядом сидеть и знать, что она в порядке. И что я тот, кто её защитит, кто не даст ни одному подонку дотронуться до неё даже взглядом.

Вышел во двор — птички орут, жара нарастает, асфальт уже отдаёт жаром, будто снизу костёр. Люди идут на работу, кто в пиджаке, кто с сумками, кто просто курит у подъезда. Всё живёт своей жизнью, а у меня в голове только одно — Дом быт.

Я почти дошёл до поворота, как увидел знакомую походку — Марат. Волосы растрёпаны, глаза ещё полуспят, в руках какая-то сумка.

— Эй, малой, ты куда это? — я поймал его за плечо.

Он хмыкнул, почесал затылок и с усмешкой выдал:— Батя ночью психовал, ходил орал , а утром как с криком влетел — "Марат, по хлеб!" Вот я и пошёл.

— Что по Айгуль то?

Он вдруг посерьёзнел, вздохнул, словно не хотел снова прокручивать это у себя в голове.— Она рассказала... шла домой, никого не трогала. А потом — бац, схватили. Унесли прямо с улицы. Втащили в кафе, связали и посадили. Сказали, мол, сиди тихо, пока не дадут сигнал.

Я только кивнул. Внутри всё уже вскипело, сердце стучало где-то в висках. Я сжал кулаки и пошёл прочь быстрым шагом. Мрази. Шастают по нашей территории, ещё и девчонок крадут. Дом быт попутал.

Кафе появилось перед глазами, будто выросло. Я не стал даже замедляться — подошёл, дёрнул дверь, она скрипнула, я влетел внутрь, как ураган. Время будто остановилось на секунду. Люди замерли, я окинул взглядом — четверо.

Один с усмешкой выдал.— О-о-о, Турбо собственной персоной...

Я закатил глаза и шагнул ближе. Узнал. Колик, Цыган, Грифон, Лапоть. Всё те же морды.

— Слышь, поговорить пришёл. С кем имею дело?

Колик поднялся. Глаза прищурил, руки в боки, понты давит:— Ну, со мной говори, Колик.

Сзади хохотнули, как шакалы.

Я медленно засунул руки в карманы джинс. Чувствую металл кастета — холодный, твёрдый. Надел его, не спеша, будто это просто привычка.

Поднял глаза и тихо, почти добродушно сказал:— Ну что ж, Колик. Давай поговорим.

Руки вылетели из карманов в одно мгновение, и кулак встретился с его скулой. Хруст. Колик полетел назад, сбивая со стола пепельницу и стакан, грохот, вопли. Остальные вскочили, но я уже двигался. Один — в челюсть, второй — в живот, третий прыгнул сзади, но я рванул плечом назад, сбивая его, как медведь. Не думал, не считал, просто бил. Один за одним. Удары шли по наитию, мощно, точно. Металл кастета каждый раз впечатывался в кость.

Цыган полез за бутылкой — зря. Вылетел к стене, схватившись за лицо, из носа кровь. Грифон пытался ударить с ноги, но я увернулся, перехватил и уложил его локтем прямо на стол, который треснул под весом. Остался Лапоть. Он просто стоял, дрожал, уже без инициативы.

Трое лежали на полу. Колик — возле стойки, сползший по ней, лицо залито кровью и потом. Цыган скрючился под столом, прижав ладони к животу, будто надеялся, что так легче дышать. Грифон вообще не подавал признаков жизни — просто лежал, раскинув руки, как тряпичная кукла, с разбитой губой и всклокоченными волосами. Только подёргивался левый глаз. В помещении было тихо — настолько, что слышно было, как капает с края стола какой-то пролитый напиток, шлёпаясь о кафель.

Я стоял посреди этого ада, дышал часто, грудь ходила вверх-вниз, плечи были напряжены, кастет на руке чуть впивался в пальцы. Я провёл взглядом по полу — тела, кровавые следы, битое стекло. Мерзость... но нужная.

— Чтобы... — выдохнул я, подходя ближе к ним, — чтобы заявлений сегодня... не было. Ни слова. Ни строчки.

Мой голос звучал глухо, хрипло — как будто через песок. Я посмотрел каждому из них в глаза. Они старались не встречаться со мной взглядом, будто боялись, что даже от этого может снова прилететь. И были правы.

Медленно повернулся. Плечи ещё гудели от напряжения, рука в кастете ныла, но я не обращал на это внимания. Шаг за шагом я направился к выходу. Обувь скрипела по полу, под подошвами хрустело стекло. Уже почти добрался до двери...

— А ничего, что она тут кувыркается сначала со всеми, а потом сама пишет, что её насиловали, а?..

Голос хриплый, надтреснутый, насмешливый. Как ржавым гвоздём по спине. Он впился в меня изнутри, как крюк в мясо. Я замер.

— Нет, ну я чё, шутки тут шучу, или чё?..

Я не обернулся сразу. Стоял. Сердце стучало в висках, кровь приливала к лицу, в груди что-то оборвалось. Медленно сжал пальцы в кулак. Волна злости накрыла меня как вторая кожа. Я слышал, как дыхание сбилось, как пальцы скрипят по металлу кастета.

Я повернулся резко. Без слов. Без предупреждений. Увидел его лицо — Колик, с окровавленной губой, с прищуренными глазами, пытается ехидно улыбнуться. Последний раз в жизни.

Я рухнул на него с рычанием, будто дикая зверюга. Не человек — ярость. Мы вместе повалились на пол, я оказался сверху. Мои колени впились в его рёбра. Он вскрикнул — первый раз за весь бой. А дальше... не было ни мыслей, ни разума. Только удары. Раз, два, три. Он попытался прикрыться руками, но я бил по ним, потом выше, по лицу. Его нос хрустнул под кулаком, брызнула кровь — горячая, густая, липкая. Я бил и бил — как в последний раз. Не разбирая, куда. Скулы, лоб, щёки, губы — всё превращалось в мясо. Глаза его уже не фокусировались. Одна половина лица вздулась почти сразу, веко затекло. Губы — рассечённые, распухшие, зубы — кровавые, один явно выбит. Щека лопнула, кровь залила подбородок. Он хрипел, захлёбывался, стонал. Я даже не слышал — не хотел слышать. Каждый удар был как крик: за Сашу. За Айгуль. За всё это дерьмо.

Кулак летел за кулаком. Я даже не чувствовал боли в руке — только он. Колик. Его кожа, его сломанные кости.

Но вдруг — кто-то схватил меня за живот. Жёстко. Неожиданно. Дёрнул назад. Я взревел, попытался ударить, но фокус весь был на Колике — на теле подо мной, которое еле шевелилось.

— Турбо, всё, поняли мы, бля, проваливай, — раздался за спиной чей-то голос, напряжённый, сдержанный.

Меня оттащили, он прижал меня к себе, его грудь была у меня за спиной, руки сомкнулись на груди, дыхание у него сбилось. Наверное, Грифон. Только он из них ещё как-то мог стоять.

Я сжал зубы, тяжело дышал. Плечи вздымались, сердце колотилось в груди, как бешеное. Я развернул лицо, резко оттолкнулся и ударил его локтем в живот — внизу, под рёбра. Он закашлялся, ослабил хватку, и я вырвался.

Развернулся, глянул на них. Колик больше не шевелился — только дышал через кровь, едва. Остальные стояли, как статуи. Никто не двинулся. Молча. В глазах у них был страх. Чистый, первобытный.

Я посмотрел на них с таким презрением, что слова были не нужны. Развернулся. Кастет всё ещё был на руке. Дверь открылась резко, ветер ударил в лицо. С улицы пахло солнцем, пылью и жарой. Я шагнул наружу, оставляя за собой кровь, битое стекло и тишину. Ту самую, после шторма.

Шёл домой, будто сквозь вату. Всё плыло перед глазами — улица, дома, прохожие. Солнце било по щекам, пот заливал висок, но я не чувствовал жары. Не чувствовал вообще ничего, кроме бешенства, которое кипело где-то в груди. Как яд. Как грязь, которой облили изнутри.

Слова Колика крутились в голове снова и снова, как проклятая пластинка.

"Кувыркается со всеми, а потом заявления пишет..."

Нет. Нет. Да ну нахер. Он врёт. Просто хотел меня добить, вызвать на большее. Он же знал, что на Сашу нельзя рот открывать — потому и сказал. Но... почему я не могу выкинуть это из головы?

Я вытащил кастет с руки — он тяжёлый, металлический, весь в запёкшейся крови. Мои пальцы дрожали, но не от страха — от гнева. Я бросил его в карман, даже не вытирая. И мне было плевать, что он в крови. Мне было плевать, что я только что едва не убил человека. Я не жалел. Я бы сделал это снова.

Но эта фраза... эта грязь, которую он вылил...

Саша. Неужели? Не могла же она. Она ведь совсем другая. Совсем. Не такая, как те, кто сам кидается, липнет. Её наоборот — фиг подцепишь. Закрытая, колючая, но такая... настоящая. Такая нежная, когда забывает, что надо держать броню. Такая красивая, когда не боится показаться слабой.

Я только подошёл к дому, как заметил знакомую фигуру у подъезда. Зима. Руки в карманах, голова опущена, но когда он меня заметил — сразу выпрямился. Увидел кровь на руке — нахмурился, но не пошёл навстречу, просто ждал, пока я сам подойду.

— Ты где был? — спросил, как только подошёл ближе. — У тебя руки в крови.

Я только мельком посмотрел на него, не сбавляя шага. В голосе был холод, и мне даже говорить особо не хотелось.

— Дела были, — бросил коротко и полез за ключами.

Он не стал лезть дальше. Просто пошёл следом. Мы зашли в подъезд, шаги гулко отдавались по бетонным ступеням. Поднимались молча. У меня в голове — одно и то же. Снова и снова. Эти грёбаные слова.

Открываю дверь. Только ступили в прихожую — как вихрем вылетает Крис.

— Ну вы охренели? Где вас носит? — накинулась, как будто мы ей что-то обязаны.

Я на неё даже не посмотрел. Прошёл мимо, будто её не существует. Направился прямо на кухню. Подошёл к раковине, включил воду. Сжал кулаки, чтобы не дрожали, и начал оттирать руки. Кровь плохо смывалась, въелась в кожу. Мыл долго, с яростью, будто хотел стереть саму память о том, что случилось.

В спину уже звучали крики. Крис что-то вопила, Вахит молчал. Я обернулся — они стояли в проёме, она вся на эмоциях, он — как всегда, в своём мире, но явно не в восторге.

— Я тебе сколько раз говорила, — кипела она, — гуляем по 15 минут, ты постоянно с ними, а не со мной! Как будто я тебе не интересна!

Он смотрел на неё, будто не понимал, что именно она хочет услышать. Я вздохнул, вытер руки полотенцем, подошёл к плите. Пора завтрак готовить.

Саша ещё спит, но скоро встанет. Сборы на одиннадцать, а она как всегда будет копаться с волосами, глазами, платьями — да со всем. А я... Я всё ещё злой, но и забота эта внутренняя не отпускает. Поэтому решил — пусть проснётся, а у неё на столе будет что-то тёплое. Еда — это то, в чём я не облажаюсь.

Открыл холодильник. Взял яйца. Три штуки. Колбасу — половина палки, как раз осталось. Поставил сковороду, налил немного масла. Ждал, пока нагреется — стоял, глядя в огонь. Мысли всё ещё крутились. Он врёт. Врёт, как все. Не может она. Она не такая.

Стук яиц по борту сковородки, лёгкий треск, белок сразу побежал. Я быстро разбил все три, приправил солью, немного перца сверху. Нарезал колбасу толстыми кругляшками, не мельчил. Швырнул на сковороду — масло зашипело, запах пошёл по всей кухне. Жарил быстро, переворачивал ножом, сдвигая всё ближе к центру.

— Слышь, а нам? — подал голос Вахит. — Ты чего, только ей делаешь?

— Он не личный повар, — тут же отрезала Крис, но всё равно пошла к плите.

— Так сделай ты, — ответил он, — слабо?

Она фыркнула, но достала ещё пару яиц, колбасу. Только она не жарила как я, а взбила всё в миске, добавила молоко, соль, и вылила уже омлетом. Тоже сковороду разогрела, всё по уму. Пока жарилось — ворчала себе под нос, но дело делала.

Когда всё было готово, она с шумом поставила две тарелки на стол. Зима протянул руку, попробовал с вилки.

Прожевав,сказал,— Я тебе говорю, это не омлет, а тухлая угроза для желудка!

— А я тебе говорю, если бы ты хоть раз в жизни готовил, ты бы молчал и благословлял мои кулинарные порывы!

Я стоял у плиты, смотрел на тарелку с завтраком, блять, да я не могу, злость распирает изнутри. Мне срочно нужно разобраться во всем.

Я взял тарелку в руки и развернулся, чтобы поставить на стол. Сердце пропустило удар. Саша, стоит и прячется, подслушивает.

Но я быстро собрался, отвел взгляд и как будто бы не видел её подошел к столу и поставил на него тарелку.

— Ну ты как принцесса, реально. Спишь до обеда, а мы тут войну ведем с завтраком!— Сказал Зима с улыбкой.

И я услышал недовольний тон любимой,—Если бы меньше болтали, а больше жарили, завтрак был бы уже на столе.

Она подошла ко мне, а я делал вид что её нет, не существует, потому что если я сорвусь, и все эмоции выйдут наружу, будет полная херня.

— Мы опаздываем,— бросил я и прошел дальше.

— Вот так всегда. Валера готовит, вы едите, я голодаю. Где справедливость, спрашивается?— Он продолжал веселиться

— В холодильнике, если не лениться.— буркнула Крис.

Я не стал слушать ещё дольше этот бред, поэтому вышел из кухни. Направился в свою комнату, чтобы переодеться. Открыв шкаф я достал темно синюю футболку, и быстро переодевшись вышел из комнаты.

Направившись на кухню я остановился в проходе,— Ешьте быстрее,— сухо бросил я

— Красивый, у меня рот не с ведро,— отрезала зеленоглазая, глядя на меня исподлобья.

— Странно, болтаешь ты как раз на такой размер,— сказал я, и черт, она меня выводила на эмоции, которые я впервые так сильно не хотел показывать

Но красивую, видимо, легко вывести из себя ещё быстрее, чем меня, она тут же кинула вилку на стол и встала так резко, что стул скрипнул.— Да что с тобой такое?

Я даже не дернулся, стараясь совладеть эмоциями,—Потом поговорим. Одевайся, у нас сборы.

Она в бешенстве развернулась и намерено врезалась мне в плечо, проходя мимо. Я прикрыл глаза, стараясь успокоиться.

Я оперся об косяк двери, чтобы подождать её. В квартире царила тишина. Даже Зима не стал шутить на этот счет, понимал, что дам по коробке.

Пройдя пару минут, Крис так же сидела на стуле, ни сдвинувшись с места, я закатил глаза,— иди тоже собирайся, подружка.

Она повернулась ко мне, и с недовольным лицом встала и вышла с кухни, направляясь к двери, из которой как по заказу вышла Саша.

Они пересеклись и переглянулись, после чего она кинула на меня презрительный взгляд.— Направо.— коротко сказал я.

Она присела и сделала реверанс, при этом склонившись в сторону, как будто  у неё синдром благодарности,— Благодарствую, ваша светлость...

И пошла, явно скрывая свой смех. Я остался ждать, и, чтобы не терять времени позвал Зиму обуваться. Крис также вышла из комнаты уже одетая и сделала тоже самое. Осталось дождаться главную миледи.

Она вышла спустя минуты 3, не торопясь, закатывая глаза. Подошла к нам и взяв свои кеды принялась обуваться.

— Ну, мы точно сегодня выйдем из дома или мне паспорт менять надо будет по возрасту?— пробубнил Зима.

— Можешь и поменять, может, умнее станешь.— отрезала Крис.

— Ну ты как всегда, милая.— блять, они меня уже начинают  раздражать.

Я повернулся на настенные часы, но тут же услышал недовольство в свою сторону,— Что, опаздываем к твоей новой драке? Или это ты вчерашнюю просто не закончил?

Я перевел глаза на неё, холодно смотря в глаза,— Опаздываем на сборы, а ты тормозишь.

— Я торможу, потому что у меня характер, а не график! — как всегда огрызнулась , накидывая сумку на плечо.

Я развернулся и вышел первым. А они стадом за мной. Я закрыл квартиру и пошел вниз по лестнице.

Я стоял у лавки и пытался не смотреть в её сторону. Получалось так себе. Она вышла последней, щурясь от солнца, и я поймал себя на том, что взгляд уже скользит по ней — майка, ноги, эти шорты. Ну и зачем так одеваться, если потом психуешь, что смотрю? Поймал её движение — как сумку дёрнула на плечо, будто этим могла спрятать раздражение.

Зима с Крис уже пошли вперёд, а она осталась — металась, видимо, решая: со мной идти или одной. Ну, красавица, выбирай.

— Пошли уже, не кусаюсь, — бросил я и пошёл вперёд, не оглядываясь. Хоть бы шаги её услышать. Услышал.

— Ещё бы, с таким лицом тебе бы и кусать не разрешили, — буркнула она сзади, но я только усмехнулся. Беззвучно. Не до шуток было.

Мы шли рядом, но молчание между нами казалось громче любого разговора. Я не смотрел на неё, но чувствовал — она рядом. Боковым зрением видел, как краем глаза косится на меня, будто что-то сказать хочет. Но молчит. Правильно. И так тяжело.

Я внутри весь бурлил, а снаружи был пустой. Не злился — уже нет. Просто выгорел. Шёл, как на автомате. Как будто тень моя впереди идёт, а я лишь следую за ней.

Когда дошли до коробки, я ускорился. Не специально — просто нужно было идти вперёд. От неё. От себя. От всего.

Она осталась позади. Потом её обнял Марат — прижал к себе, как к спасательному кругу. А я — будто и не существую. И всё бы ничего, если бы не тот придурок, который вдруг объявился.

Денис.

Он шёл, как будто у него иммунитет к самосохранению. Как будто я  тут не стою. Как будто я — не я.

Я стоял, руки в карманах, сжал кулаки внутри. Смотрел на него так, как смотрят на угрозу. Не на парня, не на человека. На помеху. И она — Саша — она что? Улыбается. Отвечает ему. Мягко так. Вежливо.

А я внутри уже закипаю.

— Серьёзно? Он? Прямо при мне?

И тут голос Вовы меня выдернул. Ровный, чёткий.— Саша!

Она тут же метнулась к нему, будто спасательный круг в океане. А у меня в груди что-то скрутилось. Я отвёл взгляд. Не показать. Не выдать.

Но уже было поздно — я смотрел на Дениса, как на лишнего. Как на того, кто мешает. Потому что мешал. Потому что подходил к ней, когда я сам не знал, как подойти.

Вова встал ровно в середине, выпрямился, как будто щас речь толкать будет, как Ленин на броневике, и громко, с пафосом, почти торжественно, крикнул:

— Пацаны! Кощей возвращается!

Тишина...

А потом — крик. Не радостный. Нет. Это был тот самый гул, когда душу выворачивает. Боль, страх, отвращение.

— Блядь...— Да ну нахуй...— Он опять тут?!— Всё, хана...

Шёпот и маты — как шквал. Я почувствовал, как воздух стал плотным, как будто сейчас гроза ударит.

Смотрю — Саша стоит рядом с Маратом. Он, как по команде, напрягся — я это сразу вижу. Он не просто напрягся, он врубился в режим тревоги.

— Кто это вообще? — тихо спросила она. Но никто ей не ответил. Все замерли. Ждали.

И вот — взгляды рванули в одну точку. Я сам почувствовал это кожей — он идёт.

Через забор — как будто по лестнице прошёлся. Приземлился, глянул — и меня передёрнуло. Вид как с помойки. Футболка вся рваная, брюки как после пожара. Худой — но не от голода. От злобы. Она прям пульсирует в нём.

Кудрявая башка, глаза лезут в душу, улыбка — как плесень на хлебе.

— А чё такие кислые морды, а? — говорит хрипло, но уверенно. — Предъявить мне кто-то хочет?

Идёт — и с каждым его шагом внутри поднимается что-то тёмное. Знакомый... мерзкий.

Кощей.

Подошёл к Вове, потом ко мне. Я сжал челюсть. Руку пожал — как будто ничего не было. Как будто он не черт, который тянет наш Универсам ко дну.

— В Москве был, — улыбается. — Дела решал. Терся с Гольяновскими. Зачет имеем у них. Так что не стоит благодарности.

Я едва начал додумывать, как он ввинтился голосом — и мне будто в шею иглу воткнули.

— Александра Кирилловна?

Она обернулась. Стоит. Смотрит на него. А он ухмыляется.

— Ты, может, меня и не запомнила, Александра Кирилловна... — суёт ей это тянущее. — А я тебя — запомнил. Хорошо так. С братцем Богдана я на переговорах был. Мы с ним по разным сторонам стояли, но рядом, знаешь, всё равно. Он мне тогда и показал тебя. «Берегу, как зеницу ока», — говорит. «Девчонка Богданика», — бормотал, когда думал, что никто не слышит. Уважающая, аккуратная. Не каждая на таких правах рядом ходит.

Я видел, как у неё сердце застучало. Лицо не поменялось, но я знал — ей плохо. Плохо, блядь.

— Жаль, конечно, что твой Богданик тебя пиздил, как козу драную... — ухмыляется он. — Ну ничего. Сейчас-то всё хорошо, не так ли?..

Я не думал. Вообще. Рука пошла сама.Кулак — в скулу. Глухо, чётко. Кровь у него изо рта — как ржавчина. Сплюнул, глянул на меня — и... усмехнулся. Спокойно. Ждал, мразь.

— Новый пёс, Александра? — прошипел он, покачнувшись.

Я рванул. Уже почти на него прыгнул. Готов был разорвать. Глаза горели, кулаки сжаты, внутри — взрыв. Но...

Она встала между.— Не надо, — тихо сказала она. — Он не стоит этого.

Я смотрел на неё, дышал тяжело, как после забега. Но остановился. Ради неё.

— Ха... Ты, гляжу, уважаемая осталась. Слово твоё вес имеет, это видно, — хмыкнул он. И вдруг:— А вы вообще знаете, пацаны, что она ментовская?!

Тишина.

Я шагнул бы, разорвал его, но...

— Ты, Кощей, походу, окончательно чернухой обкурился, — Вова вышел. Весь ровный, спокойный — но глаза горят. — Она — моя сестра.

И делает шаг. Голос становится тяжёлым, как бетон:— И никто, понял? Никто не смеет её трогать.

Кощей рот приоткрыл, но Вова перешёл на другой уровень:— А ещё одно слово — и сорок псов порвут тебя за неё. Правда, пацаны?

— ПРАВДА! — в ответ.

Все встали. Братва — как волки. Марат справа — уже с битой. Зима — с каменным лицом. Сутулый — как будто улыбается мне: «Держи её». Сокол встал рядом с ней. Готов.

Я стою, как вулкан перед извержением.

Кощей побледнел. Слегка. Но я это заметил.

— А я тебя обидел, что ли? — пробормотал он, глядя на неё. — Не обессудь. Вижу — девочка ты, красавица. Наша. Уже — наша.

Саша сделала шаг к нему. Я рванулся следом. Рука дёрнулась, но она меня опередила.

Глядела ему в глаза. Жёстко. Как Вова учил.

— Я — не ваша. Понял? Ни твоя. А ихняя, — чётко произнесла она, обвела всех взглядом. — И если ты ещё хоть раз меня тронешь языком — будешь жалеть, что дожил до этого дня.

Голос — спокойный, но каждая буква — лезвие. Даже Вова, брат её, посмотрел на неё по-новому.

Кощей хмыкнул. Показушно. И пошёл прочь. Не спиной — боком. Но не тем же, кем пришёл.

— До встречи, Александра Кирилловна... — бросил он через плечо.

Она развернулась ко мне. Я стоял. Сжав кулаки. Зубы стискивал так, что челюсть ныть начала. Всё кипело внутри.

Я тронул её  за руку. Легко.— Ты в порядке? — спросил.

— Теперь — да, — ответила она.

А я молчал. Потому что знал — теперь, да. Но если он ещё раз... я сдерживать себя не стану.

Вова подошёл ближе, обнял её за плечи.— Мы тебя не дадим, Сань. Ни одному такому. Он не ожидал, что ты тут не одна.

Я стоял в стороне, молча. Но слышал. Видел. Чувствовал, как у неё в глазах вспыхнуло — не страх, нет. Понимание. Уверенность. Она вдруг осознала: у неё есть спина. Есть свои. И если даже Кащей вернётся — он теперь знает, что она больше не та, не одна.

Как только тень того ублюдка растворилась в темноте, из воздуха будто вынырнула Крис — быстрая, тревожная, будто сорока. Глаза её расширены, как у ребёнка перед бурей.

— Сашка, ты как? Ты в порядке?.. — спросила она, дрожа, но держа себя в руках. Вцепилась в Сашкину руку, будто та могла исчезнуть прямо у неё на глазах.

Но Саша не дрожала. Не плакала. Не металась.

Она стояла. Ровно. Уверенно.

А я уже кипел внутри. Смотрел на неё — стоящую так спокойно, и что-то в груди скручивалось. Хватит. Мне надо было вывести её оттуда. Вытащить.

— Пошли, — рванул я голосом. Резко. Сухо. Как будто сорвал его с ржавого гвоздя.

Она обернулась, глядя с ноткой раздражения.— Куда пошли?

Руки в карманах, челюсть сжата, брови сведены — да, у меня был дерьмовый настрой. Я фыркнул.

— Пошли, Красивая. Без вопросов. — и потянул её за руку, не давая даже пикнуть.

— Куда ты сестру забираешь?! — окликнул нас Вова.

— Скоро верну, не кипишуй, — огрызнулся я, не оглядываясь.

Шёл быстро. Сашка едва поспевала. Ладонь в моей руке — горячая, напряжённая. Я чувствовал, как она злится. И плевать. Потому что я знал — сейчас нельзя медлить.

— Ты вообще объяснишь, куда мы идём? Или мне телепатией пользоваться?

— В полицию, ментовская, — бросил я, будто выплюнул. Потому что знал — будет бой.

Она дёрнулась, резко остановилась. Я не дал — потянул дальше.

— В смысле в полицию?! Ты с ума сошёл?! Зачем туда?

— Заявление. Заберёшь, — отрезал я.

Она встала, как вкопанная. Голос её дрожал от злости.— Я ничего не заберу. Слышишь? Я — не — заберу.

Я не остановился. И не ответил. Потому что если остановлюсь — сорвусь.

— Ты меня слышишь вообще?! Туркин! Я не пойду туда! — крикнула она, но я уже закрылся изнутри. На замок.

Мы подошли к зданию. Она орала, я тащил. Она вырвала руку, злая, обиженная. А я — молчал. Тупо молчал.

Она пошла вперёд, быстро. Сама. Наперекор. И я не остановил.

Стоял на улице, закурил. Сердце стучало, как молот. В голове — пусто. Только одно — если она не сделает это сейчас, всё накроется.

Минуты тянулись, как вечность. Потом — хлопнула дверь. Я обернулся.

Саша вышла. Стояла с заявлением в руке. Увидела меня.

Я бросил сигарету в урну и пошёл к ней. Уверенно. Быстро. Без улыбок.

Я видел её — сжимает бумагу, смотрит, будто не верит, что я тут. Я подошёл, выдрал заявление из её рук. Словно оно мне горло прожгло.

— Ты совсем охренел? — вспыхнула она. — Ты кто такой, чтобы вырывать у меня его из рук? Объяснись, Турбо, какого хрена вообще происходит?

Я огляделся по сторонам. Пусто. Тихо.

— Молись, — сказал я холодно, крутя заявление перед её лицом, — чтобы эта бумажка сейчас испарилась к хуям собачьим, поняла?

Она резко вдохнула.— Сожри её тогда, если так хочется! — дёрнула плечом и пошла вперёд. — Мне плевать!

Я догнал. Не старался — просто шёл рядом. Потом свернул в переулок, туда, где нас никто не увидит. Остановился. Отпустил её руку.

Она тут же ударила кулаком в плечо.— За что ты, сука, со мной так? — шептала, но в голосе — боль, срывающая с места.

Я молчал. Разворачивал заявление. Смотрел на строки.

И с каждой строчкой... будто что-то выдирало из меня жилы. Сердце стучало в ушах. Слова вонзались, как иглы.

,, ...пытались изнасиловать...''

Я не верил своим глазам, значит, они не соврали...

Она стояла напротив, молча. Смотрела. Хотела что-то сказать.— Красивый, нет... — начала она, но я поднял глаза и перебил:

— Вафлерша хренова, — выдохнул глухо.

Она будто обмякла, сжалась, как под ударом.

Я смотрел ей прямо в глаза. В душу. И рвал всё, что внутри.— Чтобы я, блядь, ещё раз... вписывался за какую-то бабу, — прорычал. — Ты ходила, рассказывала, как тебя унижали. Как в кино, сука. Плакала, истерила... А тебя там по кругу пускали. Ты шутишь?

Она раскрыла рот, пыталась выдохнуть что-то, но я сделал шаг назад. Всё внутри горело.

— Пошла ты нахер, Суворова, — выдохнул сквозь зубы и развернулся.

Я двигался вперед, не замечая дороги, не чувствуя под ногами земли. В голове звучал лишь её голос — крик, который пробивал меня на части. "Валера..!" — эти слова рвались из её уст, но я не останавливался. Сердце болело, как будто кто-то его разрывал на куски. Но нет. Я не мог верить ей. Не мог поверить, что она меня не обманывала. Она что, правда думала, что я поверю всему, что она сказала? С какой-то там тупой историей про Дом быта, про все эти обманы, что она тут катается, пока я тут для неё.

Я чувствовал, как этот холод, этот жестокий холод заливает меня. Саша, с которой я делил каждый момент, вдруг оказалась такой чуждой. Да, мне было не по себе, но я не мог остановиться, не мог дать себе надежду, что она всё это время была честной. Я думал, что она играла со мной. В её глазах я видел это. Не любовь, а просто какое-то увлечение, не больше.

Я не знал, как это объяснить, но в тот момент, когда я почувствовал этот холод, когда она сама меня так жестоко предала, я вдруг понял, что впервые за свою жизнь почувствовал что-то большее, чем мимолетное увлечение. В голове постоянно крутилась мысль, что я был для неё просто ещё одним мальчиком, для развлечения. И это ранило меня. Она была моей первой настоящей болью. Не просто прихоть, не просто интрижка, а настоящие чувства. И она играла со мной. Я ошибался.

Шаги мои стали тяжелыми, я даже не заметил, как оказался на детской площадке. Далеко от всех, далеко от этой жизни, что меня сжирала изнутри. Всё, что я мог — это сесть на дальнюю лавку, вытянуть сигареты и дать себе немного времени, чтобы хоть как-то заглушить этот ужас в груди. Я начал курить, не думая, не чувствуя, как время уходит, как я остаюсь один с этим адом в голове. Минут сорок я сидел, смотря вниз, в землю, и бесконечно затягивался сигаретами.

Не заметил, как кто-то подошел ко мне. Плечо коснулось чего-то теплого, и я вздрогнул. Поднял глаза, и передо мной стоял Зима. Он закатил глаза. Я снова опустил голову, не желая встречаться с его взглядом. Я не хотел, чтобы кто-то видел, что я снова даю себе слабину. Но он сел рядом и не унимался.

— Ты не понимаешь, что это пиздеж, — его голос был холодным, как всегда. Он говорил, не задумываясь. — Она паничку словила. Плохо ей пиздец, ещё и проблемы с отцом, и ты тут, веришь во все, что написано. Она специально написала так, далбаеб.

Я поднял взгляд на него, но все, что я мог выдавить, это:— Какие проблемы?

Зима нахмурился, поднял одну бровь, как всегда, и сказал:— Отец оказался не родным, выгнал нахер, пиздец что творится.

И тут меня как будто ударило по голове. Я не знал, что сказать. Я накрыл лицо руками, чувствуя, как всё внутри меня рушится. Я был настолько слеп, настолько туп. Она не могла мне солгать. Она не могла бы так легко скрыть всё, что произошло. И тут меня будто осенило: я ведь не знал всей правды. Я испугался, что она меня просто использовала, но теперь я осознавал, что это был мой страх, а не её ложь.

— Откуда знаешь, что пиздеж? — я наконец смог задать вопрос.

Зима присел поудобнее, не отводя от меня взгляда.

— Марат нашёл её в переулке, задыхалась, привёл в качалку, пришла в себя, рассказала всё. Ты не понимаешь, что если бы такое случилось, она бы рассказала. Она бы захотела мести. А ты тут, как последний дебил, веришь в её ложь.

Всё стало ясно. Я был идиотом. Я хотел уйти от неё, потому что считал её лгуньей. Но она не могла так поступить. Она не такая. Сука. Я верил в её слова, а не в то, что происходило на самом деле. Как же я мог быть таким тупым?

Я встал, быстрым шагом направился к качалке, не думая о том, что буду делать, но знал, что мне нужно найти её и попытаться всё исправить.

Дверь распахнулась с таким грохотом, будто её вынесли с ноги — в комнату залетел я, весь взъерошенный, лицо будто вырезано из мрамора: застывшее, напряжённое.

А за мной, немного запыхавшийся, Зима, всё ещё держась за косяк, словно не до конца понимал, зачем вообще сюда пришёл. Свет лампы резанул по нам, и вся сцена вдруг будто замерла на секунду.

Я резко оглядел комнату. Мои глаза метались, пока не встретились с её. Ярко, прямо, будто сполна удар током.

— Саша... — выдохнул я. Голос мой был хриплый, поломанный, как будто застрял где-то между извинением и отчаянием. И я побежал. Побежал к ней.

Мгновенно она подскочила с дивана, всем телом врываясь в реальность. Сердце заколотилось, но не от страха — от инстинкта.

Она встала вовремя. Я подлетел к ней так близко, что почувствовал её тепло, дыхание — но не коснулся. Замер прямо перед ней, как будто боялся сделать шаг. Опустил голову, как будто не имел права смотреть на неё.

Она стояла ровно, будто выточенная. И всё, что вышло из её уст — это яд, обёрнутый в шелк.

— Добрый день, господа, — фыркнула она, с ядом во взгляде. — Какими судьбами вас ноги принесли к самой вафлерше?

Её слова звучали звонко, холодно, как пощёчина. Она сделала шаг назад, увеличивая дистанцию, будто каждый сантиметр между нами был победой. Я опустил взгляд в пол. Глаза мои метались, челюсть сжалась. Я был весь в этом стыде — будто пойман с окровавленными руками.

— Ну? — её голос стал чуть тише, но остался острым. — Язык проглотил?

Я поднял глаза, и всё, что я мог сказать, было только:— Нет... — выдохнул я, но она тут же перехватила инициативу.

— Так сейчас я отрежу. Красивый. Под корень.

Она прошла мимо меня, обходя меня хищно, медленно, будто высчитывала, куда воткнуть последнюю шпильку.

Взгляд её упал на Зиму. — Где Вова? — спросила она коротко, резко.

Зима, как ни странно, не отводил глаз. Он пожал плечами, как будто не хотел в это лезть. У него был свой кодекс, и он не собирался вмешиваться.

Она кивнула и резко развернулась на пятках, снова вернувшись ко мне. Я стоял, будто укоренился в пол. Даже не дышал.

— Саш, хватит, а? — сказал я, хрипло, натянуто, почти умоляюще. — Ну погорячился. Я... Я пока им башки не отбил, они пиздели, в каких позах тебя кто и как...

Сжал кулаки, зубы скрипнули. Гнев бил сквозь кожу.

— Как я должен был реагировать, когда в твоём заявлении написано то же самое?!

Мой голос сорвался, будто я проглотил собственную ярость, а она... Она только усмехнулась. Без тени жалости.

Медленно, как в танце, начала приближаться. Ни слова. Только та самая улыбка — опасная, чуть безумная, слишком широкая. Она смотрела прямо мне в глаза, и я не отводил взгляд. Стоял, будто знал, что заслужил всё это. Или хотел заслужить.

Когда между нами осталось всего несколько сантиметров, она встала на носочки, приблизилась к самому моему уху. Дыхание её коснулось моей шеи, и я почти почувствовал, как я весь напрягся — замер, будто ждал выстрела.

Её голос был тихим, соблазнительным, но холодным, как лезвие:— Спросить, красивый. Решить. — Она медленно запрокинула руку назад, — Не знаю... что ещё...

Я не успел и подумать.

С резким щелчком она раскрыла нож. Мгновение — и лезвие врезалось в моё плечо, точно, резко, без колебаний.

Я почувствовал, как его лезвие, холодное и резкое, пробило ткань и впилось в мясо. Это было как удар молотом — боль жгучая, сразу пронзающая, но я не мог выдать и виду. Чёрт, я не мог себе позволить показать слабость.

Вспышка боли расползалась по всей руке, но я лишь сжал зубы, пытаясь держать лицо. Каждый вдох был как пытка — в груди ощущалась тяжесть, а плечо пульсировало, будто там какой-то огонь, который не мог угаснуть.

Но, несмотря на всё это, я знал — её боль сильнее. Она отдала мне свою злость, свою боль. С каждым её движением, с каждым словом, которое она мне вырвала, я чувствовал, как её душа терзалась. Моя боль, хоть и физическая, была ничто по сравнению с тем, что я видел в её глазах, с тем, как она сдерживала всё, что кричало внутри. Моя кровь, стекающая по плечу, была лишь ценой, которую я должен был заплатить, чтобы она хоть немного успокоилась, чтобы она почувствовала, что я здесь. Здесь, рядом, и готов вынести её ненависть и боль, потому что я знал — её страдание гораздо глубже.

Я молчал. Дышал тяжело. Но я был готов терпеть всё, лишь бы она увидела, почувствовала, что её боль не остаётся без ответа.

Кровь брызнула на её руку, на мою футболку, и на пол — яркая, горячая.

Крис ахнула. Зима сделал шаг вперёд, но остановился — он понимал: это не его бой.

А она стояла напротив меня, глядя в моё побелевшее лицо, с каплей крови на щеке, и будто чувствовала — вот она, справедливость. Или её извращённая пародия.

— Теперь ты знаешь, как это больно, — шепнула она мне и не отводила глаз.

Я стоял, не шелохнувшись. Спина прямая, плечи напряжены, как струны, и даже с лезвием в плече я не позволил себе упасть или дрогнуть. Лицо — каменное, будто не чувствую боли. Но я чувствовал: челюсть сжата, мышцы на шее вздулись, и я весь — сдержанная ярость и напряжение. Только глаза живые, смотрели прямо в её, не мигая.

Зима шагнул вперёд, громко, на весь зал:— Вы оба друг друга стоите, два психа!

Он резко вытянул руку, собираясь помочь, но я только молча бросил на него взгляд, быстрый, режущий, усмирявший. Этого хватило.

Зима остановился. Брови сошлись на переносице, он выдохнул, качнул головой, но отступил.

И тут, как на грех, раздался голос Марата — громкий, с ухмылкой: — Ебать, цирк приехал! А где обезьяны, а?! Или вот они? Прям тут, прямо на сцене!

Он рассмеялся, хлопнул себя по коленке, делая шаг вперёд, но его никто не слышал. Ни она, ни я. Мы смотрели друг другу в глаза, забыв дышать, будто пытались выжечь взглядом всё, что нельзя сказать словами.

— Коснёшься меня — ты труп, понял? — прошипела она, ни на секунду не отводя взгляда.

Лезвие в её руке дрожало от внутреннего напряжения, пальцы вцепились в рукоятку так, что побелели костяшки.

Я задумался, медленно наклонил голову, и, как ни в чём не бывало, усмехнулся краешком губ: — Понял, милая.

И вдруг...

Из-за двери раздались тяжёлые, ленивые шаги. Протяжные, гулкие — каждый эхом отдавался в стенах качалки. Мы все обернулись.

В дверях появились Вова, Наташа и Сокол. Их силуэты вырисовывались в ярком свете коридора, а выражения лиц были расслабленными.

Но стоило Вове бросить взгляд на нас, его лицо тут же изменилось. Улыбка упала, глаза расширились, брови поднялись, будто он увидел не сцену из жизни, а кадры из фильма ужасов.

— Блядь, что за хуйня?! — выдохнул он резко, подходя ближе, голос его раздался по качалке, как плеть.

Я, ни секунды не медля, заговорил первым, резко, словно хотел сдержать шквал: — Всё нормально. Повздорили немного.

Но Вова — не дурак. Он уже увидел кровь, что струилась по моему плечу, стекала по руке, оставляя алые следы на полу.

— Да у тебя кровь хлещет из плеча! Александра, мать твою! — он заорал, уже теряя самообладание. Его голос дрожал не от страха, а от ярости и ужаса, будто увидел, как на его глазах рушится что-то важное.

Она отвернулась, стиснув зубы, обняла себя руками, будто хотела защититься от всего — от их взглядов, от себя, ей явно не нравилось здесь находиться, было не по себе.

Наташа резко сорвалась с места. В её глазах вспыхнула тревога, и она буквально подлетела ко мне, отталкивая всех на пути. Всё её внимание было на мне.

— Сядь, быстро, сейчас смотреть буду, где порез, — пробормотала она и аккуратно взялась за мою руку, медленно отодвигая ткань.

Кровь залила весь рукав, и она резко выдохнула: — Здесь зашивать надо. Срочно. Пока инфекция не попала. Валера, ты чего творишь?!

Я дёрнул плечом, отшатнулся на шаг назад, голос был спокойным, но глухим: — Да нормально. Не нужно.

Но тут же повернулся к ней, сделал маленький, осторожный шаг, будто надеялся, что теперь она меня примет.

Она перевела взгляд. В груди всё кипело, горло сдавило. Сделала шаг назад. Всё, что я делал — слишком поздно.

— Ну это пиздец... — выдохнул Марат, переглянувшись с Соколом. Тишина, повисшая на секунду, была оглушающей.

Мы с Сашей одновременно повернули головы к Марату, наши взгляды были словно выстрелы — злые, уставшие, обиженные.

Крис, сидевшая в стороне, наконец не выдержала. Она хлопнула себя по коленке, засмеялась громко, сквозь слёзы и истерию:— Да вы точно ебанутые. Одна дурость на двоих. Ну прям любовная трагедия, Тарантино бы позавидовал.

Она вытерла слёзы, смеясь, но в её взгляде было нечто другое — страх.__________________________________________Как вам такой формат? Эта глава обязательная, ситуация со стороны Валеры, чтобы окунуться полностью в этот эпизод, чтобы понять, что чувствовал он. Не забывайте, пожалуйста, про звезды и комментарии, спасибо💘