Глава 6. Девушек лучше не обижать

...И зачем она только приперлась сюда. Ах, ну да, наверное, рассказать, какая я плохая, чтобы присяжные заседатели точно вынесли мне справедливый приговор. Только вот всем здесь уже давно понятно, что меня на пожизненное упекут. Куда уж еще справедливее? Но я приму это решение, я готова понести наказание.

... – Значит вот, ваша честь, с пяти лет было понятно, что она вырастит убийцей. И немудрено-то. Вся в папашу. Тот из тюрем не вылезал. Вечно что-то воровал. Это у нее генетическая предрасположенность, – обращалась она почему-то к судье, хотя вопросы задавал прокурор.

Вы гляньте, какие умные слова знает. Как же предрасположенность. Ты же одна из первых, кто начал делать из меня паршивую овцу, а остальные просто довели, так сказать, до совершенства уже начатое.

– Свидетель, – стук молотка, – я же вам уже говорил, не переходите на личности, иначе вас удалят из зала суда.

– Простите, ваша честь, – не особо искренне произнесла она.

– Продолжайте. Вы говорили, что подсудимая с раннего возраста выказывала враждебный настрой по отношению к окружающим, – вставил прокурор.

– Да, верно. На нее постоянно дети во дворе жаловались. А особенно она доставала моего внука Егора. Но это, скорее всего из-за меня, так как она меня сразу невзлюбила, вот через внука и мстила.

Да больно надо мне тебе мстить. А невзлюбила я тебя из-за жестокости. Кстати, я больше склоняюсь к версии, что она была тюремным надзирателем. Такой вывод я сделала после пережитого избиения.

Свидетель, – обратился прокурор, – вы сказали, что подсудимая вас невзлюбила, а она это как-то показывала?

– Конечно! Она постоянно хамила мне, делала какие-то мелкие пакости. Например, дверь краской раскрасила или громко под окнами моими кричала. А еще как-то раз подножку мне подставила. Я тогда упала и очень больно ударилась. Неделю дома пробыла, – театрально скулила она.

Да-а-а, у кого-то беда с головой. Потому что дверь раскрасили ей другие дети, под окнами орали пьяные мужики, а подножку ей вообще никто не ставил. Просто эта старая курица настолько неуклюжа, что сама же о свою родную ногу споткнулась. Но зачем это знать присяжным, если можно очернить меня еще больше?

– Ваша честь, у меня нет вопросов к свидетелю, – обратился прокурор к судье.

– У стороны защиты будут вопросы? – спросил судья у моего адвоката, который явно нервничал и ,видимо, пытался это скрыть, но, увы, ничего не получалось.

– Да, ваша честь. Свидетель, вы говорили, что моя подзащитная делала вам мелкие пакасти. А вы не думали, что она делала это из детских шалостей? – немного запинаясь, спросил Вадим Денисович.

Боже, ему действительно не за что ухватиться.

– Нет, я не думала, – вздернула подбородок и подняла кверху брови старая ведьма. – А знаете почему? А потому что она смотрела на меня таким злым взглядом всякий раз, когда вредила. А вредила точно она, потому как не скрывала этого. Даже не уходила с места преступления. А если делала что-то скрытно, то всегда после удачной выходки появлялась и смотрела своими злыми глазами прямо в душу и улыбалась тоже злобно. – Тут она попыталась изобразить этот взгляд. К слову, все это она выдумала. – Клянусь вам она чистое зло. Да это и так видно, а вы не верите мне, старой больной женщине. – Она чуть ли не пустила слезу. Ну не зал суда, а театр переигрываний.

– Ваша честь, у меня нет вопросов, – заключил Паршин.

И зачем он тут нужен? Оставили бы одного Котова. Да он тварь, конечно, продажная, но все же от него здесь больше пользы, чем от стороны защиты.

– Свидетель, присаживайтесь, пожалуйста. А я попрошу пригласить в зал суда Равина Егора Валентиновича.

Пристав пригласил в зал свидетеля и встал на свое место. К трибуне подошел Егор. Тот самый Егор, что двадцать шесть лет назад запер меня в подвале и одарил клаустрофобией.

– Вы Равин Егор Валентинович, тысяча девятьсот девяностого года рождения, внук гражданки Томилиной, работаете системным администратором.

– Да.

А он изменился с нашей последней встречи. Последний раз я с ним встречалась двенадцать лет назад, когда умерла мать. Хочу отметить, что дурное влияние его бабушки прошло, как только он перестал к ней ездить и остепенился. Это хорошо, а то кто знает, к чему бы его это привело. Может быть, он закончил так же, как и я.

Егор нервно переминался с ноги на ногу. Он явно нервничал. Вероятно, потому что в зале была его бабушка. Наверно, эта старая шельма до сих пор пыталась контролировала внука. Как-то раз я слышала за дверью их квартиры, как она запугивает его. Наверное, она, как и мне, оставила ему психологический след, и теперь он должен вновь подчиниться ее воле. Ведь наверняка она поговорила с ним и приказала врать про меня, чтобы я казалась еще более ненормальной. А если он не подчиниться, то явно после заседания она устроит ему серьезный разговор. Бедный парень, а ведь ему, как и мне, тридцать два. И то, что он все так же живет под влиянием этой больной на всю голову бабки, очень печально и несправедливо. А может, это расплата высших сил за меня?

– Пожалуйста, вопросы, – обратился судья к прокурору.

– Спасибо, ваша честь. Свидетель, что вы можете рассказать о подсудимой?

– Ну, мы с ней знакомы с пяти лет. Правда, я пересекался с ней только летом, когда к бабушке на каникулы приезжал, – нехотя отвечал Егор на вопрос.

– А вот ваша бабушка только что нам рассказала, что вы с подсудимой были во враждебных отношения из-за того, что она часто, ну скажем так, вредила окружающим.

– Ну, ведь мы были детьми. Я тоже в пять лет вредил родителям: то вазу разобью, то в детском саду подерусь, то истерику на улице устрою. Это же не преступление.

– Это так. Но ваша бабушка говорила нам, что подсудимая намеренно делала пакости окружающим и даже того не скрывала.

Егор осторожно посмотрел на бабушку, та бросила на него грозный взгляд. После этого он повернулся обратно к прокурору.

– Да, действительно. Подсудимая всегда была несносной. Вечно всем хамила, детей обижала, взрослым тоже доставалось. Но особенно она невзлюбила меня и мою бабушку. А все потому, что я на нее не так посмотрел, – теперь выражение лица Егора поменялось. Оно было холодным, а глаза пустыми.

– А что это значит, поясните? – оживился прокурор. Еще один человек против меня. Лучше и быть не может.

– Понимаете, в детстве я всегда ходил с сердитым выражением лица. И вот когда Феоктистовы только заехали в наш дом, а то было лето, и я там как раз был, я как обычно посмотрел на нее сердито. А она приняла это за враждебный жест и начала эту войну.

– Хорошо. А что вы еще можете рассказать о подсудимой?

– В общем-то, ничего. Я приезжал к бабушке на лето, только когда не ходил в сад. А когда началась школа, я стал проводить лето у себя в городе. К бабушке приезжали только на праздники, и в те дни мы с подсудимой не пересекались, – заключил он...

...Что ж, раз ему нечего рассказать, то рассказывать буду я. После инцидента в квартире у меня и дворовых детей, во главе с Егором, началась реальная война. Мне надоело быть боксерской грушей и слабым звеном. А потому я начала действовать.

Я изначально понимала, что по схеме Егора «ябеднечество» действовать нельзя конкретно мне. Во-первых, мне не поверят, во-вторых, мне некому жаловаться. А потому я решила действовать грубой силой (если это можно так назвать).

Я делала детям всякие подлянки. Стреляла из самодельной рогатки, втихую ломала их игрушки, которые они приносили на улицу, пускала слухи. Но это были лишь детские шалости. Настоящую месть я свершила, когда мне было тринадцать.

Тогда, в очередной раз, папа вернулся из тюрьмы. Я была ему очень рада. К слову, он не знал о моих неприятностях, потому как я не любила жаловаться, а привыкла решать свои проблемы своими силами. Но в тот раз сама судьба возжелала, чтобы все было по-другому.

Как-то раз я шла вместе с папой домой (не помню уже, откуда) и как всегда обгоняла его. И вот уже на нашем этаже я столкнулась с Ниной Прокопьевной. Она отчитала меня за то, что я бегаю, и тем самым создаю шум, который мешает ее спокойствию (почему-то я не мешала никому, кроме нее). В этот момент на этаж поднялся папа, и наша «прекраснейшая» соседка имела честь впервые познакомиться с моим отцом, который из-за большой любви к единственной дочери наорал на соседку, используя тюремный жаргон, тем самым дав понять, что он, сидевший, и с таким, как он, опасно связываться. К слову, после этого, пока папа прибывал в районе нашего дома, соседка, да и вообще мои обидчики в целом, старались не попадаться мне на глаза. Парадокс, однако.

Вернусь к сути. В один прекрасный день, когда на дворе стоял май, несчастные родственники с фамилией Равины нагрянули к Фурии Прокопьевне, дабы не оставлять старушку одну в этот светлый праздник перового мая. На самом деле они бы не приехали к ней под угрозой смертной казни, однако старушенция была настойчивая. Могла звонить беспрерывно, а если они не брали трубку, она звонила соседям дочери (откуда у нее их номера телефонов, Равины так и не узнали). Именно это и заставляло дочь ехать к матери со всем семейством, так как ей было стыдно перед соседями. Плюс, она дорожила своей дружбой с ними, ведь могла попросить о помощи в любое время.

Так вот, первого мая, несчастное семейство Равиных нагрянуло к нашей соседке. Я увидела их на улице и по их лицам поняла, что они были «очень рады» приезду. Зайдя в квартиру, они немого побыли там, а после все взрослые своей не очень дружной компанией куда-то направились. Это видела не только я, но и мой отец, у которого возник блестящий план мести. Соседи проходили мимо нас, и из их разговора мы узнали, что Егор устал с дороги и лег спать. А еще до этого я узнала, что он очень крепко спит и его невозможно никак разбудить. Кстати, мой папа уточнил и это и после мы, не медля, приступили к делу.

На зоне папу научили вскрывать замки, а у соседки замок как раз был примитивным. В общем, мы с отцом залезли в квартиру к фурии и, убедившись, что Егор спит без задних ног, начали громить квартиру. Мы рвали одеяла и подушки, били посуду, ломали мебель. И за все это время Егор не проснулся и никто из жителей дома не прошел мимо квартиры и не услышал погром. После дебоша мы не заметно ушли к себе в квартиру и, глядя в глазок, стали ждать прихода соседей. Когда же они пришли, мы стали свидетелями весьма занимательной сцены.

Как только соседи зашли в квартиру, мы услышали ахи и охи, благо стены были тонкие, и могли наслаждаться всеми репликами. Жаль, что не могли лицезреть этой чудной картины. Судя по звукам, Егор в тот момент все еще спал, ибо его будили. Так же, как и предполагалось, мы поняли, что в разгроме обвинили его. Сочли, что после ухода он погромил квартиру, а после лег спать, надеясь на то, что обвинят кого-то другого. Но к нашему с папой счастью, соседи так не подумали и наказали Егора. Ему пришлось чинить сломанные вещи и делать уборку во всей квартире. А родителям пришлось возмещать ущерб в денежном эквиваленте за разбитую посуду, испорченные подушки, одеяла. Таким образом, я отомстила разом и соседке, и ее внуку. Кстати, после этого Егор и стал приезжать к бабке на праздники, а не на каникулы, потому как она на него очень обозлилась. А на суде он соврал.

Честно признаться, мне было жаль Егора, и я поделилась этим с папой, но он развеял мои угрызения совести, сказав:

– Дочь, никогда не жалей своих врагов. Жалость – это проявление слабости. А если ты даешь слабину, на тебя могут напасть в самый неподходящий момент.

А мой отец, однако, был философом. Жаль, что он так и не встал на путь исправлений. Он был прекрасным человеком, а жизнь с ним так некрасиво обошлась...