Глава 27. Дефицит смысла жизни в организме

Я как раз недавно закончил обход пациентов и возвращался к себе, чтобы заняться бумажной работой, как вдруг вижу: с другого конца коридора навстречу мне идёт какая-то новенькая интересная медсестричка. Вернее даже не идёт, а скорее ползёт еле-еле, придерживаясь за стену, при этом пугливо озирается по сторонам – смотрит, нет ли поблизости психов. Руки дрожат, вся бледная, лицо по цвету практически уже слилось с халатом. Нутром чую, не дойдёт красавица – вот-вот шлёпнется в обморок. Я, разумеется, со всех ног бегу туда, и вовремя: стоило мне с ней поравняться, как она шепчет что-то вроде «мне плохо» – можно подумать, я сам не вижу – и виснет у меня на руках, потеряв сознание. Я подхватываю её и несу на пост, но нашей медсестры там как всегда нет – курит. Делать нечего, приходится действовать самому: беру нашатырный спирт, тащу девушку в ординаторскую, укладываю её на диван и приподнимаю повыше ноги, чтобы побыстрее пришла в чувства. Через полминуты она открывает глаза, чихает и отталкивает мою руку с ваткой. Измеряю ей давление, вижу на тонометре 85 на 50 и понимаю, что в ближайшее время она отсюда не уйдёт. Спрашиваю, что ела утром, девица в ответ блеет что-то невразумительное, из чего я понимаю, что завтрака у неё не было.

В общем, я с ней просидел добрых полтора часа. Сначала отпоил крепким чаем, а как только она смогла адекватно говорить, поинтересовался у неё, что случилось. Оказалось, она вовсе не медсестра, а будущий врач-психиатр – учится в нашем универе на четвёртом курсе и приехала в дурку на практику, чтобы посмотреть на реальных больных. Мало того, что она с утра проспала и не успела покушать, так ещё и пациенты, как назло, были в ударе, в красках демонстрируя практикантам крайнюю степень отрыва от реальности. Впечатлённая увиденным, она в какой-то момент испытала срочную необходимость отлучиться в туалет, а потом случайно перепутала двери и заблудилась, попав в наше – соседнее – отделение. Не найдя там никого, кроме психов, конечно, ещё сильнее испугалась, почувствовала дурноту и уже простилась с жизнью, но на счастье среди этого тёмного царства ей вдруг повстречался добрый доктор – то есть я – который и спас её от неминуемой гибели.

Дальше она присела и минут сорок жаловалась мне на то, что, похоже, ошиблась с выбором профессии и всерьёз задумывается уйти из медицины. Я, конечно, сразу вспомнил тебя и рассказал ей о твоём примере. Услышав о психотерапии, она взбодрилась, даже скушала у меня несколько печенек и бутерброд. Её щёки снова порозовели, она радостно трещала о том, что они сейчас проходят в ВУЗе, спрашивала у меня про преподов – кто на экзаменах строгий, а кто нет. В общем, мы разговорились, обменялись телефонами, на следующий день я ей позвонил, пригласил сходить в кино. Как раз шёл один интересный фильм с психологическим сюжетом, я про него в красках рассказал, и она согласилась. Потом мы ещё были в анатомическом музее – там открыли интересную выставку, затем в театре на «Джейн Эйр», а чуть позже я её позвал на конференцию по психоанализу. Ещё через некоторое время Вика после практики сама зашла ко мне в ординаторскую. Я сначала подумал, что ей опять плохо, но, приглядевшись, увидел яркий румянец на весёлом лице и успокоился. Очаровательно улыбнувшись, она вытащила из сумки испечённые ею накануне пирожки и предложила попить чая. Пока шумел чайник, она подсела ко мне, некоторое время оставалась молчаливой, а потом вдруг аккуратно сняла с меня очки и нежно коснулась рукой моей щеки со словами:

– Миша, ты такой чудесный. Обо мне ещё никто не заботился так, как ты. Мне очень этого не хватало...

– И мне, – не задумываясь, ответил я. – Мне позарез нужно о ком-то заботиться, иначе я умру от дефицита смысла жизни в организме.

Неожиданно для самого себя я её поцеловал. Мы ещё долго сидели тогда вместе – пока вдоволь не намиловались и не слопали всю выпечку. Это был единственный на моей памяти день, когда я нахальным образом пренебрёг работой, прямо-таки позабыл, что она существует. Я спросил Вику, куда бы она хотела сходить вместе вечером, но хитрюга деликатно намекнула, что, хотя ей и были интересны все мои предыдущие приглашения, она немного устала от людных мест. Можно сказать, напрямую дала понять, что нам следует продолжить изучение анатомии, а заодно и психоанализа, тет-а-тет. Мне пришлось на выходных отправить Эдика в Подольск к маме, после чего я прибрался в нашей общажной комнате и позвал её в гости.

И вот, что я хочу тебе сказать, невеста. Поверь мне, как человеку, всю ночь напролёт исследовавшему под разными углами процесс фрейдовской терапии: нельзя ничего отрицать в себе. До меня внезапно дошло, что проблема Дориана – в том, что он поделил себя на «плохого» и «идеального» и общается с миром только от лица последнего, а первого же постоянно прячет. Только вот ведь какое дело: всё во вселенной, и в частности в психике, стремится к равновесию, поэтому нет ничего удивительного в том, что иногда его тёмной стороне всё же приходится вырубать светлую, чтобы хоть ненадолго завладеть господством и сделать что-то соизмеримо плохое, тем самым восстанавливая баланс.

Разумеется, такая модель поведения сформировалась у него после того случая в раннем детстве. Он полностью задавил интеллектом своё животное начало и, подобно его матери, с помощью жёсткой диктатуры заткнул жизненно важные инстинкты. Поначалу, может быть, это не сулило ничем опасным, но шло время, и его неудовлетворённые желания продолжали накапливаться, до тех пор, пока их не набралось в достаточном количестве, чтобы организовать революцию и свергнуть авторитарного монарха. А дальше на его внутренней территории развернулась настоящая война: он стремился запихнуть своего вышедшего из-под контроля дракона обратно, чтобы тот больше не высовывался, а дракон с точно такой же силой давил изнутри наружу, сопротивляясь. То, что Фрейд называл конфликтом сознания и бессознательного, я бы назвал конфликтом человека и зверя – между прочим, эта тема не нова, она сквозит через всю Библию. Иисус продемонстрировал высший пилотаж в умении контролировать своё животное начало: усмирив в себе основной инстинкт – самосохранения – он осознанно позволил себя распять. Какое же «зло» он тем самым победил? Не иначе, как именно примитивные инстинкты выживания, которые и были названы в рамках религии «дьяволом». Правда, нынче как-то упускается тот факт, что изначально даже Иисус не пытался подавить их или ликвидировать. Он не сражался со своей биологической сущностью, а просто показал людям, что помимо неё у нас есть ещё и божественная личность (дух, высшее «я», супер-эго, неокортекс – можно называть как угодно), которая должна уметь изредка усмирять зверя. В те времена, когда человечество жило преимущественно инстинктами, это было необходимо донести до народа. Но сейчас ситуация прямо противоположная! Сейчас в обществе наблюдается перекос в другую сторону: в современной социальной жизни мы настолько подавили свои животные корни, что человечеству нужно пришествие змея-искусителя, чтобы снова восстановить равновесие!..

– Мишка, – перебила его я, – я так и не поняла, вы с ней переспали или нет?

– Тьфу, да ну тебя! – шутливо воскликнул он. – Я тебе тут глубочайший инсайт пересказываю, а ты думаешь только про секс!

– Ладно, можешь не отвечать, – я хихикнула. – А про инсайт – знаешь, я с тобой соглашусь. Похоже, так и есть, Дориана нужно вывести из этого состояния идеальности, чтобы снизить степень его внутреннего напряжения.

– Всем нам это изредка необходимо. Фрейд плохого не посоветует! Так вот, это была скромная теория, а теперь я предлагаю вам с женихом уникальную, ранее нигде не упомянутую практику: на неделе ввести хотя бы один «день зверя» в свой календарь, например вместо субботы или воскресенья. Делайте только то, что хочет ваше животное «я» – кушайте всё подряд, спите сколько влезет, хамите, ругайтесь, деритесь, трахайтесь. Последнее именно в такой формулировке. Для занятий любовью оставьте другие шесть дней календаря, а на седьмой день – пусть это будет звериный, грязный секс. Чем грязнее, тем лучше. Собственно, это и есть то единственное, что Зигмунд выписывал своим клиенткам, преимущественно дамам из высшего света, склонным к хорошим манерам... И самое главное правило – поменьше рассуждайте и анализируйте свои действия. В этот день нужно забыть про совесть и тормоза. Тормозному механизму тоже нужен выходной, – немного подумав, он добавил. – А если отвечать на твой вопрос – да, я её нахально долбил всю ночь напролёт! И ей, похоже, понравилось, потому что потом мы повторили это ещё превеликое множество раз.

– И ты до последнего сомневался, что это серьёзно?!

– Ну да, я хотел понять, действительно ли Вика испытывает влечение именно ко мне, или же просто увлеклась изучением функций фаллического образа в рамках психоанализа. Но когда она в один прекрасный момент призналась мне в любви, я понял, что у нас всё надолго, а может и навсегда...

Отложив телефон, я откинулась на спинку кресла, закрыла глаза и широко улыбнулась. Я была безумно рада: и за Мишу, и за себя. За себя – потому что всё в моей жизни, в том числе в окружении, наконец-то вставало на свои предначертанные места, подобно частичкам большого яркого паззла. Соединяясь вместе, они открывали моему взору восхитительную, гармоничную, бесконечную картину, разворачивающуюся на триста шестьдесят градусов, во все стороны, куда ни глянь. Я явственно ощущала, что нахожусь там, где должна быть.

Что касается практики, предложенной Мишей: он немного опоздал, ведь мы с Дорианом уже дошли до этого сами, интуитивно. Только у нас был не «день зверя», а целый «месяц зверя». Даже, если быть точной, полтора. Мы никак не могли насладиться друг с другом и продолжали с упоением трахаться, как только находили свободное время, словно два зверька в сезон спариваний. И вот тогда, спустя несколько недель беспрерывной терапии, Дориан, наконец, потерял до этого плотно приклеенную к его лицу маску безупречного мужчины. Он признался, что ему иногда даже нравится причинять мне боль или унижать меня, физически и словесно, а я, представьте, возбуждалась от его грязных словечек ещё больше, чем в далёком прошлом, когда пищала от замашек джентльмена и полной идеальности поступков. Конечно, временами он будто бы просыпался и возвращался в свой прежний образ – пытался извиняться за своё поведение, обещал, что такого больше не повторится, и всячески заглаживал передо мной вину, но я объяснила ему, что это лишнее. Я посоветовала Дориану перестать оправдываться за свои подчас аморальные действия, и он, последовав моему совету, снял со своего антипода все ограничения. А ещё через месяц он внезапно угомонился, сказав, что больше не испытывает такой острой потребности в безнравственных поступках. Поток гадостей, которые сначала лились из него практически непрерывно, иссяк. Воображаемые весы, на одной чаше которых гирями лежали добродетели, унаследованные им от отца, а на другой – пороки, впитанные с молоком матери, поначалу сильно расшатались, когда с них убрали лишний груз, но в итоге снова пришли к равновесию. Дориан признался, что на душе у него стало гораздо легче.

Между тем, полным ходом шла подготовка к свадьбе. Уже было куплено платье, отрепетирована причёска, макияж, свадебный танец, разосланы приглашения более чем двумстам гостям и забронирован на несколько дней загородный отель-усадьба с огромным рестораном, оформленным в виде дворца. Всё это время Дориан под любыми предлогами отказывался ехать на кладбище, но когда всё уже было готово к торжеству и никаких поводов затянуть с поездкой больше не осталось – он, наконец, согласился.

Мама Дориана оказалась похоронена на одном из старых кладбищ недалеко от центра Москвы. По дороге к её могиле, он упомянул вскользь, что, несмотря на сильное желание жить заграницей, чем ближе она ощущала смерть, тем сильнее её тянуло обратно, к своим корням, на Родину. Белл-старший, разумеется, хотел, чтобы супруга покоилась в Лондоне, но в итоге, скрепя сердце, он всё же исполнил последнюю волю любимой – перевёз её тело в Россию.

Шагая следом за Дорианом между оградами, я куталась в лёгкую курточку в попытках согреться от внутреннего холода, который почувствовала, едва попав в это место. Хотя погода в тот безоблачный августовский день была довольно жаркой, леденящая атмосфера, царившая на кладбище, забирала у меня последние остатки тепла. Дориан же не проявлял никаких признаков волнения. Он был настолько спокоен, будто приехал сюда просто погулять, а вовсе не для того, чтобы посетить могилу женщины, грубость которой сломала всю его жизнь. Его поведение, манера вести разговор и держать себя нисколько не изменились, не считая того, что он впервые за всё время оделся не в чёрно-белое, а в истинно чёрное. Угольная рубашка Дориана сливалась по цвету с пиджаком и галстуком, волосы и глаза, казалось, тоже потемнели, а лицо на их фоне смотрелось ещё более бледным, чем обычно, и эта королевская бледность безумно ему шла. В руках он невозмутимо нёс большой букет роз, но не алых, как обычно, а тоже чёрных, перевязанных шёлковой траурной лентой. Дополненный цветами, его трагически-романтичный облик глубоко меня тронул. Как и всегда, я очарованно любовалась Дорианом, независимо от происходящего вокруг.

Нужное нам место находилось в дальнем углу кладбища. У глухой кирпичной стены возвышался в человеческий рост памятник из белого мрамора, справа к нему была приставлена гипсовая скульптура ангела – пряча лицо в ладонях, он склонил голову в скорби, касаясь лбом надгробной плиты. Подойдя чуть ближе, я смогла лучше разглядеть гравировку: с памятника на меня смотрел цветной портрет миловидной моложавой женщины. Она обладала довольно симпатичной внешностью: яркие как огонь мелкие кудри обрамляли вытянутое узкое лицо с аккуратными, аристократичными чертами, выразительные светлые глаза сощурились в добродушной улыбке, а уголки тонких губ скромно поднялись вверх, демонстрируя трогательные ямочки на щеках. На момент своей смерти она была, несмотря на возраст, очень красива и сходу располагала к себе – как и Дориан, с первого дня завоевавший у меня доверие благодаря приятной, душевной наружности. Сейчас же, когда я знала, что на самом деле таилось внутри у этих людей, я в очередной раз удивилась, насколько обманчивой бывает подчас та красота, которую мы видим на поверхности. С виду спокойный и безопасный водоём легко может оказаться бездонным омутом, ведущим напрямик к чертям в преисподнюю. Видимо, Дориан в этот момент подумал о том же. Бесшумно опуская на могилу розы, он отстранённо процитировал:

– "Those who go beneath the surface do so at their peril"...*

В следующую секунду он присел – буквально упал – на колено перед могилой и прислонился лбом к мраморному надгробью, придерживаясь за него одной рукой. Теперь рядом с памятником, сокрушаясь по умершей, стояли уже двое: справа – белоснежный ангел, целомудренный житель небес, а слева – человек, тёмный как вороное крыло, причём не только внешним обликом, но и душою. И, как вы думаете, кто из двух этих противоположных по своей сути существ горевал искренне, а кто только притворялся?

Хотя я и не видела в тот момент лица Дориана, его прерывистое дыхание и едва заметно подрагивающие плечи не оставляли никаких сомнений – он плакал. Наблюдая за переживаниями своего жениха, я с трудом уговаривала себя не успокаивать его, а терпеливо подождать, пока он выплеснет все болезненные эмоции. Стараясь не нарушать тишины, я присела на скамейку и непроизвольно отвела взгляд. Я ощутила себя в каком-то смысле лишней – случайной свидетельницей их приватного общения. Мне стало немного некомфортно, а застывшее в камне изображение безучастно улыбающейся мне женщины, ничуть не тронутой слезами сына, и вовсе стало меня смущать. Зная тайну покойной, я чувствовала себя неловко перед ней и не могла смотреть в её глаза, даже в такие – неподвижные, равнодушные, навсегда увековеченные в посмертном портрете.

Тем временем рыдания Дориана усилились, став слышимыми, а затем вдруг перешли в нервный неконтролируемый смех, заставивший меня поёжиться. По спине у меня пробежался холодок, я позвала его по имени, но он никак не среагировал на мой голос. Не отрывая головы от гладкого мрамора, он бесстыдно хохотал, буквально ржал, не пытаясь скрыть внезапно охватившей его радости:

– Ну наконец-то! – прорычал он, ударив кулаками по надгробью. – Ах-ха-ха! Наконец-то тебя больше нет!..

Ошарашенная внезапностью его приступа, я замерла, не зная, как действовать. Дориан же вдруг поднялся на ноги, вытащил складной нож, раскрыл его и крепко сжал в напряжённой руке. Оглядываясь по сторонам, он искал, к чему можно приложить по привычке поднявшуюся в нём агрессию. Наличие оружия в кармане его брюк тоже было для меня неожиданностью – честно говоря, я не думала, что оно когда-либо снова там обнаружится. Моя грудь неприятно сжалась тянущим чувством. «В чём мы на этот раз ошиблись? Где промахнулись? Что я сделала не так?..» – стучали по моим вискам молоточки риторических вопросов. Оглушённая ими, я как вкопанная застыла на месте, будучи не в силах пошевелиться.

Поначалу Дориан как будто не замечал меня, но потом его глаза встретились с моими. Он молниеносно подскочил ко мне, схватил левой рукой за шею и грубо подтащил к памятнику. Плотно прижав мой затылок к надгробной плите около портрета матери, он посмотрел сначала на меня, потом на неё, потом снова на меня и в итоге разъярённо поднёс лезвие к моему лицу:

– Как ты на неё похожа! – прорычал он в гневе. – Ты такая же как она, ты такая же! Ты сделаешь ему больно!..

Мои догадки подтвердились. Оказалось, что он и правда убивал исключительно из-за страха. Это был банальный страх перед болью, которую ему однажды, в глубоком младенчестве, причинила горячо любимая женщина. Он и сейчас испытывал самый настоящий ужас, глядя на меня. Почувствовав трепет своего убийцы, жертва неописуемо расхрабрилась и тут же раскрыла рот:

– Ничуть не похожа, – отважно поспорила я. – Дориан, взгляни на её портрет! У неё кудрявые волосы, а у меня просто волнистые. Она красилась в рыжую, а я шатенка. У меня карие глаза, а у неё светлые. Но это не самое главное. Главное – что я полностью от неё отличаюсь тем, что я принимаю тебя любым. Даже такой, как сейчас, ты мне дорог! Я не отвернулась, не отказалась, не бросила, не ранила тебя. Я остаюсь с тобой, несмотря ни на что. Когда ты был беззащитным маленьким ребёнком, ты любил свою маму такой, какая она есть, и хотел всегда находиться рядом с ней, правда? Так же преданно и я хочу быть рядом с тобой, Дориан! Так же безусловно, как ты любил её, я люблю тебя – независимо от того, принц ты или дракон! А ты сейчас хочешь уподобиться этой несчастной женщине и причинить боль тому, кто искренне привязан к тебе, кто открыто и доверчиво, как младенец, смотрит тебе в глаза в поисках ответной нежности!.. Посмотри на свои руки, Дориан! Что они делают? Не предают ли они те ценности, ради защиты которых однажды взяли нож?

Я исчерпала свой потенциал смелости, бурлящий поток жарких слов, водопадом излившихся на Дориана, утих. Часто дыша, чтобы перевести дух, я ждала ответной реакции. Его глаза моргнули, а через несколько секунд стальная рука отпустила меня. Отрывистыми движениями, подёргиваясь, он отвернулся и язвительно прошипел:

– Точно. Ты права. Это я... Это я должен сдохнуть. А ты – жить и... наслаждаться... – с этими словами он направил нож на себя и, долго не сомневаясь, вонзил его по рукоятку в живот.

__________

* «Те, кто пытаются заглянуть в глубину, действуют на свой страх и риск». (англ., Оскар Уайльд, «Портрет Дориана Грея»).