Глава 24. Незавершённый гештальт

На следующих выходных мне позвонил Миша. От него целую неделю не было никаких вестей, и я даже немного волновалась, как бы он тоже не задумал чего-нибудь дурного. Но бодрый голос, послышавшийся в трубке, рассеял все мои опасения:

– Привет, Галкина! Включай первый канал срочно, если ещё не смотришь!

– Не смотрю, у меня вообще телевизор сломался. А что там такое?

– Про твоего Дориана сюжет. Оказывается, у него бизнес прогорел, и он свалил заграницу под предлогом срочной госпитализации, хотя на самом деле просто решил не выплачивать долгов. Вот бедняга, наверное он хотел с тобой попрощаться в субботу, а я его мало того, что к тебе не подпустил, так ещё и всего разукрасил. Надеюсь, он не из-за этого попал в больницу? Очень нехорошо получилось, но я же не знал! Как бы мне теперь извиниться перед ним?

– Мишка, погоди, не части, – притормозила его я. – Наверное, репортёр что-то напутал. У него были проблемы в банке да, но он их уже разрешил. А в больницу попал не он, а его папа, поэтому он и полетел вчера в Лондон.

– Уверена?

– Конечно. Я была у него в офисе и своими ушами слышала, как они общались.

– Ну ладно, тогда прости за беспокойство, – теряя энтузиазм, пробормотал Архангельский и, немного помолчав, добавил. – Хотя всё-таки нет. Я ещё немного тебя потревожу. Можно мне будет повидаться с тобой лично? Обещаю в этот раз без колец. Я чувствую, что мне обязательно нужно выговориться перед тобой. Кажется, теперь мне требуется терапия.

Эти его слова глубоко меня кольнули: я вдруг осознала, что на протяжении всех лет нашей дружбы перед ним выговаривалась исключительно я, а он всегда терпеливо меня слушал, давал советы, поддерживал и никогда не пытался заговорить о себе, о своих переживаниях. Я понятия не имела, что на протяжении стольких лет творилось у него в душе – неудивительно, что его признание в любви оказалось для меня полной неожиданностью. Если бы я была внимательнее к нему, я бы наверняка помогла ему раскрыться передо мной гораздо раньше. С того самого дня, когда наша дружба затрещала по швам из-за внезапно вклинившегося между двумя приятелями обручального кольца, я чувствовала себя стеснённой и виноватой перед Мишей. Мне не очень-то хотелось встречаться с ним глазами, но чувство товарищеского долга в итоге победило – я поняла, что должна выслушать его, чего бы мне это ни стоило:

– Да, конечно. Сейчас? Куда мне подъехать?

– Спасибо! Давай я захвачу тебя из дома, а там дальше решим?

– Хорошо, до встречи!

Ожидая Мишу, я набрала номер Дориана. Мне хотелось выяснить, что из сказанного по телевизору правда, а что ложь.

– Как у тебя дела? С тобой всё хорошо? – от переживаний за его здоровье я забыла поздороваться. – Ты ведь не в больнице?

– Привет, Анечка. В больнице, а откуда ты узнала?

– В новостях недавно сказали.

– Да? Как интересно... А ещё что они наговорили?

– Сказали, что «Роял Ричмонд банк» разорился, а владелец сбежал заграницу, симулируя болезнь. Но я-то знаю, что ты так не сделал бы!

– Это не первый канал случайно?

– Да, он. Значит, ты правда себя плохо чувствуешь?

– Вот так раз, – он проигнорировал мой вопрос и с юмором заключил. – Стало быть, их интервьюер вчера действительно сильно оскорбился. Когда он мне позвонил, я лежал в реанимации после наркоза, плохо соображал и не испытывал ни малейшего желания в стотысячный раз опровергать одно и то же, о чём ему незамедлительно сообщил, но он оказался непонятливым и начал на меня давить. Пришлось немного нагрубить ему, чтобы до него дошло. Видимо, зря я это сделал. Сейчас я ему перезвоню, извинюсь, и мы решим этот вопрос. Спасибо, что сообщила!

– После наркоза? В реанимации?! Дориан, что с тобой произошло?! Что у тебя болит?

– Ничего не болит, милая. Сейчас я уже нахожусь в обычной палате, а завтра меня выписывают, и я сразу же лечу к тебе в Москву. Папе тоже уже лучше. Но он полежит ещё недельку для профилактики.

Поняв, что я, как и журналист, вряд ли получу исчерпывающие ответы на свои вопросы, я сдалась. Мне осталось только в который раз попросить:

– Пожалуйста, береги себя!

В кафе, сидя напротив, Миша поначалу смущался, хотя старался не подавать вида, и долго не мог начать говорить. Он заказал себе салат, но так и не притронулся к нему, зато выпил целых три стакана сока.

– Аня, – сказал он наконец. – Я хочу ещё раз перед тобой извиниться – за то неуместное признание и за драку с Дорианом. Я очень неловко себя ощущаю. Понимаешь, я долгие годы копил свои чувства внутри, убеждая себя, что всё идёт как надо, что всё под контролем. Но вместе с тем в моей жизни ничего не менялось. Я в действительности не шёл к своим целям, а топтался на месте, обманывая самого себя с помощью этих дурацких психологических техник позитивного мышления. Разумеется, я не наблюдал никакого прогресса, внутреннее напряжение с каждым годом росло, и в итоге оно выплеснулось наружу в форме такого, крайне девиантного для меня, поведения. Я ведь никогда не дрался ни с кем, даже в детстве. Не говоря уж о том, чтобы делать кому-то предложение, тем более такое опрометчивое. Да что там предложение, у меня даже девушки никогда не было. Представляешь себе такое, двадцатипятилетний девственник?.. Мне самому не верится...

Он выпил залпом ещё полстакана сока, а потом стыдливо обхватил голову руками, опираясь локтями о стол и пробормотал:

– Что-то я отошёл от темы. Речь ведь совсем не об этом. Знаешь, я... я долго не решался тебе признаться в своих чувствах, в этом, наверное, моя главная ошибка. Когда на первом курсе я увидел тебя, я сразу влюбился по самые уши. Но ты казалась мне такой серьёзной и неприступной, была постоянно занята учёбой, зубрила то одно, то другое – мне неловко было отрывать тебя от занятий.

– Да, на первом курсе я именно такой и была, – я кивнула, улыбнувшись. – Прилежная ученица, почти отличница.

– Я старался изо всех сил помогать тебе с учёбой и из-за этого как безумный ботаник до трёх часов ночи грыз гранит науки – чтобы в случае необходимости подсказать что-то дельное. А потом, на втором курсе, внезапно появился Паша. Тогда мне стало понятно окончательно, что единственная тема, которую мы с тобой можем затрагивать в разговорах – это наша общая, профессиональная. С одной стороны меня это огорчило, ведь я хотел не только болтать с тобой между лекциями, а быть рядом вечерами и по выходным, но с другой – я обрадовался, потому что мне боязно было признаваться в своей любви, и теперь у меня появилась уважительная причина этого не делать.

– Но мы же с ним быстро расстались...

– Да, в конце второго курса он тебя бросил. Я переживал ваш разрыв вместе с тобой и, видя, как тебе больно, старался поддерживать тебя, насколько это было возможно. Я хотел дать тебе время отойти от тяжёлого расставания, но твоя депрессия не уходила, а, напротив, только прогрессировала, со временем она перекинулась на другие сферы твоей жизни – ты стала хуже учиться, потеряла жизненные ориентиры, разочаровалась в своей будущей профессии...

– Это точно. На третьем курсе, к тому же, меня сильно подкосила практика.

– Да. Я подумал, что это не лучшее время для признания в любви и занял выжидательную позицию. Я всегда был рядом, всегда был готов прийти на помощь, но не просил ничего взамен. Примерно тогда же я понял, что отношения со мной были бы для тебя бесперспективными – ну кому нужен нищий студент-медик? Поэтому уже на третьем курсе я начал искать работу. Я устроился на ночную смену в колл-центр банка, спал по четыре часа в день, но был непередаваемо счастливым, мизерными шажками двигаясь к своей мечте. Кстати, как только моя зарплата стала позволять, я не удержался и всё же влез в кредит. Я купил авто, чтобы после занятий подвозить тебя до дома – таким образом мне удавалось подольше с тобой пообщаться... Если же в конце месяца у меня неожиданно оставались лишние средства, я не тратил их на себя, а откладывал. Копил на свадьбу.

– Миша, я поражена...

– На четвёртом курсе, – коллега, казалось, никак не реагировал на мои удивлённые реплики, – когда мы стали выбирать специализацию, я слепо доверился в этом вопросе тебе. Конечно же, я хотел продолжать учиться с тобой вместе, на одной кафедре. Самому мне была больше интересна офтальмология, но ты выбрала психиатрию, и я без раздумий к тебе присоединился, выдав это за своё собственное решение.

– Подожди, стой! – в изумлении прервала его я. – Ты, успешный психиатр с красным дипломом, клинический психолог, психотерапевт-психоаналитик, научный сотрудник кафедры психиатрии... студент-отличник, которому на защите выпускной работы рукоплескал весь актовый зал... ты – хотел стать офтальмологом?!

Миша спокойно пожал плечами:

– Да.

Я сидела в ошеломлении, не зная, что сказать.

– Я просто решил, – пояснил Миша, – что в любой сфере, даже если к ней нет особого интереса, нужно делать всё возможное, чтобы быть максимально полезным для пациентов и круга близких людей. Да, иногда мне трудно давалось осваивать психиатрию, а иногда скучно, но у меня был превосходный стимул – иметь больше общих тем для разговора с тобой. Всеми своими успехами я обязан только тебе.

На мои глаза навернулись слёзы.

– Мишечка, можно мне тебя обнять?.. – я сорвалась с места и буквально подбежала к нему, но он, вскочил и отпрянул на несколько шагов назад, вытянув перед собой раскрытые ладони рук.

– Нет, Анюта, это лишнее!

– Ты в первый раз за всё время назвал меня Анютой!..

– Да? Возможно. Я просто хотел сказать, что объятия не нужны, потому что я говорил всё это не для того, чтобы вызвать тёплые чувства с твоей стороны. Это было бы подло – пользоваться своими профессиональными умениями, которые я получил благодаря тебе, против тебя же. Мне просто нужно было излить душу, я дошёл до пределов своего терпения. Я хочу закрыть эту главу в своей жизни, осознать и выговорить свои эмоции до самого конца. Завершить, наконец, этот незавершённый гештальт, сковывавший меня столько лет, не позволявший знакомиться с другими девушками, даже когда я уже понял, что ты не ответишь мне взаимностью. Я ведь тоже хочу семью, детей... Ты думала, наверное, что я книжный червь, которому это не надо или не интересно, но нет, это не так. Я, так же как и все, хочу – и всегда хотел – любить и быть любимым.

Сев обратно за стол, я высморкалась в салфетку, с трудом сдерживая слёзы. Мне снова захотелось курить – я потянулась за сигаретами, но Архангельский мягко дотронулся до моей кисти, сжимающей пачку, придержал её в статичном положении и продолжил:

– Знаешь, я никогда не забуду ту ночь, когда я увидел тебя спящей. Пусть это был всего лишь десятиминутный медикаментозный сон, пока Андрей тебя штопал, но я всё равно был очень растроган. Этого времени мне хватило, чтобы окончательно сойти по тебе с ума и чуть позже, на твоей кухне, позволить себе ужасную вольность...

– Значит, мне не показалось! – воскликнула я, позабыв про никотин. – А я решила, что это меня так глючило после наркоза.

– Нет, я правда всей душой и телом желал близости с тобой. Если бы не позвонил Эдик, кто знает, возможно, я совершил бы непоправимое и навсегда упал бы в твоих глазах... А потом, когда у тебя начались панические атаки – тебе казалось, что я обращался с тобой очень грубо, но знала бы ты, каких трудов мне это стоило! Больше всего мне в те моменты хотелось прижать тебя к себе, зацеловать, убаюкать, сюсюкаться с тобой, ухаживать и быть рядом до конца своих дней. Но я понимал, что если я поступлю так, то, воспользовавшись твоим страхом, я навсегда привяжу тебя к себе. Такая стратегия поведения сделала бы тебя наркотически зависимой от моей заботы. Возможно, чтобы не терять эту заботу, ты даже вступила бы со мной в личные отношения, руководствуясь всё тем же страхом остаться без поддержки, только это тоже тебе не помогло бы. Когда живёшь с нелюбимым – невроз только крепчает... Нет, нежничать с тобой мне было нельзя, иначе я окончательно ослабил бы тебя психологически, а этого я не хотел, несмотря на огромную личную выгоду. Я же всё-таки доктор, я давал клятву Гиппократа... – ласково, но настойчиво он вынул из моей руки упаковку сигарет, опустил её в тарелку со своим нетронутым салатом и отодвинул всё это на дальний край стола. – Ну, а что было потом, ты знаешь. Уехав от тебя обратно в общагу, я безумно скучал и не мог ничем отвлечься от мыслей о тебе. Тогда-то я и решил пойти ва-банк и признаться в своём чувстве, хотя понимал в глубине души, что оно безответное. Мои дальнейшие действия не подчинялись здравому смыслу и были продиктованы исключительно отчаянием. Я сделал одно предложение, получил невербальный отказ, но через неделю решился на второе. Какое счастье, что наша случайная встреча с Дорианом не дала мне этого сделать! Избил я его тоже, конечно же, от безнадёжности. Я очень переживал за твоё душевное состояние, особенно после того как прошёл с тобой через паническое расстройство, и стремился оградить тебя от его пагубного влияния. Ты знаешь, я никогда не одобрял вашего союза, и дело тут не в ревности, а в его неустойчивой психике. Аня, я очень хочу, чтобы ты была счастлива. Нет, не так. Я хочу, чтобы мы оба были счастливы, пусть даже не вместе.

Он замолчал, и мы ещё долго сидели в полной тишине, скользя стеклянными, какими-то загипнотизированными взглядами по поверхности столика. И вдруг я неожиданно для самой себя произнесла:

– Миша, это я виновата. Я зачем-то столько лет держала тебя рядом, в той степени близости, которая не свойственна друзьям. Ты заменял мне и отца, и друга, и опытного коллегу, и в каком-то смысле даже мужчину. Я постоянно просила тебя о помощи, и это создавало у тебя иллюзию нужности. Именно поэтому ты до сих пор оставался один. Я практически намертво привязала тебя к себе.

– Я сам привязался.

– Неважно. Я хотела сказать, что прямо сейчас я... – мой голос охрип, почти пропал. Сказать это было сложно и даже немного больно, но я титаническим усилием заставила себя. – Миша, я отпускаю тебя. Ты свободен.

Его губы несмело улыбнулись, а потом искривились, он удивлённо моргал, пытаясь осмыслить сложный комплекс захвативших его чувств. Я же в который раз негласно удивилась, насколько кардинально можно изменить жизнь и восприятие человека с помощью самых простых по своей сути слов, сказанных в нужном месте в нужное время. Сам Миша пока ещё этого не понимал, но я точно знала, что две эти короткие фразы вскоре перевернут его мир с ног на голову.

Наша встреча и на меня оказала положительное влияние: с того вечера я резко и бесповоротно бросила курить.

В четыре часа дня в понедельник мне на работу позвонил Дориан. Он сообщил, что недавно вернулся и хочет заехать за мной, чтобы подвезти до дома. Возражений по этому поводу, разумеется, у меня не было – я очень соскучилась по нему, поэтому быстренько закрыла кабинет и побежала вниз.

Увидев меня, он изнутри распахнул переднюю дверцу бентли и жестом пригласил сесть в кресло рядом с водительским. Несколько секунд я колебалась, потому что мне вспомнилось его же собственное предостережение: «Ни при каких условиях не садись вместе со мной на переднее сиденье, чего бы я ни делал и ни говорил», но потом, даже с некоторой степенью удовольствия, решительно залезла в машину.

Как мне показалось, Дориан, ранее задержавший дыхание и пристально следивший за мной, расслабленно выдохнул. Он довольно ухмыльнулся и, придержав моё лицо под скулой, коротко поцеловал меня в губы, а потом заблокировал двери и с невозмутимым видом произнёс:

– Сегодня такая хорошая погода. Как ты смотришь на то, чтобы прогуляться в парке, милая?

Эти слова неприятно кольнули меня и снова разбудили мою подозрительность: если верить его истории, то однажды в жизни он уже произносил подобную фразу – в диалоге с Элен, и тогда всё закончилось крайне печально для неё. Пока я раздумывала, что ему ответить, он не трогался с места и наблюдал за моей реакцией на его предложение. Поняв, что сегодня, кажется, мне предстоит очередная игра со своими страхами, я улыбнулась в ответ – как Дориану, так и страхам – и непринуждённо ответила:

– Конечно, любимый. Погода и правда чудесная! Поехали в наш парк?

– Отличная идея!

Его авто плавно отъехало с парковки и повезло меня навстречу приключениям.