Глава 13. Ни веры, ни надежды, ни любви

– Я только одного не понял, – выслушав биографию Дориана в моём подробном пересказе, Миша задумчиво почесал затылок. – При чём тут красивая история про аборт его матери и некоего нерождённого брата?

Я разложила по вазочкам клубничное мороженое, которое Архангельский любезно прихватил с собой, заглянув ко мне в гости, воткнула в него чайные ложки и села напротив:

– Ты думаешь, такого не может быть?

– Чего именно? – запуская ягоду в рот, уточнил коллега.

– Ну, чтобы душа брата входила в его тело, и всё такое?..

– Ань, я психиатр, а не медиум. Для меня словосочетание «чья-то душа вошла в моё тело» звучит как очередное подтверждение диагноза. У меня целое отделение таких, и в них во всех кто-то входит: в кого Наполеон, в кого Гитлер, в кого Лев Толстой. Я понимаю тебя. Ты думаешь, что если ликвидировать некую злую душу, то он вылечится. Но нет никакой злой души, этот убийца является частью его личности. Он сражается с самим собой.

– Это похоже на правду. Мне так жаль его. Неужели нельзя никак ему помочь?

– Если это генетическое, то нет. А скорее всего это генетическое. Кстати, знаешь, история его матери всё же имеет связь с его заболеванием.

– Да? Какую?

– Давай-ка вспомним курс анатомии и физиологии. Зачатие представляет из себя слияние мужской и женской половых клеток – сперматозоида и яйцеклетки. Сперматозоиды – это некий расходный материал, они постоянно вырабатываются семенниками мужчины и постоянно умирают. Таким образом, мужские половые клетки довольно быстро обновляются. С женщинами всё не так. Весь набор яйцеклеток присутствует в организме женщины с самого начала, этот набор не обновляется и не пополняется. По достижении женщиной половой зрелости, её яйцеклетки начинают по очереди созревать и некоторые, если повезёт, оплодотворяются. Отсюда можно сделать вывод, что образ жизни девочки с первых лет влияет на качество её будущего потомства. Как я понял, мама Дориана в молодости отличалась разгульным характером, из-за чего в шестнадцать и забеременела, будучи пьяной. Её родители решили, что этот ребёнок может родиться дауном, и отправили дочь на аборт, но они, конечно же, не учили анатомию и не могли знать, что на самом деле, употребляя алкоголь, она испортила весь свой запас яйцеклеток. Она могла бы зачать штук триста даунов или шизофреников, но миру повезло – родился только один Дориан. Не вижу тут никакой мистики, как и всегда.

– А как насчёт его желания убивать именно тех, кто похож на мать?

– Ну, во-первых, ты не видела его жертв. Возможно, они совсем на неё не похожи, просто ему так кажется. Во-вторых, когда он узнал эту историю про аборт – он уже убивал – ему нужно было как-то оправдать себя перед самим собой, и эта легенда ему подошла.

– Но откуда у Дориана такая агрессия к матери, если, как он утверждает, он был у неё долгожданным ребёнком и она его очень любила? Она ведь провинилась не перед ним, а перед его братом...

– Всё же ты неисправимая фанатка сказочных историй, – улыбнулся Миша. – Я бы на твоём месте не был так уверен, что между ними действительно ни разу в жизни не происходило конфликтов. Частенько случается такое, что в детстве ребёнок сталкивается с неподобающим отношением со стороны родителя, но, так как он в столь юном возрасте всецело зависим от взрослого и бессилен что-либо изменить, ему ничего не остаётся кроме как вытеснить ранящее событие в бессознательное. Такие эпизоды могут быть полностью закрытыми от объективного сознания индивида и вместе с тем являться причиной его, казалось бы, нелогичных поступков. Помимо этого, учёными уже доказано, что у каждого человека присутствует блок воспоминаний, относящихся к раннему, так называемому довербальному этапу развития – то есть, человек на уровне подсознания в подробностях помнит всё, что происходило с ним до того момента, когда он научился понимать речь и говорить. Эти воспоминания, как правило, связаны с первым годом жизни и, возможно даже, с внутриутробной стадией. И хотя происшествия, пережитые ребёнком в этот период, не отражаются на нём мгновенно, они надёжно отпечатываются в памяти и впоследствии, при благоприятно складывающихся обстоятельствах, могут сыграть роль бомбы замедленного действия.

Пломбир в моей вазочке нещадно таял, мне было совсем не до угощений:

– То есть, ты хочешь сказать, что в раннем детстве Дориана произошло что-то такое, чего он не помнит, но что оправдывает его агрессивное отношение к матери?

– Ну конечно, – Миша обрадовался моей сообразительности. – Доступ к бессознательному у любого человека иногда открывается – либо при столкновении со спусковыми факторами, напоминающими о той самой ситуации, либо спонтанно, в моменты, когда его сознание сбавляет свои обороты, например от усталости, волнения, физического истощения, кислородной гипоксии. Необъятное и всемогущее подсознание, как ящик Пандоры, раскрывается, вступает в конфликт с ослабленным сознанием и, разумеется, в итоге побеждает.

– Что же тут можно сделать?

Архангельский подошёл к раковине, принявшись непринуждённо и с занудной тщательностью промывать пустую розетку, ещё недавно наполненную доверху мороженым:

– Сложно что-то советовать в сфере, досконально не известной пока нашей науке, – наконец сказал он. – На данный момент мы имеем единичные случаи клинических опытов, демонстрирующих механизм функционирования довербальной памяти, и этого явно не достаточно. Да, при должном старании возможно «вскрыть» довербальную травму, например, с помощью гипноза. Но что с ней потом делать? Каким образом работать на том уровне, где пациент толком не осознаёт себя – об этом история умалчивает... Очевидно, что нужно копаться в его бессознательном и общаться с ним предельно доступно, как с маленьким ребёнком, но конкретно в данном случае это может быть трудноосуществимо, слишком много там таится агрессии, ассоциированной с женским образом. Можно дать практически стопроцентную гарантию, что этот гнев будет направлен на тебя, и твои слова не будут восприняты. С другой стороны, не стоит забывать о физиологической стороне вопроса: необходима медикаментозная терапия для нормализации работы головного мозга, чтобы купировать и постепенно урежать эпизоды провалов в памяти.

– Ну вот я и добилась от тебя подробного ответа!

– Да, ты хитрая. Я же совсем забыл, что ты у нас почти уже психотерапевт. Из кого угодно вытянешь любую информацию! Это мы, психиатры, народ простой, говорим то, что думаем. Кстати, ты знаешь, я ведь тоже решил пойти на программу переподготовки. Вернее даже на две программы: по клинической психологии и психоаналитической психотерапии – так что, скоро нас снова можно будет назвать коллегами.

– Ничего себе! Значит ли это, что ты тоже разочаровался в выбранной профессии? Помнишь наш разговор в столовой после защиты дипломов?

– Да, помню. Нет, я не разочаровался, – с шуточной строгостью к самому себе произнёс Миша, снова садясь напротив. – Работу в больнице я после интернатуры не брошу и от гордого звания психиатра не откажусь. Просто я решил, что дополнительные знания помогут мне более эффективно решать мои профессиональные задачи.

– А будешь успевать всё вместе?

– Ха, спрашиваешь. Если я умудрялся учиться шесть лет на очке и одновременно по ночам работать...

– Точно, ты просто Гай Юлий Цезарь какой-то!

– Но-но, вешать ярлыки на людей – это моя прерогатива, – рассмеялся Миша. Мне показалось, он обрадовался тому, что я согласилась поменять тему разговора, но у меня ещё оставался последний вопрос:

– Знаешь, что я хотела у тебя попросить... Я же полный ноль в фармакологии. Может, ты посоветуешь мне как коллега коллеге, что лучше выписать Дориану?

Некоторое время Миша молчал, наверное, придумывал, под каким предлогом мне отказать. Видимо, к нему на ум так и не пришло ничего дельного, поэтому в итоге он с напускным зевком согласился:

– Хорошо. Конечно, я не питаю надежд, что мы сможем ему помочь, ведь над ним, как я понял, бился целый консилиум врачей, и это были не какие-то вшивые интерны, а люди с учёной степенью. Но рискнуть можно. Ты же всё равно не отступишься от своей идеи?

– Да, я твёрдо решила.

– Тогда тащи мне ручку и бумагу. Сейчас мы ему такую схему лечения нарисуем...

С тех пор мы встречались с Дорианом в общей сложности около года. Быстро, почти незаметно, пролетели эти счастливые деньки. Ранняя осень, ненадолго превратившись в холодную зиму, снова неизбежно уступила господство поздней весне. Я совершила большой скачок в развитии за этот учебный год. Осенью, как и планировала, я поступила на курс переподготовки по психотерапии, а сейчас, к маю, почти уже закончила писать квалификационную работу и сделала это, прошу заметить, сама – на этот раз я действительно заинтересовалась темой своего диплома, и Дориану не пришлось подкупать педагогический состав. На моих полках было всё меньше женских романов и всё больше книг, относящихся к моей новой специальности. Всё более интересными и понятными для меня были наши профессиональные разговоры с Мишей. Я, как мне казалось, подбиралась всё ближе к разгадке тайны болезни Дориана, предвкушая его близкое выздоровление.

Дориан тоже не терял времени даром, он прикладывал множество усилий, чтобы приблизить меня по культурному развитию к уровню истинной леди: за эти девять месяцев я научилась отличать ренессанс от декаданса, Микеланджело от Донателло, Дали от Ван Гога, и познала ещё многое из упущенного мной раньше. Мы старались не катастрофизировать нашу теперь уже общую проблему, а больше наслаждаться миром, познавать красоту настоящего момента и отвлекать себя от прогнозирования будущего. Вместе с ним я погружалась в искусство и там находила отдушину. Мы посещали музеи, выставки, театры, оперы, консерватории, вечера литературных чтений. Несмотря на мои уговоры, Дориан наотрез отказывался хотя бы ненадолго оставаться со мной наедине в замкнутом пространстве, поэтому больше не приглашал меня домой. Редко у нас случался секс, там же в парке, или в туалете ресторана, или на ночном сеансе в кино. С одной стороны это угнетало меня – ведь мне хотелось засыпать и просыпаться с ним в одной постели – но, с другой, я осознавала, что так наши чувства не пресыщают нас, а, напротив, набирают остроту. Мы виделись каждый день и при этом не уставали друг от друга, наоборот, с упоением ловили каждую секунду времени, проведённого вместе, погружались в какое-то гармоничное, тёплое и нежное состояние медитации – исцеляющей и дающей силы и телу, и душе.

Совсем недавно Дориан с удивлением признался мне, что его приступы прекратились. Вот уже месяц он пристально наблюдал за собой, понимая, что моментов потери сознания с ним больше не случается. Он перестал носить с собой нож – тот больше не обнаруживался как по волшебству в кармане, а спокойно лежал в сейфе под паролем. Он стал заметно спокойнее, меньше напряжения читалось на его лице, которое раньше он вынужден был контролировать десятком мышечных блоков. Английская педантичность постепенно угасала, расслабляя воображаемый строгий галстук вокруг его шеи. Он становился более живым и свободным, и за это я любила его ещё больше.

Конечно, терапевтический прогресс не был случайностью, ведь я плотно работала с Дорианом. Я учила его принимать свои эмоции и без внутреннего сопротивления выражать их. Таких непроявленных эмоций, на самом деле, у него оказалось немало – в прошлом я ошибалась, полагая, что его уравновешенность является искренней и что он имеет полный контроль над своими чувствами. Нет, никаким контролем тут не пахло, он всего лишь подавил свои переживания, ни с кем ими не делясь и считая неуместными, а потом и сам о них позабыл или – на языке психоанализа – вытеснил их в бессознательное. Нам потребовалось около двух месяцев, чтобы заново вспомнить, как выражать тревогу, печаль, недовольство, гнев, и многое другое. Мы вместе с ним поочерёдно воскрешали в памяти события, которые в своё время вызвали у него негативный отклик, а потом заново их переосознавали. Один раз, во время прогулки в парке, он даже вспомнил ситуацию из юношества, когда очень сильно, вплоть до зубного скрежета, разозлился на мать (а я же знала, что идеальных семей не бывает!). Он тогда хотел ударить её, но, разумеется, сдержался и просто ушёл в свою комнату. Рассказывая об этом случае, он напрягся, нахмурился, на его скулах заиграли желваки. Заметив это, я незамедлительно посоветовала ему не усмирять это чувство, а излить его наружу – хорошенько приложиться кулаком об одно из деревьев, благо вокруг их было превеликое множество. Сначала Дориан застеснялся и отказался, но после долгих уговоров всё же включился в эту игру. Как мне показалось, его первый удар был довольно слабым и в некотором роде условным, поэтому я предложила ему повторить процедуру ещё несколько раз – и совсем скоро он, наконец, вошёл во вкус. Он взбесился так, что за пару минут сбил костяшки пальцев в кровь о грубую кору дуба. Остановившись, он смущённо признался мне, что в процессе драки с деревом вспомнил ещё несколько рассердивших его людей, которым он тоже, при случае, с удовольствием вмазал бы. А на следующий день, позвонив мне, он с гордостью сообщил, что купил домой боксёрский манекен и поставил его в самом центре своей красной комнаты, чтобы систематически проводить сеансы психотерапии. Моей радости не было предела. Я понимала, что нащупала истоки его заболевания, и, разумеется, это не могло не возыметь лечебного эффекта.

– Я боюсь сам себя сглазить, – однажды сказал мне он, когда мы шли к машине после концерта классической музыки. – Но я очень хорошо себя чувствую, у меня не было ни осеннего обострения, ни весеннего. Я ни разу не терял сознания, только представь! Если так будет продолжаться и дальше, я хочу, чтобы мы жили вместе, ты мне очень дорога, и эти встречи у всех на виду и близости украдкой мне порядочно надоели. Наверное, и тебе тоже.

– Милый, мне хорошо с тобой в любом месте и в любой ситуации. Пусть всё идёт так плавно, как идёт. Конечно, я тоже хотела бы быть рядом с тобой как можно чаще, не только днём, но и ночью, но нам не стоит торопить события. Когда наступит подходящее время, мы почувствуем.

– Я думал подождать ещё месяца три. Если я пройду проверку, ты переедешь ко мне? – он внимательно посмотрел на меня, его взгляд был очень нежным и полным надежды. В следующую секунду он вытащил из нагрудного кармана связку ключей и протянул их мне. – Оставь их у себя. Если решишься, приезжай в любое время дня и ночи.

– Конечно, любимый, с удовольствием. Только не надо никаких проверок, не устраивай себе экзаменов, не подгоняй себя, – моя рука автоматически легла в его ладонь, я взяла брелок и хотела убрать его в сумочку, но не успела – демонстрируя неприкрытую радость, он порывисто обнял меня и зарылся носом в мои волосы. Столько преданности, открытости, ранимости было в этом его жесте, что стало понятно: он очень привязался ко мне и безумно боится меня потерять. Боялась ли я его потерять? О, разумеется, это был один из моих сильнейших страхов, наряду со страхом снова быть свидетельницей шизофренического приступа. Два этих противоположных опасения не переставали бороться внутри меня, и каждый раз их сражение заканчивалось вничью, я не могла принять какого-либо твёрдого решения, поэтому и просила его не спешить. Да, я хотела бы жить с ним, но именно жить – в прямом смысле этого слова – а умирать я не торопилась. Всё же в глубине души я продолжала тайно сомневаться в нём, не доверяла ему до конца, хотя никогда этого не выказывала:

– Дориан, мой хороший, послушай... – ласково прошептала я ему на ухо. – Тебе не следует переживать из-за меня. Ты мне очень дорог, и я всегда буду с тобой. Что бы ни случилось, я обещаю оставаться рядом. Пожалуйста, будь спокоен. Я никуда от тебя не убегу, потому что я нуждаюсь в тебе точно так же, как ты нуждаешься во мне. Я очень сильно люблю тебя.

Я ничуть не покривила душой: я по-прежнему была влюблена в него по самые уши, и это чувство, подпитываясь новыми эмоциями и впечатлениями, с каждым днём всё сильнее разрасталось. Возможно, в редкие моменты, когда ко мне возвращался здравый ум, я говорила себе, что из наших отношений не выйдет ничего путного, и что роман с душевнобольным является пустой тратой времени, но я понятия не имела, как мне – завороженной, околдованной, пленённой им – выйти из этих отношений. Ни он, ни я, не имели для этого достаточной воли, хотя оба прекрасно осознавали обречённость нашего союза.

Дориан сдал свой «экзамен» на твёрдую пятёрку, мне не в чем было его упрекнуть – со времени нашего разговора он продержался в состоянии ремиссии не три месяца, а ещё целых полгода, наглядно демонстрируя силу своего желания быть вместе со мной. Он не поднимал больше тему о нашем совместном проживании, мы больше не обсуждали временные рамки, но я знала, что он нетерпеливо ждал моего положительного решения. Каждый день с растущей тоской он заглядывал ко мне в глаза, пытаясь найти там веру в него. Наверное, это я снова оказалась виновата. Его ключи так и продолжали висеть на крючке в моей крохотной съёмной однушке с советским ремонтом, я не пыталась взрастить внутри себя необходимое ему как воздух доверие, а просто тянула время, надеясь, что тема моего переезда забудется сама собой. Я не смогла дать ему достаточное количество того, что способно залечить страждущую душу: ни искренней веры, ни неумирающей надежды, ни безусловной любви. Незаметно для самой себя, я превратилась в законченную атеистку и предала своего бога.