Глава 10. Я пришёл к вам не за исповедью

Я был долгожданным ребёнком и для отца, и для матери. После шести лет безуспешного планирования и нескольких выкидышей, причины которых медицине были не известны, мне всё же удалось появиться на свет. Мой отец, как ты уже знаешь, успешный бизнесмен, владелец ныне крупного британского банка с многомиллиардным состоянием. Моя мать была лингвистом-переводчиком по профессии, она приехала в Лондон на стажировку, ещё будучи студенткой. Они совершенно случайно познакомились в Риджентс парке, разговорились, обменялись контактами, у них закрутился роман, а через год они поженились. Папа очень сильно любил маму до самых последних её дней, души в ней не чаял. Ради неё, чтобы лучше её понимать, он выучил русский язык, а чуть позже начал усиленно развивать свой бизнес, который тогда ещё являлся довольно скромным предприятием и приносил несущественные доходы. У нас была дружная, гармоничная семья, не ведавшая конфликтов. Знаю, психотерапевты очень любят искать причины нервных расстройств в детстве, но мне не в чем упрекнуть своих родителей. Они дали мне многое, и при этом ничего не просили взамен.

Вместе с тем, с раннего детства, лет с трёх, меня постоянно мучили кошмары. Вернее, это был один и тот же, повторяющийся почти каждую ночь, дурной сон – я видел неаккуратного, растрёпанного мужчину с безумным взглядом, пытающегося меня убить. Он возникал словно из ниоткуда: сначала появлялся его открытый в оскале рот с гнилыми зубами, потом в пространстве прочерчивались напряжённые черты омерзительного лица, зажигались агрессивными искрами яркие чёрные глаза, постепенно я мог различить очертание правой руки, крепко сжимавшей нож. Левой руки у него не было, будто бы её кто-то вырвал вместе с плечевым суставом, ног тоже не было, по крайней мере, я их не видел. Зато через весь его торс проходил уродливый, не перестающий кровоточить шрам. Человек с такими увечьями в реальности не выжил бы, он и выглядел как мертвец, но это не мешало ему пугать меня – скорее даже помогало. Во сне я леденел от страха и не мог сдвинуться с места, а он подносил лезвие к моему лицу и шипел нечеловеческим голосом что-то на неизвестном языке. Тут нужно уточнить, что в раннем детстве родители общались со мной только на английском, а русского я не знал. Я начал учить его значительно позже, с шести лет, и, благодаря моей матери, впоследствии освоил в совершенстве. Я хочу сказать, что прошло несколько лет, прежде чем я смог понять смысл слов, которые произносил тот жуткий тип. Он говорил что-то вроде: «Это ты должен был сдохнуть. Ты! А я – жить и наслаждаться жизнью!».

Просыпаясь ночью в поту после встречи с ним, я начинал плакать и звал родителей. Меня показывали врачам, психологам, пытались лечить, как только могли, но ничего не действовало. Вплоть до старшей школы я каждый вечер засиживался допоздна, отвлекая себя различными хобби, потому что боялся идти спать. По этой же причине я ночами по десять раз зубрил одни и те же уроки и всегда был круглым отличником, но это меня вовсе не радовало. Напротив, я чувствовал себя неполноценным, комплексовал... Сейчас эти комплексы, конечно, кажутся мне несущественными. Да, я не мог спокойно спать, не управлял сновидениями, зато я полностью контролировал свою жизнь в реальном мире! Теперь я сплю безмятежно, как невинное дитя, и не вижу снов, а наяву со мной творится настоящая чертовщина...

В шестнадцать лет я познакомился с Джесси. Она была на год младше меня и жила по соседству. Судя по всему, я ей очень понравился, и она постоянно настаивала на нашем общении – заходила в гости, приглашала меня гулять. Иногда она казалась мне чересчур навязчивой, но я был слишком молодым, чтобы отказывать ей. Я не испытывал к ней тёплых чувств как к девушке, однако мне было приятно осознавать себя играющим во взрослую жизнь. Я начал с ней отношения не потому что любил её, а потому что хотел поскорее возмужать в глазах окружающих, и она предоставила мне такую возможность. В этот период мои кошмарные сны прекратились – резко, будто кто-то выключил их, нажав на секретную кнопку «off». Месяца два я жил как нормальный человек, а потом вдруг в одну прекрасную ночь он явился снова. На этот раз он не пытался убить меня, он был безоружным. Возможно поэтому я впервые решился подпустить его к себе так близко, не убегая и не пытаясь проснуться. Довольно улыбаясь, он подступил ко мне вплотную, обошёл вокруг, разглядывая меня со всех сторон, и в итоге встал за моей спиной. Я слышал его противный, хриплый смех, некоторое время он оставался неподвижным, а потом вдруг коснулся моего локтя длинными пальцами и, словно перчатку, надел мою правую руку на свою. Я не успел никак среагировать, и на этом сон оборвался. Когда я открыл глаза, моё сердце не колотилось так бешено, как обычно, я был не напуган, а скорее ошарашен: если до этого я мог понять смысл каждого моего контакта с ним, то этого сна я не понимал. Я не знал, как его расценивать.

С тех пор что-то во мне поменялось, но я не сразу догадался, чем это может грозить. Я стал спокойнее и больше не ассоциировал себя с жертвой. Я не боялся своих кошмаров, когда вспоминал о них: «Ну и что? – думал я. – Это ведь не реальность, а всего лишь сон. В реальности я не умру, если вдруг он всё же прирежет меня. И даже если умру – объективно говоря, это не окажется для общества какой-то сверхважной потерей, а самому мне и подавно будет уже глубоко наплевать на всё». Я удивлялся, почему подобные мысли раньше никогда не приходили ко мне в голову. С этого момента мои кошмарные сновидения закончились навсегда. Или, если сказать точнее, они перетекли из вымышленного мира в реальность.

Наяву всё началось с того, что однажды из кухонного набора разделочных ножей пропал самый большой тесак. И прислуга, и моя мама лично прочесали всю квартиру вдоль и поперёк, но ничего не нашли. Разумеется, я тоже немного поучаствовал в поисках и нигде его не обнаружил. Я искренне не знал, куда он мог запропаститься, и удивлялся вместе со всеми. Позже на кухню купили новый набор ножей, и про этот странный инцидент все забыли. Сейчас я понимаю, что это было первым «звоночком», но тогда я не заподозрил ничего неладного.

Наши отношения с Джесси тем временем развивались быстрыми темпами, она оказалась раскрепощённой девочкой и вскоре принялась настаивать на сексуальной близости. Не могу сказать, что я смущался, но вступать с ней в половую связь мне не хотелось, я был выращен на понятии о чистой любви, хотел так же, как мой отец, найти для себя одну-единственную женщину, которую буду крепко любить и, конечно же, сделаю навеки своей женой. Ни влюбляться в Джесси, ни тем более жениться на ней я не торопился, поэтому стойко отказывался от её неприличных предложений. Она же считала, что я хочу её и просто стесняюсь, поэтому, несмотря на все мои убеждения, продолжала на меня давить. Однажды она совершила очень опрометчивую вещь: в час ночи, когда я уже лёг отдыхать, она по внешней лестнице забралась на второй этаж и через балкон проникла в мою спальню.

Она села на меня сверху и наклонилась надо мной. Прядки её распущенных рыжих волос упали на моё лицо, и это почему-то вызвало у меня сильное отторжение. Я попытался аккуратно спихнуть её с себя, но она вцепилась в изголовье кровати и смогла удержаться. Не обращая никакого внимания на моё сопротивление, Джесси принялась целовать меня и трогать в интимных местах. Я отталкивал от себя эти нахальные, проворные руки и объяснял ей, что не люблю её, но ничего не действовало. Позже я несколько раз пытался вспомнить, чувствовал ли я в тот момент агрессию к ней, и постоянно приходил к одному и тому же выводу: нет, я не злился. Я просто сильно растерялся, не зная, что мне делать в такой ситуации. Мой мозг, шокированный её поведением, выдал «критическую ошибку» и выключился. Как мне показалось, я потерял сознание.

Когда я очнулся, я обнаружил себя стоящим на четвереньках на полу. В моей плотно сжатой правой руке был тот самый мистическим образом исчезнувший кухонный нож, по рукоятку испачканный в чём-то красном. Я оторвал от пола свою левую руку и поднёс её к лицу – с моих пальцев стекали алые капельки. Всё было будто во сне: я перевёл взгляд чуть дальше и рядом с собой увидел неподвижно лежащее тело. Сведёнными в предсмертной судороге, неестественно вывернутыми руками Джесси продолжала держаться за ножку кровати, а под её животом, грудью и шеей растекалась огромная бордовая лужа. Её яркие локоны утопали в этой крови.

Я резко схватил её за плечи и поднял, чтобы заглянуть в лицо, но голова безвольно качнулась вперёд и ударилась подбородком о грудь. Мне пришлось придержать её за волосы, чтобы увидеть глаза – широко открытые, с расширенными зрачками. Поняв, что она мертва, я издал приглушенный хрип. Я должен был закричать, но громкого звука не получилось, потому что мне от ужаса свело спазмом гортань, прямо как тебе, когда ты повстречалась с моим зверем. Мои руки разжались, я отскочил от неё, а она с глухим шлепком упала обратно в кровавое месиво. Прижавшись к противоположной стене комнаты, я сполз на пол, меня трясло неконтролируемой дрожью, я быстро дышал и находился в предобморочном состоянии. Не помню, сколько я просидел так, может час или два. Сначала я не мог ни о чём думать, потом перед моими глазами, словно калейдоскоп, понеслись картины возможного развития будущего: вызов полиции, взятие под стражу, суд и тюремное заключение до конца моих дней. Вот в этот момент, да, я разозлился на Джесси. Я подумал, что если бы она не залезла ко мне в ту ночь, то ничего бы не случилось, она была бы жива, а я остался бы на свободе. Конечно, позже я понял, что заблуждался, ведь я стащил с кухни нож ещё задолго до рокового эпизода – сомнений не было, я заранее планировал это убийство. Однако тогда я не осознавал ситуации, находясь в шоковом состоянии, я снял с себя всю вину и посмертно перевесил её на эту заносчивую девицу. Я понял, что не хочу садиться из-за неё за решётку.

Далее я действовал быстро и расчётливо: свою комнату запер изнутри, в глубине шкафа нашёл старое одеяло, завернул туда труп девочки и вынес его из комнаты тем же способом, каким она ко мне попала. Мне повезло, что на тот момент из неё вытекла вся кровь, которая только могла вытечь, а остальная – свернулась, поэтому по пути я не оставил никаких следов. Я незамеченным спустился вместе с ней к реке и сбросил тело в Темзу. Вернувшись, я провёл четыре часа за уборкой собственной комнаты. У меня была отдельная ванная, и там я мог отмыть от крови одеяло, свою одежду, обувь и тряпки, которыми оттирал пол и стены. Нож я тоже начисто вымыл и спрятал под матрас, намереваясь выбросить его позже, когда всё уляжется.

Джесси нашли через пять дней – течение далеко унесло её тело, прибило к прибрежным кустам, и если бы не чей-то пёс, учуявший запах разложения, она могла бы пролежать там ещё долго. Меня тогда ни в чём не заподозрили, ведь никто не знал, что она в ту ночь собиралась ко мне. Родители, переживая за моё эмоциональное состояние, хотели снова отправить меня к психологу, но я мягко отказался, пообещав, что справлюсь с этой потерей сам. В этом же году я поступил в Оксфорд и уехал из Лондона, надеясь забыть это странное и пугающее происшествие как очередной страшный сон.

Однако кошмар наяву с завидным постоянством повторялся: за первые три года студенчества я унёс жизни ещё двух жертв, обе они – девушки с длинными рыжими волосами и светло-серыми глазами, похожие на мою мать. Я почти сразу уловил данное сходство, но мог только теряться в догадках, почему именно этот образ вызывал у меня приступы. Моя мама была замечательным человеком, она окружала меня любовью и теплом, я не испытывал дефицита внимания или, напротив, родительского гнёта, рос в нежности и заботе. Мы ни разу не ссорились, она не спорила со мной, не повышала голос, не ругала. Папа был во многих вопросах значительно строже. Как ни странно, вы с ней нисколько внешне не схожи, поэтому я не ожидал, что смогу сорваться с тобой, но всё же это произошло. В тот день, когда ты приехала ко мне, от тебя пахло той туалетной водой, которой пользовалась моя мать – вот почему сейчас я попросил тебя ничем не душиться.

Знаешь, что в этой истории самое удивительное? Хотя я сознательно и не готовил свои нападения, они всегда были очень чисто поставлены. Я никогда не носился с ножом среди белого дня, как одержимый, нет. Ни разу я не нападал на своих жертв в людных местах или там, где меня могли зафиксировать камеры наблюдения. Я не мог контролировать свой приступ, и в то же время он случался только тогда, когда я точно знал, что смогу скрыться незамеченным, без риска быть арестованным. Именно поэтому я всегда предпочитал, чтобы мы с тобой встречались на улицах, в ресторанах, в кино, театре, концертном зале – где угодно, но только не тет-а-тет в замкнутом пространстве. По этой же причине я не возил тебя на своей машине, а вовсе не потому, что был женат и хотел скрыть это от тебя. Я поступал так, зная предельную осторожность зверя: он не решился бы убить тебя ценой попадания за решётку, он слишком аккуратен, чтобы действовать так безрассудно. Но один раз он всё-таки прокололся, об этом случае ты уже немного знаешь...

Когда мне было девятнадцать лет, я встретил Элен. Она тоже училась в Оксфорде, но мы почему-то раньше никогда не пересекались на территории университета. Едва увидев её, я понял, что эта девушка идеально подходит на роль моей одной-единственной: она была красива, вежлива, образована, доброжелательна и открыта. А самое главное, она была брюнеткой с зелёными глазами – то есть, обладала внешностью, совершенно отличной от образа моей матери. Я сильно влюбился, и она в меня тоже. Конечно, внутри меня всегда вертелось недоверие к самому себе, но я старался не обращать на него внимания, я жил одним днём, и наслаждался тем, что имею. Терапевтический эффект не заставил долго себя ждать, счастливые личные отношения снова меня исцелили: мы встречались целых три года, в течение которых не произошло ни одного несчастного случая с моим участием. Я подумал, что на этот раз наступило моё полное выздоровление (однако, увы, это была всего лишь затяжная ремиссия), и на радостях сделал ей предложение, как только получил диплом магистра. Мы помолвились и назначили свадьбу на первое сентября, а в конце августа она трагическим образом погибла. Её похоронили в тот самый день, когда должна была состояться церемония нашего бракосочетания, но я не смог присутствовать на похоронах – я в это время сидел за решёткой.

Наверное, тебе интересно, как и почему всё это произошло? В один прекрасный августовский вечер я заехал за ней, чтобы пойти в кино. Подготовка к торжеству была позади, и мы решили немного отдохнуть, чтобы рассеять предсвадебное волнение. Ещё по телефону она предупредила, что приготовила мне сюрприз, но я и предположить не мог, что меня ожидало. Бодро выбежав из дома мне навстречу, она открыла калитку, и я чуть было не упал в обморок от внезапно прошившего меня насквозь удара током. Моя невеста, в прошлом жгучая брюнетка, покрасилась в рыжий.

– Элен, зачем же ты это сделала?! – ахнул я, отпрянув назад.

– Тебе не нравится? – она расстроилась. – Я просто подумала, что чёрный цвет – это как-то слишком траурно, и перед свадьбой хотела немного оживить причёску. Но если ты настаиваешь, я завтра перекрашусь обратно!

– Нет, тебе очень идёт, но... знаешь, я что-то неважно себя чувствую. Давай сходим в кино в другой раз, хорошо?

– Неужели мой образ так тебе неприятен, что ты ни минуты не можешь провести в моём обществе? Дориан, почему ты так на меня смотришь? Маме понравился новый цвет, и сестре тоже...

– Замечательный цвет, – сказал я вкрадчивым, изменившимся голосом, и сам испугался своей интонации. Я понял, что я, хотя и оставался в сознании, уже не управлял своими словами и действиями. – Просто я не в настроении идти в кино. Сегодня такая прекрасная погода. Давай прогуляемся в парке, милая?

Моя душа в тот момент металась как пойманная в клетку птичка, отчаянно бившаяся о прутья. «Откажись, откажись, откажись, – отстукивало у меня в висках. – Не соглашайся, любимая, нет...» К великому несчастью, она восприняла эту идею с радостью и доверчиво вложила свою ладонь в мою огрубевшую руку. Тем же вечером в безлюдной части парка я буквально изрешетил её хрупкую фигурку: я нанёс ей сорок два ножевых ранения своим карманным ножом, а потом сел в машину и скрылся в неизвестном для себя самого направлении.

В этот раз мне не удалось избежать подозрений, ведь её родители знали, что в этот вечер мы были вместе, а объяснить им, почему после нашего свидания я внезапно оказался в Лондоне, а она – мёртвой в пригороде Оксфорда, я не мог. Я стал главным подозреваемым по делу об её убийстве. С одной стороны мне было жутко, с другой – я был рад, что, когда меня осудят, мои гадкие похождения, наконец, закончатся.

Суды шли около года. Ситуация усложнялась тем, что отец искренне не верил в мою виновность и прикладывал все усилия, чтобы обелить сына, но, в то же время, всё в этом деле указывало против меня: её родители и сестра знали, что я заезжал за ней в тот вечер и повёл в парк, имелись свидетели, которые видели нас там вместе, держащихся за руки. На месте убийства, в конце концов, был обнаружен складной нож, на ручке которого нашли мои отпечатки пальцев. Никакого алиби у меня не было, его и не могло быть, ведь я действительно являлся единственным, с кем она провела последние минуты своей жизни. Дело было плохо, всё шло к пожизненному заключению. Мой адвокат смотрел на меня с подозрением, он был мудрым мужчиной и, как мне кажется, осознавал мою причастность, но ему хорошо платили, и он выступал виртуозно. Он составил легенду, в которой говорилось, что тем вечером я, почувствовав себя плохо, не стал провожать свою невесту до дома. Так как было уже поздно, то для подстраховки, в качестве средства самообороны, я дал ей с собой свой нож – на котором, естественно, были мои отпечатки пальцев, так как он принадлежал мне. Я поехал домой, а она решила ещё немного прогуляться в парке, и вдруг на неё напал неизвестный. Пытаясь защититься, она достала мой нож, но неизвестный отобрал его и ударил её им, сам же он был в перчатках, поэтому других отпечатков пальцев на оружии найдено не было. Конечно, это всё звучало неправдоподобно, как для её родителей, так и для моих – ведь все знали, что я никогда не оставил бы её одну, да ещё и поздним вечером в парке, какая хворь бы со мной ни приключилась, однако подкупленные судьи заинтересовались этой версией. Для подкрепления эффекта историю снабдили новыми подробностями: как оказалось, у меня была любовница, и в ту ночь я, сославшись на внезапную болезнь, поехал на самом деле не в свою оксфордскую квартиру, а в Лондон к ней. На последнем слушании по делу моя «любовница» – молодая девушка неземной красоты – присутствовала в качестве свидетельницы. Я видел её в первый раз, наверное это была студентка актёрского факультета, которую мой адвокат нанял, пообещав хорошее жалование. Правдоподобно смущаясь, девушка призналась, что в ту ночь я действительно был у неё и между нами произошла интимная близость, но рассказать об этом она сразу не решилась, так как знала, что её любовник обручён и боялась всеобщего осуждения. Я чувствовал себя паршивее некуда, мне было очень жалко моего отца, и я не хотел сообщать ему шокирующую правду, поэтому вынудил себя согласиться с ложными показаниями. Так я предстал перед глазами её родителей изменником и подлецом, и они ещё сильнее меня возненавидели, но суду больше не к чему было привязаться. Измена, хотя этот поступок и заслуживает общественного порицания, законом не запрещается.

С меня были сняты все обвинения, судьи и адвокат вздохнули с облегчением, но сам я счастливее от этого не стал. Наоборот, я замкнулся в себе, ходил мрачнее тучи, ни с кем не общался, не обращал внимания на девушек. Пронаблюдав за моим состоянием полгода, отец сделал вывод, что я боюсь пересмотра дела и дальнейших судов, и не придумал ничего лучше, чем дёрнуть связи в полиции и выкупить у них главный вещдок – нож с моими отпечатками. Когда я увидел орудие убийства, мне, вопреки ожиданиям отца, не полегчало, а ещё сильнее поплохело. Я заперся в комнате и перестал выходить на улицу. Тогда он решил, что сын впал в депрессию (по сути, так и было), и предложил мне обратиться к известному в Лондоне психотерапевту. На этот раз я согласился. Я почувствовал, что пора было с кем-то поделиться моей проблемой.

– Как вы уже знаете, год назад погибла моя невеста, – едва оказавшись в кресле, проговорил я на первом приёме. – Папа посоветовал мне обратиться к вам. Я очень переживаю по этому поводу, потому что, как мне кажется, я действительно любил её и не допускал ни единой мысли о том, чтобы причинить ей какой-либо вред...

– Более того, вы ведь были ошибочно обвинены в этом убийстве? Могу представить, что вам пришлось пережить во время следствия.

– Моя проблема в том, что я не был несправедливо обвинён. Я на самом деле причастен к её смерти. И я не знаю, как дальше жить с этой мыслью.

– Я понимаю степень вашего отчаяния, – он попытался использовать стандартное клише. – Вы недавно потеряли близкого человека и вините в этом себя, но, поймите, вы ни в чём не виноваты, просто так сложились обстоятельства.

– Как раз я и виноват. Это я убил её!

В кабинете повисла тишина, потом он спросил меняющимся голосом:

– Поясните, что вы имеете в виду?

– Я её убийца. Это я нанёс ей сорок два ножевых ранения. Вот этим ножом.

Я выложил на стол полиэтиленовый файл с оружием. Психотерапевт – мужчина средних лет – буквально поседел у меня на глазах, с его лица сошли краски, он замер, не двигаясь и не зная, как реагировать. Видимо, с таким случаем в своей обширной практике он столкнулся впервые. Я хотел добавить что-то ещё, но он, едва увидев, как я открываю рот, поспешно прервал меня:

– Мистер Белл, остановитесь. Я хочу вас предупредить, что все ваши дальнейшие слова я обязан буду немедленно передать полиции. Возможно, вам следует обратиться не ко мне, а в церковь, потому что там может быть соблюдён принцип анонимности.

– Я пришёл к вам не за исповедью, а для того, чтобы вы мне помогли, – терпеливо ответил я. – Разумеется, я согласен хорошо платить.

Взяв листок из лежащего на столе блокнота, я написал число с большим количеством нолей и подвинул бумагу к нему. Его лицо снова застыло в шокированной гримасе.

– Ежемесячно, – добавил я, чем окончательно его добил. – Я готов оплачивать вам каждый месяц, пока я жив и на свободе, независимо от того, насколько скоро вы откажетесь от меня как от пациента. Эта сумма в достаточной мере окупает ваше молчание? Всё обсуждаемо.

Так он работал со мной около года. Надо отдать ему должное, у него был прочный запас терпения. На тот момент я уже переехал в Россию – я не мог и не хотел жить в стране, где многие помнили о нашумевшем судебном разбирательстве с моим участием. Под прикрытием бизнеса я обосновался в Москве и тем самым отрезал себя от болезненного прошлого, но каждую неделю я исправно летал в Лондон, навещал родителей, а заодно и доктора. Он испробовал на мне многое: психоанализ, трансакционный анализ, когнитивно-поведенческую и телесную терапию, нейро-лингвистическое программирование, эриксоновский гипноз.* На последнее врач долго не решался – наверное, он всё же боялся за свою жизнь, думая, что я могу неадекватно повести себя в трансе. Первые несколько сеансов гипноза прошли довольно скучно и неэффективно: я не отключался полностью, мог осознавать его вопросы и свои ответы. А потом, однажды, я приехал к нему в крайне уставшем состоянии, невыспавшийся после напряжённой рабочей недели, и ему удалось глубоко меня погрузить. Моё объективное сознание исчезло полностью, этого он и хотел добиться – усыпить меня, чтобы пообщаться со зверем. И, видимо, зверь вышел на контакт. Я не помню, о чём они общались, возможно, его напугала сама манера речи моей субличности, или этот тип проговорился о двух новых жертвах, которых я убил уже находясь в России, а может быть дело дошло до личных угроз. В любом случае, когда через некоторое время я пришёл в себя, на психотерапевте не было лица, я впервые видел его таким неравнодушным: его глаза широко раскрылись, а нахмуренные брови едва заметно подрагивали. Сначала он молчал и оставался неподвижным, потом встал, выпил воды и следующие несколько минут задумчиво ходил туда-сюда вдоль своего кабинета.

– Дориан, – наконец сказал он. – Вы простите, но я не смогу вам помочь. Вы наверное знали это с самого начала. Можете не принимать больше те препараты, что я вам выписывал. А можете, если хотите, принимать.

– Спасибо вам за вашу работу, – легко ответил ему я. – Не вините себя, вы замечательный специалист, просто не всем пациентам суждено выздороветь. Я продолжу перечислять вам зарплату, как мы и договаривались.

– Не нужно этого делать, я не собираюсь ничего и никому рассказывать. Если станет известно, что я утаивал информацию об уголовных преступлениях, я сяду за решётку вместе с вами. Поэтому сегодня же я уничтожу все свои записи, и вы можете считать наш контракт расторгнутым.

– Прошу, не спорьте со мной, мне так будет спокойнее.

После этого я ещё пробовал лечиться в Москве – наблюдался у одного известного психиатра, доктора медицинских наук, ему я тоже пожизненно плачу за молчание. Выслушав мой рассказ, он настоял на немедленной госпитализации. Чего только мне тогда не кололи, и чего я только не пил. Я плохо помню это время, от препаратов была масса побочных эффектов: сонливость, низкое давление, частичная амнезия – я круглосуточно валялся овощем, не отличая моментов бодрствования от сна. Через два месяца доктор, наконец, меня выписал и развёл руками, сказав, что сделал всё возможное. Он на самом деле очень проникся моей проблемой и вместе со мной ждал результат. После больницы я принимал поддерживающую дозу лекарств и довольно долго не срывался – почти пять лет без убийств. Но, возможно, затишье было связано с несчастьем, которое произошло в это время в моей семье: вскоре после моей выписки стало известно, что мать серьёзно больна, у неё обнаружили онкологию. Моё внимание целиком и полностью переключилось туда, я забыл обо всём, в том числе и о своих собственных трудностях. В течение следующих трёх лет мы с отцом боролись за её жизнь, она лечилась в лучших клиниках Германии, Израиля, Швейцарии, Америки, но всё было тщетным. Два года назад она скончалась. Разумеется, отец был убит горем, он никогда не жаловался мне, но я понимал, что ему было очень плохо, он тяжело переживал эту трагедию. По собственной инициативе я вернулся в Лондон и жил с ним следующие четыре месяца, чтобы оказать поддержку. Мы много разговаривали по душам в тот период, больше, чем за все предыдущие годы, и именно тогда он поведал мне о семейной тайне, которую, по просьбе матери, послушно хранил на протяжении десятков лет.

– Дориан, – он начал издалека. – Скажи, тебе продолжают сниться те кошмары?

– Почти нет, папа. Они приходят ко мне гораздо реже, чем в детстве. Правда, они стали более реальными, – я практически не покривил душой. – А почему ты спрашиваешь?

И он рассказал мне эту странную историю, с которой я попытался начать своё объяснение. Дело в том, что в России моя мама, ещё когда училась в десятом классе, по неосторожной случайности забеременела. Ей было шестнадцать лет, она отмечала Новый год в большой компании, много выпила и подробностей не запомнила. Тогда её родители настояли на том, чтобы сделать аборт, и она по молодости согласилась, о чём впоследствии очень жалела. С тех пор к ней во сне начало приходить существо, похожее на изуродованного мёртвого ребёнка, которое пыталось её задушить, она часто просыпалась по ночам от страха или чувства нехватки воздуха. Уже выйдя замуж за моего отца, мама долгое время не могла иметь детей. Каждую неделю она посещала церковь и там отмаливала свой грех, прося Божью Матерь о сыне, чтобы, воспитывая его в любви, искупить вину своей молодости. Наконец, родился я, она успокоилась, и её кошмары прекратились.

– Именно поэтому я так настаивал на твоём обучении в воскресной школе, – подытожил отец свой рассказ. – Мы хотели, чтобы Бог оберегал тебя от всего дурного, особенно когда поняли, что душа этого убитого мальчика продолжает являться к тебе во сне и пугать. Мы на самом деле очень сильно переживали за тебя. И сейчас я продолжаю волноваться, потому что все усилия оказались тщетными, ты до сих пор иногда видишь его, и это усложняет твою и без того нелёгкую жизнь. Тебе ещё нет тридцати, а ты уже пережил столько потрясений и потерь...

– Пап, – ответил я. – Вашей вины здесь нет, не тревожься, пожалуйста. Вы с мамой многое дали мне, вы сделали всё, что в ваших силах. Я сам виноват, что не смог справиться с этими кошмарами. Мне следовало внимательнее слушать учителей в воскресной школе, ведь мне уже почти тридцать, а я до сих пор так и не научился молиться...

Вскоре я вернулся в Россию и снова налёг всеми силами на работу, чтобы с помощью бизнеса забыться от тягостных мыслей. Возможно, я тогда слишком перенапряг себя: спустя год с небольшим у меня вновь случилось обострение. Мои молитвы, с которыми я на тот момент стал систематически обращаться к небесам, оказались тщетны – втайне от себя самого в одно прекрасное утро я положил в карман брюк тот самый нож, а вечером воспользовался им по назначению. С этого дня, что бы я ни делал, куда бы ни шёл, этот нож всегда чудесным образом находился у меня в кармане, хотя я не мог вспомнить, когда успевал положить его туда. Тогда я бесповоротно потерял свою и без того хрупкую веру в Бога, а также в лекарства, которые больше не помогали (или изначально являлись всего лишь плацебо). Я попробовал бороться собственными силами. Для начала я просто выбросил орудие убийства в мусоропровод вместе с огромным набором серебряных столовых ножей. У меня на кухне до сих пор нет ни одного ножа – только ложки и вилки. Но, увы, это не возымело эффекта: на следующий день я вновь обнаружил оружие у себя в кармане. Только это был уже новый нож, в чём я убедился, просмотрев выписки со счетов своих банковских карт. Каким-то образом я в состоянии транса пришёл в магазин, пообщался с продавцом, расплатился пластиком, вёл пин-код!.. Поняв, что избавляться от ножа не имеет смысла, я пробовал запирать его в сейф, но это тоже оказалось бесполезным. Изверг легко подбирает все мои пароли, похоже, он вообще знает всё, что знаю я. Будучи уверенным, что оружие лежит в сейфе под замком, я каждый раз как по волшебству доставал его у себя из брюк. Я убил ещё одного человека, и на этом этапе моё терпение окончательно лопнуло. Мой разум затмила ненависть к себе, я попытался свести счёты с собственной жизнью.

К сожалению, альтер-эго и тут оказалось хитрее меня – оно решительно отказывалось умирать, оперативно выключая все «рубильники» или дёргая «стоп-кран». Помню, как я стоял перед зеркалом в санузле, с искренним презрением смотря себе в глаза. Я ждал, пока ванна наполнится горячей водой, однако принять её у меня так и не вышло – по какой-то неизвестной мне причине я упал в обморок, не успев осуществить задуманное самоистязание. Я не испугался боли или крови, мне вообще не было страшно, но в затылке вдруг что-то запульсировало, ноги подкосились, я стукнулся головой о раковину и потерял сознание. Такое ощущение, что зверь полностью управлял моим телом, он просто щёлкнул тумблером, и я упал как безвольная марионетка. В тот день я заработал себе черепно-мозговую травму, после чего у меня ещё долго кружилась голова, но умереть так и не удалось. Затем, снова набрав необходимое количество смелости, я решился на вторую попытку: на этот раз я хотел забыться в медикаментозном сне. Прости меня за гадкие подробности, я тогда заблевал всё вокруг, я даже не знал, что у меня внутри было столько помоев. Дремоту сняло как рукой – я валялся во всём этом, корчась от неконтролируемых рвотных спазмов, и надеялся, что, если не усну, то хотя бы задохнусь. Опять же, не вышло. Наутро я оклемался и, несмотря на то, что говорил с хрипотцой, выглядел живее всех живых.

Признав своё полное поражение, я решил, что должен сдаться властям. В тот день, когда я встретил тебя, я шёл в отделение полиции, чтобы чистосердечно во всём признаться. Я, разумеется, осознавал, что таким образом обреку себя на мучения до конца своих дней, но понимал, что иного пути у меня не было, я и так слишком долго скрывался на свободе, жертвуя ни в чём не виновными людьми. Я действовал как законченный эгоист, этому пора было положить конец... И тогда мой организм решился на ещё более отчаянный шаг. Он буквально забомбардировал меня гормонами, устроил такую бурю, которую я не переживал с момента смерти Элен, а может и до неё. Я снова влюбился. Прочно, неожиданно, с первого взгляда.

Я увидел тебя и схватился за твой образ как за единственную ниточку надежды, как за последний глоток свежего воздуха. Пока мы выбирали цветы, я находился в неописуемом состоянии эйфории. Мне казалось, что я знаю тебя уже очень давно, что я ждал тебя всю свою жизнь, и, наконец, дождался. Радость переполняла меня и переливалась через край. Я понимал, что не смогу так просто с тобой расстаться, упустить тебя, потерять из виду. Меня уже не пугала перспектива закончить свою жизнь в сумасшедшем доме, отдав своё тело медикам на опыты. Но перспектива разлучиться с тобой и больше ни разу не увидеть – это представлялось невыносимым страданием... Прости, наверное сейчас я стараюсь оправдаться за весь тот риск, которому я подверг тебя. Я не был эгоистом на этот раз, я просто оказался слишком слабым под натиском этого чувства. Я подумал, что если я не могу отпустить тебя, то должен во что бы то ни стало сделать тебя счастливой и решить все твои проблемы. Единственным моим желанием было всегда видеть улыбку на этих губах, как тогда, в день нашего знакомства. Я хотел отдать тебе всё, что у меня есть, одновременно с этим максимально обезопасив тебя от самого себя. Но, конечно же, из этого ничего хорошего не вышло. Знала бы ты, как мерзко я себя сейчас ощущаю. Я не только чуть не убил твоё тело, я причинил тебе душевную боль. Прости меня, если сможешь. Я не прошу тебя мне верить. Я знаю, эта история сама по себе звучит как бред сумасшедшего. Что кривить душой, так оно и есть, я и есть сумасшедший, который бредит от отчаяния.

Теперь, когда ты всё знаешь, прошу, беги от меня, Анечка...

_____________

* Перечислены наиболее известные направления в психотерапии.