Глава 9. Сколько скелетов в твоём шкафу?

Через неделю рана на моей руке затянулась, и с неё сняли швы, но шрам от нанесённой мне душевной травмы продолжал болеть. Последующие недели я жила с тянущим ощущением разрастающейся дыры в самом центре моей груди. Мои страдания были похожи на наркотическую ломку, о которой я немало узнала во время практики на кафедре психиатрии: я безумно, до физической дрожи, скучала по Дориану, мне не хватало его мягкой улыбки, ласковых прикосновений и этого тихого «Привет, Анют». Осознание того, что у нас не было будущего, невыносимо угнетало и лишало желания дальше существовать. Кажется, я сама, следом за ним, впала в беспроглядную тьму депрессии, и, как я ни старалась себя чем-то заинтересовать или отвлечься от затягивающих в болото отчаяния мыслей, у меня ничего не получалось. Из-за этих же мыслей по ночам я с трудом могла уснуть, порой ворочаясь до трёх-четырёх утра. А когда мне всё же удавалось выпросить у Морфея несколько часов отдыха, каждый раз во сне я видела исключительно Дориана. Я как наяву ощущала его чувственные руки, крепко меня обнимающие, мне мерещился родной аромат его парфюма или слышался нежный голос, шепчущий тёплые слова. В итоге по утрам я просыпалась в ещё более скверном настроении. Вместе с рассветной дымкой рассеивалось моё временное призрачное счастье, и мне приходилось против воли возвращаться к болезненной реальности.

И вот, однажды вечером, когда от хронического дефицита сна я щедро посладила кофе солью вместо сахара, я решила, что моим страданиям пора положить конец. Я села за стол в своей комнатке и спросила себя прямо: «Аня, посоветуй, что мне сейчас нужно сделать, чтобы тебе стало легче?». На часах была половина одиннадцатого: самое время либо лечь отдыхать, вступив в борьбу с бессонницей перед очередным рабочим днём, либо поговорить с собой по душам и, наконец, нивелировать внутренний конфликт. Все предыдущие дни я пыталась глушить свои желания и эмоции, именно это, скорее всего, и привело меня к упадническому состоянию. Наверное, раньше я боялась слышать ответ, но в этот вечер я оказалась к нему как никогда готова.

«Ты должна увидеться с Дорианом, – ясно прозвучало у меня в голове. – Вам следует обсудить произошедшее. Ты ничего толком не знаешь о его проблеме, возможно, всё не так запущено, как тебе показалось. Позвони ему и предложи встретиться. Он тоже сильно скучает, но очень боится за твою сохранность. По этой причине он никогда не позвонит сам, это придётся сделать тебе. Выслушай его, и вам обоим станет легче, вот увидишь».

Предложение было опасным, однако я не спешила отказываться. Я согласилась с голосом подсознания: мне действительно очень хотелось его повидать, несмотря на леденящую кровь сцену, которая развернулась между нами в прошлом месяце. Взяв сотовый, я с минуту покрутила его в руках, а потом всё же нажала на кнопку вызова рядом с обожаемым до умопомрачения телефоном.

Дориан не торопился отвечать на звонок, в динамике протяжно звучали гудки: один, два, пять, семь... И, наконец, удивлённое:

– Алло?

– Привет, милый! Ты, наверное, уже лёг спать? Извини, что так поздно звоню.

– Нет, я не спал. Просто хотел убедиться, что ты звонила именно мне, а не набрала мой номер по ошибке.

– Любимый, – мой голос звучал нежно, я пыталась максимально успокоить его и показать, что у меня не было к нему неприязни. – Я считаю, что нам нужно поговорить, как ты думаешь, мы можем это сделать? Я очень хочу с тобой увидеться.

– Анюта, ты хорошо себя чувствуешь? Не заболела?

– Да, я совершенно здорова, и температуры у меня нет. Это моё осознанное решение.

– Я в замешательстве...

– А как твоё самочувствие? Тебе полегче?

– Немного отпустило, – признался он. – Но всё равно я бы не решился больше с тобой общаться. Я испугался не меньше, чем ты.

– Я это поняла, поэтому и позвонила сама. Как ты считаешь, где нам лучше встретиться?

На некоторое время в трубке повисло молчание. Наверное, внутри Дориана в этот момент шла борьба между страхом мне навредить и желанием меня увидеть. Но всё же последнее в итоге пересилило:

– У тебя рядом с домом есть парк, давай прогуляемся там? – осознавая своё поражение, он говорил тихо, с оттенком стыда. – Мне сейчас подъехать? Не поздно?

– В самый раз! Я буду тебя ждать!

– Аня! – поспешно сказал он, не дав мне отключиться. – Послушай меня внимательно. Обязательно сходи в душ и помойся обычным мылом, лучше всего хозяйственным, без парфюмерных добавок. Волосы тоже, они у тебя безумно приятно пахнут, а сейчас это лишнее. И ни в коем случае не пользуйся потом никакими духами. Договорились? Я позвоню, когда подъеду.

– Хорошо, – ответила я немного растерянно. – Всё поняла. До встречи.

Положив телефон на стол, я с запозданием усомнилась в надёжности своего предприятия. Последняя фраза Дориана напомнила мне о том ключевом моменте, когда аромат моей туалетной воды – такая, казалось бы, безобидная деталь – вдруг превратил его из учтивого мужчины в агрессивного, неконтролируемого монстра. Меня передёрнуло дрожью, и я поспешила в ванную, чтобы срочно смыть с себя все возможные запахи. Одевшись и на всякий случай перепроверив, что от одежды не веет ничем, кроме стирального порошка, я приняла ещё одну меру безопасности: спрятала Мишин перцовый баллончик в левый передний карман своей джинсовой мини-юбки.

Несмотря на ощутимое волнение, я сгорала от нетерпения с ним повидаться, поэтому вышла пораньше, не дождавшись его повторного звонка. Медленно, но уверенно, я направилась к лесопарку, находившемуся в десяти минутах ходьбы от моего дома. На улице было пустынно, я в одиночестве шагала по дороге, тускло освещённой светом фонарей. Тёмные ветки деревьев, устрашающе качаясь на ветру, отбрасывали на асфальт причудливые тени, эти тени тянулись к моим ногам, будто бы пытались ухватить меня за голени и удержать от безрассудного поступка. В какой-то момент по моей спине прошёлся холодок, я подумала, что идея встретиться в лесу, да ещё и ночью была не очень удачной. Если со мной что-то случится, то меня там ещё долго не найдут, разве что на выходных шашлычники наткнутся на мой бездыханный труп, но это уже никак мне не поможет. Чтобы немного подбодрить себя, а заодно и отвлечь, я достала мобильный и на ходу написала Архангельскому СМС с коротким, но ёмким по смыслу текстом:

«Миша, я решила увидеться с Дорианом. Мы встречаемся сейчас в нашем парке. Не волнуйся, я буду начеку. Я планирую вернуться домой до 2:00 и сразу же напишу тебе! Если к этому времени не выйду на связь – вызывай полицию!».

Тем самым я частично переложила ответственность за свою жизнь на сильные мужские плечи, и мне стало немного спокойнее. А вот коллега, наверняка, от такого сообщения пришёл в ужас. Я предвидела, что он, едва получив мою весточку, непременно будет мне звонить и попытается отговорить от встречи, поэтому предусмотрительно выключила звук телефона и убрала его поглубже в сумочку.

Знакомый мне чёрный автомобиль уже стоял на парковке у главных ворот, фары были погашены. Заглянув внутрь через лобовое стекло, я увидела, что Дориан сидел с закрытыми глазами, чуть опустив голову вниз. Оставаясь неподвижным, он не торопился сообщать мне о своём приезде, видимо, изо всех сил надеялся, что я передумаю.

Как и всегда на каждом нашем свидании, Дориан выглядел безукоризненно: на нём был строгий чёрный костюм, белая рубашка и узкий чёрный галстук. На манжете правой руки, которой он держался за руль, сверкала чёрным камнем прямоугольная запонка. С рассчитанной небрежностью его глянцевые, по всей видимости налаченные, прядки волос падали ему на лицо, добавляя непередаваемого шарма. Передо мной был тот самый хорошо известный мне, воспитанный джентльмен, без каких-либо признаков прошлого невротизма в умиротворенном облике. Страшный образ одержимого маньяка под натиском этой безупречности забывался, терял свою яркость, растворялся в лондонском тумане. Я окончательно успокоилась.

Привлекая его внимание, я легонько постучала костяшкой пальца по капоту. Дориан встрепенулся, открыл глаза, на мгновение улыбнулся, увидев меня. Потом его лицо стало серьёзным, он вытащил что-то из кармана брюк, неаккуратно кинул этот предмет в бардачок и только тогда решился выйти из машины. Подойдя ко мне, он сдержанно поцеловал мою руку:

– Всё же ты пришла...

– Сама удивляюсь своей настойчивости, – призналась я. – Но я очень рада тебя видеть.

– Пройдёмся?

– С удовольствием.

Он щёлкнул брелком сигнализации, и мы не спеша направились по тускло освещённой пустынной аллее в глубину парка. В целях моей безопасности Дориан умышленно сохранял между нами большую дистанцию, отдалившись от меня вбок на расстояние вытянутой руки. Некоторое время мы шли молча, слушая тишину ночного леса, а потом он жестом предложил присесть, указывая на одинокую лавочку вдалеке от дороги, и, наконец, заговорил:

– Анюта, я поражён твоей храбростью, – не скрывая крайней степени удивления в голосе, произнёс он. Он сел на противоположную сторону скамейки, как можно дальше от меня, всем своим видом показывая, что не намерен ко мне приближаться. – Я до сих пор не верю, что ты жива и, более того, что ты захотела поговорить со мной.

– Дориан, расскажи мне, пожалуйста, что с тобой происходит?

– Ты правда этого хочешь?

– Конечно, потому я и пришла.

– Хорошо. Ты очень рисковала, решившись на встречу со мной, ты и сама это понимаешь, и я постараюсь оправдать твой риск. Я открою перед тобой мой шкаф со скелетами. Но сразу должен тебя предупредить: если тебе станет неприятно, ты можешь в любой момент прервать меня или просто встать и уйти. Я всё пойму. Я бесконечно виноват перед тобой.

– Это я виновата. Я, похоже, приехала к тебе в гости в неподходящий для этого момент. Ты ведь просил меня о таймауте... Но насколько всё серьёзно? Неужели настолько, чтобы помешать нашим отношениям? Мне трудно поверить...

– К сожалению, это так, Анюта. Всё очень серьёзно. Это был мой единственный приступ, который закончился благополучно. Я до сих пор не понимаю, как тебе удалось вернуть меня в чувства... – он прервался, пытаясь подобрать слова помягче, а потом плюнул на это и начал искренне выражать то, что бурлило у него внутри. – Сначала я думал, что отношения с тобой могли бы меня полностью вылечить, но это не так. Да, на то время, когда мы с тобой встречались, я полностью избавился от этих воспоминаний и навязчивых страхов. Совсем! Я совершенно, первый раз за все долгие годы мучений, забыл о том, кто я. Я подумал даже, что ты своим отношением ко мне... да и просто тем, что ты рядом... исцелила меня. Всё, что лезло из моего подсознания, утихло, улеглось на его дно. Я стал совершенно обычным, спокойным, счастливым человеком. Но Миша своими методичными вопросами сумел всё же вытащить мою настоящую суть наружу. Впрочем, я в нём и не сомневался, как я уже говорил, он мудрый парень с хорошим будущим. Он не виноват. Он хотел, чтобы я был с тобой настоящим собой, и ему удалось этого добиться, просто он не знал, не мог знать, какие масштабы имеет моё психическое отклонение. После нашего последнего с ним разговора я почувствовал, что схожу с ума от того уровня тревоги, которая во мне поднялась. Я вернулся в прошлые болезненные воспоминания и существовал словно в аду, с трудом осознавая реальность. Темнота, исходящая из самого центра меня, заполняла всё вокруг, моя квартира утопала в этом мраке, я весь пропитался им. Это очень трудно объяснить. Одно я могу сказать точно: я не хотел погружать тебя во тьму моей настоящей личности. Я не хотел дотрагиваться до тебя своими руками, потому что отчётливо, как и тогда в прошлом, я ощущал на них плотно вибрирующую страданиями кровь. Я чувствовал саму смерть, действовавшую через меня. Почему она выбрала именно моё тело для того, чтобы забирать людей – я не знаю, наверное это какая-то ошибка, потому что я не больной человек, не наркоман, не извращенец, не агрессивный, у меня правильный набор хромосом, полностью здоровый мозг, мой уровень IQ выше 140. Иногда я даже жалею, что я не умалишённый. Если бы я был психом, я не осознавал бы весь драматизм своего положения так глубоко. Меня запихнули бы в психиатрическую лечебницу, и я, ни о чём не переживая, легко прожил бы там остаток лет. Но нет, я сознательный человек, у меня есть желания, жизненные стремления, человеческие чувства... Я хочу реализовывать себя в обществе, общаться с людьми, заниматься бизнесом, поддерживать своего отца, как единственного родственника, который у меня остался. Я, в конце концов, хочу любить и быть любимым...

Конечно, так на его месте сказал бы любой душевнобольной. Каждый из них в первую очередь попытался бы убедить врача или другую, на его взгляд, авторитетную персону в том, что он полностью здоров. Он говорил бы, что хочет – и, более того, что имеет право – жить как обычный человек. Именно это главным образом и отличает психически здорового, но запутавшегося в своих эмоциях индивида от клиента сумасшедшего дома: последний не понимает, насколько его случай запущен. Правда я пока тоже этого не понимала, поэтому, поколебавшись, всё же решилась задать прямой вопрос:

– Дориан... – шепнула я едва слышно, – сколько скелетов в твоём шкафу?

Я втянула голову в плечи, с опасением ожидая ответ.

– Восемь, – хрипло отозвался он. Повисла тишина, мы оба не знали, что сказать. Где-то в лесу засвистела неизвестная ночная птица. Как я ни старалась, я не могла принять новые шокирующие подробности и вписать их в известную мне картину реальности, а от этого реальность, вместе с моим мозгом, трещала и расходилась по швам. Верхушки хвойных деревьев на фоне тёмно-синего неба казались мне ненастоящими, будто они были картонными декорациями в спектакле, который передо мной разыгрывала вселенная. Я перевела взгляд на аллею, траву, кусты, окружавшие нашу скамейку, на пруд вдалеке – всё было каким-то двухмерным, серым, размытым, и только образ Дориана во всём этом представлении не терял своей яркости, оставаясь таким же живым. Закрыв глаза, он сделал несколько глубоких вдохов, чтобы справиться с нахлынувшими эмоциями, а потом продолжил оправдываться:

– Это не похоже на то, что обычно совершают больные люди. Я не чувствую удовольствия от своих поступков, наоборот, я себя за них презираю и боюсь. Я не могу контролировать свои нападения и не осознаю их. Я просто не существую в этот момент, в меня словно вселяется другой человек, или, скорее, зверь – потому что после всего им содеянного язык не поворачивается называть его человеком. Он совершает настолько варварские вещи, что, когда ко мне возвращается сознание, я ещё долго не решаюсь открывать глаза и смотреть по сторонам. Меня охватывает парализующий ужас, я в эти моменты готов провалиться сквозь землю, чтобы не видеть кошмарных картин, которые этот изверг рисует моими руками. Аня, это неописуемо страшно!..

– Чем перед тобой провинились все эти люди? – обескуражено спросила я. – Чем они помешали?

– Мне – ничем. Я был безразличен ко всем этим женщинам, за исключением, конечно, моей невесты, которую я действительно очень чутко любил.

– Тогда почему они мертвы?

– Их убиваю не я, – настойчиво повторил он, – это делает другое существо. Я всегда чувствую его в себе, когда-то сильнее, когда-то слабее, но он абсолютно точно не является мной. Мне кажется, что это делает мой брат. Он очень обижен на мать, поэтому убивает всех, кто хоть чем-то напоминает ему её. Других идей у меня нет...

– У тебя разве есть брат? Младший или старший? И при чём тут он, если убийства совершаешь ты?

– Нет, у меня не было брата, но он должен был родиться. Старший.

Чем больше он говорил, тем отчётливее я понимала, что он глубоко нездоров. Речь шизофреника – она как раз такая: с одной стороны все фразы грамматически верно оформлены, часто состоят из высококультурных слов, которые используют в разговоре образованные люди, но когда пытаешься совместить эти фразы воедино, чтобы извлечь из них смысл, терпишь поражение – потому что никакого смысла тут нет. Это просто механическая компоновка и последующее воспроизведение случайных, где-то услышанных ранее, цитат.

– Прости, Дориан, я, наверное, туго соображаю...

– Это я плохо объясняю. Я не знаю, как можно вкратце и в то же время адекватно всё растолковать. Можно я расскажу тебе свою историю с самого начала, ты не против? Готова слушать? Это долгий разговор.

– Конечно, милый. У нас уйма времени, столько, сколько будет нужно.

«Всё равно бежать уже поздно», – добавила я мысленно. Я старалась говорить с ним нежно, как и всегда, но в тот момент я руководствовалась не искренними чувствами, а холодными расчётливыми соображениями: если мне удастся не подать вида, что считаю его законченным психом, я с большей долей вероятности смогу остаться в живых. Вполне возможно, что, пока он будет говорить, в парк забредут ночные гуляки, и я смогу попросить их о помощи. Если же этого не произойдёт, я буду всеми силами тянуть время: в два часа ночи Миша вызовет полицию, меня найдут и спасут. А бегство, разумеется, тут же активирует с его стороны агрессию, он погонится за мной, и нет никаких гарантий, что газовый баллончик сможет в этом случае мне пригодиться – на буйных, запущенных пациентов он не действует, им вообще всё нипочём, даже укол сильного снотворного – и тот вырубает не сразу. Нет, бежать нельзя, придётся его выслушать, какую бы чушь он ни нёс. Нужно продержаться всего лишь каких-то два с половиной часа...

– Я родился в лондонском роддоме 29 октября 1983 года, – тем временем начал своё повествование Дориан, – около трёх часов ночи по местному времени...