Дом, которого нет

Полиция пришла утром. Неожиданно, без стука, без угроз, как будто стены дома сами проглотили все их шаги, и только резкий крик ворона, севшего на балкон, выдал момент наступления.  Морана сидела на полу в старом свитере Ронана. В комнате было холодно. Пахло солью, металлом и чем-то подгоревшим — возможно, обугленной древесиной, которую он жёг в камине, чтобы «очистить воздух». Последние дни стали для неё вязкой тьмой, в которой нельзя было различить вчера и завтра. Она была только здесь. С ним. С его кистями. С тенью её лица на холсте.  Когда дверь распахнулась, и в дом ворвались фигуры в чёрных куртках, с хриплыми голосами и пистолетами в руках, она не закричала. Даже не вздрогнула. Она просто посмотрела на них. Как на людей с другого берега реальности.— Где он? — прозвучал голос.— Наверху, — ответила она, но неуверенно, словно не знала, жив ли он, существует ли вообще.  Они поднялись. Ступени скрипели, как кости. Каждый шаг — как удар по её вискам. Она прижалась к стене и сжалась. Как кукла, которую вот-вот сломают. Ронан не сопротивлялся.  Он стоял у картины. Полуголый, весь в краске, с безумием в глазах, которое могло бы остановить время. Его руки были покрыты мазками чёрного и алого, губы пересохли, но он всё равно улыбался. Мягко. Почти по-доброму.— Я почти закончил, — сказал он тихо, когда один из полицейских приблизился. — Не трогайте её. Она — спасённая.  Их развели по комнатам. Задавали вопросы. Громко, резко, словно били словами. Её спрашивали: где она была? Что с её лицом? Кто причинял ей боль? Почему она молчит?     Она не говорила. Она смотрела на сжатые пальцы. На шрам на запястье, оставшийся от стекла, которым она однажды пыталась вырезать тишину из своей кожи. На комок чёрных волос в углу комнаты. На осыпающуюся штукатурку.— Я не могу его оставить, — наконец сказала она. — Он тоже проклят.  Врач в форме пытался приблизиться. Говорил: «Ты в безопасности, девочка. Он тебя держал как пленницу». Она покачала головой.— Это был мой выбор. Он не держал меня. Я осталась. Я хотела.— Почему?И тогда она впервые посмотрела прямо в глаза чужаку.— Потому что боль, которую он причинял, не была хуже той, что жила во мне всегда. Их вывели из дома вечером. Ронан шёл впереди. Его вели в наручниках. Он не сопротивлялся. Лишь оборачивался. Много раз. Словно боялся, что если не увидит её — исчезнет. Навсегда. Она шла за ним. Не плакала. Не кричала. Только шептала одни и те же слова, почти неразличимые:— Ты — мой... мой... конец...  В участке она молчала. На неё смотрели как на жертву. Как на сломанную девочку, которую нужно спасать. Они не знали, что спасти её уже невозможно. Что настоящая Морана — та, которая смеялась у матери на коленях, целовала бабушкины пальцы, писала стихи на подоконнике — умерла давно. Ещё до Ронана. Он просто нарисовал её смерть — красиво, точно, с любовью. Когда ей дали бумагу и ручку — она не стала писать заявление. Она нарисовала. Дом. Мрачный. С окнами без стекла. С дверью, из которой вытекает чёрная жидкость. Над домом — её имя. Под ним — слово: «Пусто».  Через сутки им дали возможность выбрать: госпиталь или приёмная семья. Морана выбрала другое. Она исчезла. Из участка. Из базы. Из их памяти. Сбежала. Снова — как тогда, в детстве. Как из дома Сильвестра. Как с кладбища. Снова — к нему.  Она нашла его. В подвале одного старого дома на окраине. Без света, без отопления. Он уже ждал. Всегда знал, что она придёт. Он не улыбался.— Я разрушил тебя, — сказал он. — Прости.Она села рядом. Прислонилась щекой к его плечу.— Нет, Ронан. Я уже была разрушена. Ты просто дал моей боли имя.Ночью они сидели на полу. Смотрели в никуда. Обнявшись.— Мы не дома, — прошептала она.— Потому что дома — не осталось, — ответил он.  И всё-таки они остались вместе. Не потому, что это было спасение. А потому что больше — не было никого.