Сердце без кожи

Ночь стала её домом. Тишина — утешением. А страх — спутником. Морана почти не спала. Когда она закрывала глаза, в темноте возникали образы: холодные пальцы Ронана, тянущиеся к её лицу; пустые глазницы портрета, который он ещё не закончил; шелест кисти, который сливался с шёпотом тех, кого уже давно не было.  Она сидела у окна, обняв колени. Пальцы были покрыты мелкими порезами — накануне она попыталась перебрать старые рамы, острые края которых вспороли кожу. Боль стала привычной. Боль — это то, что подтверждало: она всё ещё здесь.  В комнате стояла сырость. Запах масляных красок вперемешку с плесенью. Стены будто дышали — вздыбливаясь от сквозняков, шепча что-то гнилое. Мастерская Ронана стала местом, где терялась грань между искусством и безумием. Он не разрешал ей прикасаться к картине. Даже смотреть на неё — слишком долго. Он говорил: «Если смотреть в неё — она начнёт смотреть в ответ».  Ронан пришел, но он слишком изменился. В его лице было что-то жуткое. Не отталкивающее, нет — наоборот, притягательное, как бездна. Он мог часами стоять в темноте, глядя на неё, как будто изучал не её лицо, а внутреннюю суть. Иногда он говорил странные вещи.— Если я нарисую тебя достаточно точно... — шептал он, — ...ты перестанешь умирать в моих снах.Она не знала, что это значит. Но каждую ночь он смотрел на неё, будто прощаясь.  Однажды утром она проснулась в его объятиях. Его руки были обвиты вокруг её тела, как корни. Он не дышал. Или дышал — слишком слабо, будто затаил весь воздух, что был в его лёгких, чтобы не разбудить её.— Я больше не могу, — прошептала она. — Я боюсь тебя, Ронан.Он отстранился. Медленно. Словно это слово ранило его — как нож, вонзённый прямо в грудь.— Но ты всё ещё любишь меня?Она не знала, что ответить. Любовь была — как старая кукла: сломанная, но дорогая. Хрупкая. Опасная.  С каждым днём ей казалось, что она исчезает. Словно Ронан вытягивает из неё частичку за частичкой, перенося их на холст. Он почти не разговаривал. Только рисовал. И молился. Странными словами. На латыни. Она слышала это сквозь сон:"Cor meum nudatum est — et in illo, Deus manet."Моё сердце обнажено — и в нём пребывает Бог.  Однажды ночью она не выдержала. Подкралась к полотну и сорвала с него ткань. Она увидела себя. Но не себя живую. На картине — она лежала на чёрном бархате, в белом платье. Глаза — закрыты. Губы — чуть приоткрыты. В волосах — кровь. И тишина. У неё перехватило дыхание. Она упала на колени. Мир закачался.— Ты убиваешь меня, — прошептала она. — Каждый день. Каждый мазок — это смерть.Ронан вошёл в комнату. Его лицо было бледным, как у мертвеца. Он не кричал. Не злился. Он сел рядом. Провёл пальцами по её щеке. Осторожно.— Я не убиваю тебя, Морана. Я пытаюсь спасти.  Они провели ту ночь в обнимку на полу. Не говоря ни слова. Ветер стучал в разбитые рамы. Дождь сочился по стенам. Плесень разрасталась в углах. Но они — были вместе. Пока ещё были. Утром она проснулась, а его рядом не было. Только записка.«Если я закончу, ты будешь свободна. Или исчезнешь навсегда. Прости.»  Она закричала. Громко. До хрипоты. Но никто не пришёл.  Морана бродила по дому, словно привидение. Она больше не чувствовала времени. Питалась хлебом, который засох. Пила воду из-под крана, мутную. Мытья не было. Только страх. И одиночество. В один из вечеров она нашла старую раму, обтянутую бархатом. Внутри — маленькое зеркало. Она давно избегала зеркал. Но теперь посмотрела в него. И не увидела себя. Только тень.  На краю портрета, в мазке, в трещине, в глазах — она исчезала. Медленно. Неотвратимо. И Ронан знал это. Но не мог остановиться.