Стеклянные пальцы

Сильвестр не звонил уже три дня. Не орал в трубку. Не присылал угроз. Не выслеживал.И всё бы ничего — но это было не похоже на него.Молчание пугало. Оно всегда предшествовало буре.  Морана стояла у окна заброшенного дома, где они с Ронаном прятались уже почти неделю. Всё было покрыто пылью и плесенью: стены с облупившейся краской, потолочные балки, которые скрипели от любого ветра, и старая мебель, которую давно обгрызли мыши. Только Ронан, казалось, чувствовал себя спокойно — он сидел на полу, расставив баночки с красками, и выводил линию за линией на большом холсте. Молча. Словно его это место не тревожило вовсе. Словно он принадлежал ему.— Ты не слышишь? — спросила она вдруг. — За стеной... кто-то шёл.Ронан не ответил. Только провёл кистью по холсту и сказал:— Здесь никто не ходит, кроме теней.Она сжала пальцы. Стеклянные. Так ей казались собственные руки в эти дни — прозрачные, хрупкие, дрожащие. Будто любой крик может их разбить.Вечером пришла беда.  Сначала — стук. Один. Ровный. Как будто кость ударила по дереву.Потом — шаги.И голос.— Морана! Открой, мразь. Думаешь, спрячешься от меня в этой гнилой дыре?Сильвестр. Узнать его голос можно было даже сквозь сто слоёв земли. Этот голос был впаян в её нервную систему, как гвоздь.Ронан поставил кисть. Его глаза потемнели.— Тебе придётся выбрать, — сказал он тихо. — Мы можем остаться. Или бежать. Но если останемся — я убью его.— Нет, — выдохнула она. — Я не хочу крови.Он кивнул. Не споря. Но в его движениях не было страха. Он встал, подошёл к комоду, достал длинный нож — нет, не кухонный. Художественный. Тот, которым он срезал засохшую краску с палитры. Лезвие — тонкое, острое, серебряное.  Стук усилился. Сильвестр орал, плевался, матерился.А потом... началась тишина.— Он знает, что мы здесь, — прошептала Морана. — Я чувствую. Он не уйдёт.Ронан взял её за руку.— Тогда мы уйдём.Они вышли через заднюю дверь, пробрались сквозь заросли крапивы и сырого папоротника, пока Сильвестр всё ещё ходил по переднему крыльцу, крушил входную дверь. Его голос звучал всё дальше, но страх внутри Мораны только рос.  Они бежали долго. Сначала по тропинке, потом — через поле, по колено в мокром тумане. Трава хлестала по ногам, комья земли прилипали к сапогам. Ночь была тяжёлой и давящей, словно сама смерть пряталась в её складках.  Особняк, в который они добрались, стоял на отшибе. Заброшенный, без окон, с обвалившейся крышей. Раньше здесь жила семья промышленников. Местные говорили, что кто-то из них сошёл с ума и всех перерезал. Теперь — это была их крепость. Или их гробница.— Здесь холодно, — сказала она, опускаясь на пол.— Я растоплю камин, — ответил Ронан. — А потом мы начнём новый холст.— Снова? — выдохнула она. — Почему ты пишешь меня всё время?Он посмотрел на неё. Долго. Медленно. И вдруг сказал:— Потому что если я не запомню тебя на холсте... ты исчезнешь.  Ночью он снова говорил во сне. На том же странном языке.И она — впервые — почувствовала ужас.Ужас не из-за Сильвестра.А из-за него.                                    * * *  Утром, в руке у неё была кровь.Тонкий порез. Как от лезвия ножа.А в камине — пепел, в котором что-то шевелилось.Крохотное. Сухое.Как обугленный лепесток.  В этот день Морана не спросила Ронана ни о чём. Потому что она начала понимать: его молчание страшнее любых ответов.