Заброшенная церковь

День начался с безмолвия. Даже птицы не пели в этом краю, где старые дороги заросли травой, где от церквей остались лишь гнилые скелеты стен, и небо, как застиранное бельё, висело над крышей, будто сдерживало дыхание.  Они добрались до неё под утро.Заброшенная часовня святого Дамьяна. Когда-то здесь венчали. Крестили. Отпевали.Теперь — дом для мышей, сов и потерянных.  Морана стояла перед полуобвалившейся дверью и смотрела на выщербленный купол. Ангел, вырезанный на фронтоне, был обезглавлен — то ли временем, то ли местными.В его пустой шее гнездилась ворона.— Мы останемся здесь? — спросила она, голосом, будто выдутым из стекла.Ронан ничего не ответил.Он только вошёл внутрь, осмотрел пространство, и, не говоря ни слова, расстелил одеяло прямо на каменном полу, где раньше стоял алтарь.Теперь — это был их дом.  Внутри пахло пылью, разложением и... ладаном. Старым, въевшимся в стены, будто они до сих пор держали в себе молитвы.  Морана сидела у стены и слушала: как где-то капает вода, как стонет ветер в разбитом витраже, как шепчутся пауки в щелях. Она начала рисовать.  Не красками. Нет — карандашом, найденным в рюкзаке Ронана. Бумагу он дал ей сам: тонкие листы, похожие на страницы Евангелия.— Нарисуй то, что видишь, — сказал он.  Но она нарисовала не витраж. Не ржавый крест. На её рисунке было что-то тёмное. Человеческое. Без глаз, с полураскрытым ртом. Оно стояло у входа, в проёме, в котором сейчас никого не было.— Это кто? — спросил он, мельком глянув.— Я не знаю, — прошептала она. — Он пришёл сам.  Так начались их дни в церкви.Днём — тишина, рисование, холод. Ночью — сны. Кровавые, рваные, чёрные. Морана просыпалась в слезах, в криках, в дрожи. Однажды — с зажатым в кулаке гвоздём. Старым, ржавым, вытянутым будто из чьей-то ладони. Ронан не спрашивал. Только рисовал её.— Ты меня тоже боишься? — спросила она однажды. — Скажи честно.Он посмотрел на неё долго, с прищуром.— Я боюсь... потерять тебя, — сказал он. — А всё остальное — неважно.  Однажды к ним забрёл монах. Старый, сгорбленный, с глазами, будто выжженными временем. Он стоял у двери, шептал молитвы, а потом сказал:— Эта церковь проклята. Здесь венчались сестра и брат. Их повесили в день свадьбы. А теперь тут живут только тени. Ронан слушал молча. Потом ответил:— Здесь теперь живём мы.— Тогда вас найдут, — сказал монах. — Или вы сами себя найдёте. Иногда это страшнее.  После этого визита всё изменилось. Морана начала видеть... другое. Когда она смотрела на Ронана, то будто на мгновения различала за его спиной фигуру. Высокую, бесформенную, как будто саму темноту. Когда она смотрела в витраж — в нём отражались её глаза. Но не её лицо. Она рисовала — и не узнавала своих рисунков. На одном — Ронан с чёрными глазами. На другом — она, с вывернутыми руками, стоящая перед крестом.— Я рисую смерть, — сказала она однажды.— Нет, — ответил он. — Ты рисуешь правду.  Однажды ночью она вышла наружу. Было тихо. Ветер гладил сухие листья. И вдруг она услышала голос. Свой голос. Он шептал из-под земли. Изнутри. Он звал:«Вернись. Ты должна была умереть ещё тогда.»Она упала на колени и закричала. Но никто не пришёл.Даже Ронан не вышел.Он писал.Утром она спросила:— Ты когда-нибудь боялся Бога?Он пожал плечами.— Больше всего я боюсь, что Бог — это мы.   На следующий день она нарисовала себя.Мёртвой. С руками, сложенными на груди. В венке из чёрных цветов.— Что ты будешь делать, если я умру? — спросила она.— Завершу портрет, — тихо ответил он. — А потом уйду за тобой.Но Морана знала:Он не пойдёт за ней.Он уже был по ту сторону.