Имена, которых нет

Морана не спала третью ночь подряд. Сквозь стены доносился шелест: то ли мыши, то ли что-то другое, живущее между балками старого дома. Она лежала в постели Ронана, свернувшись, как замерзшее животное, и смотрела в потолок, покрытый трещинами. В этих трещинах ей чудились лица.  Рядом — его дыхание. Ронан спал, если это можно было назвать сном. Он не двигался, не шевелился, будто лежал в гробу. Иногда, среди ночи, он говорил что-то на незнакомом языке.  Сегодня она решилась. Утром, за чаем, обожжённая пустыми вопросами, она сказала:— Расскажи о своей семье. Ты ни разу... ты ничего не говорил.Он поставил чашку. Долго смотрел в окно. А потом, впервые, медленно заговорил:— Меня не звали Ронан.Морана затаила дыхание.— Я выбрал это имя сам. Оно пришло ко мне, когда я начал писать первые портреты. До этого... я был другим.Он встал, подошёл к комоду, достал старую, иссохшую от времени фотографию. Чёрно-белый снимок: шестеро людей — женщина в чепце, мужчина с суровым лицом, двое мальчиков, девочка, и ещё один ребёнок — совсем маленький, лет трёх.— Это они. Моя семья. Мы жили в доме у леса, возле монастыря. Там я и рос. У нас не было зеркал. Отец считал, что отражение — это врата для зла.Морана смотрела на фото. Лица были размыты. Будто выгорели временем. Только один мальчик — с огромными, тёмными глазами — смотрел прямо в камеру. В ней что-то зашевелилось.— Что с ними случилось?— Они умерли, — тихо сказал он. — В один день. В один вечер. В доме был пожар. Только я вышел. Я... не помню, как.Он замолчал. Звук капающей воды стал гулким, как колокол.— Подожди... ты сказал, что не помнишь?Он посмотрел на неё. Медленно. Словно изучал её лицо.— Морана. Иногда я думаю, что кто-то из них... до сих пор рядом. Внутри меня.Он подошёл ближе. Взял её руку.— Ты должна понять. Я — не один. Я никогда не был один.Она хотела вырваться. Но не смогла.— Как ты узнал, кем хочешь быть?Он улыбнулся. Печально.— В монастыре был старик. Он звал меня Malakh. Это не имя. Это слово на иврите. Оно означает — «вестник». Я тогда не понимал, что он имел в виду.Морана почувствовала, как её сердце сжалось. Малах. Вестник. Или... ангел. Вестник смерти?Ронан продолжил:— После монастыря я долго скитался. Работал у реставраторов. Видел сотни картин. Но однажды... я увидел её. Лежала в подвале разрушенного собора. Икону. Без имени. Женщина в белом, с закрытыми глазами. Она была как ты.Он замолчал.— И ты начал рисовать?— Нет. Я начал вспоминать.Они молчали долго. Морана чувствовала, как в груди поднимается что-то ледяное. Его слова были как сеть, и она уже в ней.— Скажи честно, — прошептала она. — Ты знал мою бабушку?Он кивнул. Едва заметно.— И мою мать?— Не как людей. Как тени. Они проходили мимо меня... и оставляли след.— А ты проходишь мимо меня?Он посмотрел на неё. Его глаза были бездонны.— Я пишу тебя, потому что ты — последняя.  Ночью она снова заглянула в ящик с письмами. Среди них нашла выцветшую записку без даты:«Он приходит под разными именами. Но суть — одна. Его кисть — как жало. Он рисует не лиц, а души. И когда он заканчивает — человек исчезает.» Подписи не было. Только одно слово внизу:Malakh.  На следующий день Морана снова вглядывалась в его лицо. В его руки. В его молчание.  И ей начинало казаться, что имя «Ронан» — это всего лишь маска. А за ней — нечто гораздо древнее.