ГЛАВА 16

АНТИКАРНАЯ ЛАВКА ДЯДЮШКИ К.

— Борис, чего–то ты в этой жизни не понимаешь. Она же вся проходит через нос, — говорит верзила.

Это его и сгубило. Все остальное только сентиментальные бредни, ненужный хлам.

«О, моя Безумная Черепаха, рядом со мной сидит идиот! С кем только приходиться работать! Проклятая тупая эра эффективные менеджеров даёт трещину — приставить мне в напарники нарика, чтобы проследить — не свинчу ли я с товаром. Да он же и просрёт это дело! Идите вы в жопу!»

Перед налётом на антикварную лавку верзила дёргано насыпает «снежок» на тыльную сторону ладони. Всё это делается на автомате. Так делают все, кто спешат.

— Плотная текстура, то, что доктор прописал, — хрипло отмечает тот.

Затем делает вдох. Один. Второй.

— Так гораздо лучше. — его мускулы расслабляются, грудная клетка расширяется как кузнечные мехи, все тело переходит к гипервентиляции. — Бр–р, чё так холодно?

Он не замечает, как Борис смотрит на него, представляя, как кулак вонзается в его челюсть.

«Этот придурок погубит нас обоих. И в ту секунду, когда мы переступаем порог лавки, я знаю: всё пойдёт к чертям.» — В голове Бориса звучат слова Офелии из «Гамлета»: «О, какая смута витает над будущим, когда разум покинут!».

Борис вглядывается в грязное окно грузовика. Он знает, что это будет долгий вечер. Вито, его «напарник», разлагается рядом на сиденье, как старая, гниющая тыква. Его глаза, красные, как адские угли, смотрят в пустоту. Ему плевать на всё, кроме следующей дозы.

Воздух из кондиционера машины кажется Вито ледяным, проникает через каждую пору. Он дрожит, вдыхает ещё одну порцию «снежка», замирает на несколько секунд, а потом резко встряхивает воротник. Секунду копается в портмоне, достаёт сигару, поджигает её, и тяжёлый дым медленно обволакивает его лицо. После немного ошалело смотрит на напарника:

— Выходим. — бросает он, голос звучит, как ржавый гвоздь, скребущий по стеклу.

«Будь настойчив, Бернард. Это твой единственный шанс,» — вспоминает Борис слова из «Больших надежд» Чарльза Диккенса, открывая дверь.

— Руки вверх, не шелохнуться! Мы закрываем эту барахляндию на время, чтобы прихватить с собой пару нужных штук, — кричит верзила в чёрной маске задранной до носа, голос плавится монотонным скрипом бритвы по коже. Верзила держит пистолет с глушителем в одной руке, сигара зажата в зубах, дым медленно стелется по воздуху, смешиваясь с запахом старых книг.

Тишина заполняет лавку, как гробовая плита. Кажется, что воздух сгущается от напряжения, при этом каждый вздох становится громким, как рёв. Верзила делает шаг вперёд, его тяжёлые ботинки звучат глухо по деревянному полу. Припарковавшись перед кассой, он медленно оглядывается вокруг, его глаза сверкают сквозь маску, а пистолет направлен на продавца.

— Притормози и затвори окошки! Я сам разберусь! — звучит второй голос, и дверь негромко защёлкивается. Колокольчик вновь дрожит, подхватывая вибрацию напряжения в воздухе. За его звоном следует поворот ключа, как щелчок ловушки.

— Ну вот! Приехали! Это интеграл от фиаско, Джекки! Ты когда–нибудь научишься выбирать нормальные места для посещения?

— И какова же моя роль в данном контексте? — шепчет мальчик, поднимая плечи от недоумения. Он стоит около огромного стеллажа с редкими экземплярами книг, подобно кладбищу слов с тысячелетней историей.

— Притом. — Опережает его Око. — Это ему не нравиться, туда не пойду, это не в моём протоколе, это не надену. Фу, посмотрите на меня — я выгляжу жеманно! — изображение на третьем экране кривится.

— Уточнение: я никаким образом не выражался подобным образом. — замечает Джейк

— Сути это не меняет. Вот и посмотри, к чему ты нас привёл!

— В антикварный магазин.

— И кто тебя об этом просил?

— Я.

— Вы взгляните на него! — восклицает Око, его голос дрожит от волнения, словно удивлённая тётушка в переполохе. — О, владелец трёх прекрасных очей: голубого, зелёного, и...меня! Когда у вас проснулась упёртость? Ау!? Привет, мир! — Джорджи кричит в ушную раковину с внутренней её стороны. Но для мальчика это нечто большее, чем просто разговор: он чувствует, как из его ушей вздымается пар, а щекотка, прокатываясь по коже, заставляет его дрожать.

— С того самого момента, как ты ко мне прицепился. Могу я узнать, что послужило причиной этого явно необоснованного выбора?

— Ты избранник народа.

Время застывает. Джейк не замечает происходящего вокруг, погружённый в мгновенную и молниеносную перепалку с Джорджи. Их реплики перескакивают от мысли к мысли со скоростью света, не занимая даже доли секунды. Люди считают, что время чрезвычайно важно, потому что они сами его изобрели. Но для Джейка и Ока время не имеет значения; они находятся внутри своей вселенной, где времени нет и не существовало. Тайная комната на краю сознания, где каждая вещь приобретает невесомость.

Они могут строить диалоги, длиной в Млечный Путь, и никто, кто разговаривал с Джейком в этот момент, не замечал ни малейшей паузы в его словах. Это была ещё одна сверхспособность, данная Оком, бонус к основной силе. В этом маленьком измерении Джейк и Око могут вести свои бесконечные споры, оставаясь незамеченными для внешнего мира, который продолжает идти своим чередом.

Прошло часа три с того момента, как они с Джорджи выбирали костюм в бутике «Austell», а сейчас стоят с поднятыми руками в антикварном магазине, название которого он видит затылком: «Антиквариат у дядюшки К.». Но сейчас его внимание привлекает кардинально иное зрелище — как один тучный гангстер в чёрной маске тычет пушкой в лицо неизвестного дядюшки К., в то время как его компаньон, худой и загадочный, в зелёной маске, стоит сбоку, оставаясь спокойным.

Три часа — слишком много времени, чтобы всё могло измениться. Ничто не может остаться неизменным или сохранить свой путь. Джейк ещё не успел ощутить дрожь в животе от тревоги, в то время как Джорджи происходящее не беспокоит совершенно. Его ничего не волнует, кроме того, что Джейк не послушал его, не взял белый винтажный смокинг, который мог бы заставить весь мир замирать в восхищении. Вместо этого мальчишка выбрал этот унылый невзрачный синий тряпичный костюм от «Brioni». Какая потеря! Джорджи пытался зажечь огонёк внутри Джейка, но тот оставался каменным. Да и Мэй, одобрившая эту идею, лишь утвердила выбор Джейка. Три часа назад.

После этого Джорджи вздувается от обиды как сальный пузырь, готовый лопнуть при малейшем прикосновении. Он идёт наперекор всем решениям мальчика, обвиняя его в непокорности высшему и мудрому разуму.

Джейка забавляют эти выходки. Он намеревается понаблюдать за реакцией Око, как зоолог наблюдает за подопытными жуками: достаёт их из коробки, зная, что те могут цапнуть за палец, и после всех процедур кладёт обратно в опилки.

Они бродят по Лос–Анджелесу, два путника в гудящем, раскалённом городе, где ночь никогда не бывает по–настоящему тёмной. Лос–Анджелес дышит, ворочается, будто гигантский полусонный зверь, что лениво переворачивается, но никогда не просыпается до конца. Он сияет и шепчет, манит и пугает, и каждый из них видит его по–своему.

Джейк ощущает его, как шахматную доску, расчерченную переулками и бульварами, где фигуры могут ожить в любой момент. В его голове скрипят невидимые шестерёнки: он просчитывает траектории движения, фиксирует лица, анализирует возможные угрозы. Каждый прохожий — потенциальный враг, каждый перекрёсток — развилка между безопасностью и катастрофой. В этом лабиринте нужно двигаться точно и хладнокровно.

Джорджи, напротив, чувствует в городе что–то древнее, что–то, что существовало задолго до них и останется, когда их не будет. Он видит тени прошлого, слышит голоса тех, кто смеялся здесь много лет назад. Голливудские призраки скользят между стеклянных башен, их лица то вспыхивают в свете неоновых вывесок, то растворяются в темноте под мостами.

Октябрь в Лос–Анджелесе — это ожидание. Хэллоуинские вечеринки, ужасающие аттракционы, грим и крики на улицах — праздник, что приходит в город вместе с сумерками. Магазины украшаются огнями и декорациями в стиле Хэллоуина, а витрины уже начинают блестеть праздничными товарами, мелькают ёлочные игрушки, мерцают огоньки, обещая скорый приход другого, более светлого торжества. Лос–Анджелес живёт в двух реальностях сразу: в мире страха и мире радости. Он ждёт, что выберут его жители.

Солнце стоит высоко, плавит асфальт, бросает длинные тени. Пальмы качаются в горячем ветру, их тени ложатся на тротуары, создавая иллюзию чёрных змей, извивающихся под ногами. Вывески пока молчат, но к ночи оживут, зазмеятся огнями, зазовут внутрь.

Джейк идёт, выверяя шаги, как метроном. Он подчиняется своим правилам: D8 — двигаться ровно, точно, без суеты. Он считает шаги, фиксирует их в уме, сверяется с планом. Утром он просчитал всё: маршруты, время, допуски на случайные задержки. E9 — анализ маршрутов: всё учтено, просчитано, взвешено. Всё под контролем. Так и должно быть.

Город может жить своей жизнью, может менять маски, может нашёптывать на ухо таинственные истории. Но Джейк следует своему плану, как солдат на параде.

— Почему ты не можешь просто расслабиться? — наконец не выдерживает Джорджи. — Жизнь не должна быть расписана по минутам, Джейк! Мы в Лос–Анджелесе, детка! Это город живёт по своим правилам, а не твоим. Ты не можешь подчинить его своим законам.

— Я не подчиняю его, я структурирую свою жизнь таким образом, чтобы исключить любую вероятность хаоса, — отвечает Джейк, не сбавляя темпа. Его глаза внимательно следят за шагомером, а пальцы нервно стучат по гипсу правой руки. — Ты, похоже, не осознаёшь, что отсутствие жёстких регламентов и чётких структур приводит к энтропийному коллапсу любой системы. А знаешь, что приходит на смену порядку? Правильно, хаос. А я, как известно, не большой фанат концепции анархии.

— Пустословие хвостатого утконоса! — парирует Джорджи. — Правила — это тюрьма, которую ты сам себе построил. Ты не видишь вокруг ничего, кроме своих таблиц и графиков.

Проходят мимо магазинов, за витринами которых мелькают разные миры, каждый со своими тайнами и загадками. Порой Джейк чувствует, что они вечные скитальцы, блуждающие среди городских улиц, искавшие что–то, что уже давно потеряли.

Улицы, раскалённые количеством ног и интенсивностью ходьбы, жгут подошвы обуви, а витрины магазинов манят, как фонари в ночи, обещая найти ответы на тайны, утерянные в течение времени.

Автомобили ползут, стальные хищники, охотящиеся за жертвой, их моторы урчат, рычат, ворчат. Прохожие — бесплотные фигуры в неоновом миражном вихре, размытые силуэты в бесконечном спектакле городской суеты. Где-то вдалеке гул машин смешивается с голосами, и этот гул похож на морской прилив — ритмичный, неумолимый, скрывающий под собой нечто большее.

Городские звуки — это не просто шум. Это заклинание. Это вызов. Это что-то древнее, пробуждающее забытые страхи.

Запахи пропитывают воздух — пряные, тёплые, жирные, остатки старых удовольствий, которые кто-то оставил позади. Солнечные лучи, проникающие сквозь листву деревьев, создают игру теней и света — тайные послания от самой природы.

Между Джейком и Джорджи натянута невидимая нить. Их конфронтация нарастает. Джорджи изо всех сил пытается выдернуть Джейка из его мира строгих правил, указывая на «третьем экране» бурлящий город вокруг. Джейк упрям. Он держится за свои законы, как кораблекрушенец за обломки судна. Между ними пропасть — одна заполненная строгими законами и страхом перед хаосом, другая — жаждой свободы и бесконечной импровизации.

— Посмотри на это место, Джейк, — говорит Джорджи, его голос уже не так резок, но полон убеждения. — Это Лос–Анджелес. Здесь можно встретить неожиданности за каждым углом. Ты не можешь планировать это, ты должен почувствовать.

Джейк молчит. Секунду. Две.

— Может, и так, — говорит он наконец, голос тихий, но твёрдый. — Но я не готов.

На часах ровно пять вечера, когда он, не обращая внимания на протесты Джорджи, переступает порог лавки.

Гость, сошедший с проторённой туристической тропы, обычно ограничивается минутным пребыванием у порога, пока его глаза привыкают к магазинному полумраку после залитой солнцем улицы. Если к тому времени он успевает насытиться городскими видами, царящая здесь тишина затягивает его, как паутина, на несколько лишних минут. И ничего, что антикварная лавка считается самым большим пылесборником в мире магазинов.

— Это же гигантский склеп, где вещи забываются и умирают.

Джорджи, не раз и не два, старался отговорить Джейка от этой затеи, но его слова встречали неизменный ответ: ради науки можно потерпеть и пыль.

— Космической, друг мой, только космической, — парирует на то Око.