13.

Она ведёт Джейка по изысканному коридору, где роскошь сочится из каждой щели, будто кровь из свежей раны.

Хрустальные люстры висят над головой, и как осколки ледяного неба, разбрасывают свет по мраморным полам — таким гладким, что в них могут утонуть звёзды. Статуи, величественные и немые, стоят в каждом углу, некие стражи времени, готовые раскрыть самые тёмные секреты посетителей, а золотые рамы на стенах ласкают взгляд произведениями искусства, удерживая их в своих объятиях. Мэй останавливается у большой дубовой двухпольной двери, вратами, ведущими в запретный сад.

Стив — её скала и опора, но его упрямый, чёртов консерватизм душит их дом, как удав душит добычу. Он тушит её огонь, её жажду вдохнуть жизнь в эти стены, превратив их в нечто большее, чем коробку для сна. Его сдержанный взгляд на мебель и интерьер ограничивал её стремление к новаторству и современности, причём эта борьба за стиль началась ещё со времён, когда они только купили свой дом на Флит стрит, 26, где вся ответственность за дизайн была вверена Мэй.

Она мечтает о совершенстве, а он обрывает её крылья своим вечным «это слишком». Дизайн домашнего уюта становится её крестом, а Стив лишь пожимает плечами, отмахиваясь от её идей, как от паутины в углу.

Он — авиаинженер, человек прямых линий и холодной точности, для которого дом — это машина, а не душа. «Чересчур дизайнутая мебель», — шипит он, и Мэй чувствует, как её скулы сводит от ярости. Для него всё это — новомодный мусор, хаос, что рушит его драгоценный порядок. Стив цепляется за классическую элегантность, за старомодный лоск, где время застыло, как муха в смоле. А Мэй? Она рвётся к дерзкой современности, к искусству, что бьёт под дых, заставляет сердце стучать, как молот, и душу — вопить от восторга, стоя на краю пропасти.

Мэй была восторженной поборницей современного искусства в домашнем интерьере. Её офис, несколько павильонов и участие в мебельных выставках — храмы, где она поклоняется своему гениальному безрассудству. Она сражается со Стивом, подсовывая ему каталоги, точно священные свитки, в надежде выжечь его слепоту и зажечь в нём искру новаторства. Стив, хмурясь, лениво листает страницы, отмахивается от назойливости жены, но иногда — о чудо! — его пальцы замирают, и он выхватывает что–то для их дома. Так в их гостиной рождается журнальный столик — изящный журавль, застывший в полёте, хитрый компромисс, что ласкает его тонкий вкус, не выдергивая из уютной норы привычного комфорта.

Но здесь, в Лос–Анджелесе, этом безжалостном городе–хищнике, что пожирает слабых и плюётся костями, где каждый вдох пропитан деньгами, а где каждый шаг стоит доллар, Мэй расцветает, как цветок в джунглях. На своей мебельной выставке она — рыба в бурлящем море, и волны подчиняются её воле. Её свобода — дикая, необузданная, рвёт любые цепи. Её творчество — это ураган, что не знает ни границ, ни жалости, сметая стандарты в пыль. Её идеи не признают ни границ, ни стандартов — они просто воплощают её дерзость и непоколебимый потенциал. Здесь, под слепящими прожекторами, среди гудящей толпы, Мэй не просто новая фигура в мире дизайна мебели — она звезда, что вспыхивает на тёмном небосводе, ослепляя всех, кто осмелится взглянуть в её сторону.

Мэй ловко поворачивает ключ в замке, её пальцы — тонкие, уверенные, как у взломщика. Замок поддаётся с глухим щелчком. И в тот момент, когда звук щелчка едва затихает, она, с лёгкой загадочной улыбкой на губах, задаёт вопрос:

— Ты готов шагнуть в мир стильной мебели, которую наш папа с его допотопными вкусами запрещает даже близко подпускать к дому? — голос её звенит насмешкой, игривый, как ветер, что треплет листья перед бурей. Она подтрунивает над Стивом без малейшей горечи, и это её вечная игра — поддеть его консерватизм, как иголкой старый шрам. Стив, при всей своей суровой серьёзности, никогда не дуется — он слишком привык к её искрам.

— Готов. — кивает Джейк и улыбается. Он уже рисует в голове, что ждёт за дверью: дерзкие линии, смелые формы — всё то, от чего отец морщится, как от кислого вина. Красота и искусство для Джейка — не главные в жизни, он не из тех, кто теряет голову от изящных изгибов стула. Но сегодня у него свои резоны. Первое — это время с мамой, драгоценное, вымоленное у равнодушной Вселенной, и она, кажется, наконец сжалилась. Второе — слова Джорджи, что эхом гудят в его черепе: «Чтобы стать великим учёным, готовь разум к новому, к странному. Учись наблюдать и созерцать этот прекрасный мир». И Джейк решает: будь что будет — он распахнёт глаза и душу навстречу неизведанному.

— Назовите пароль! — прерывает его размышления Мэй, выглядывая из полуоткрытой двери.

— Ярмарочный гусь! — звучит ответ Джейка и в его голове тут же запускается аналитическая цепочка.

«Хм, ещё одно проявление сходства, аналогичное с тем, что наблюдается у Джорджи. Очередная иллюстрация подобия или лишь параллельное явление? Теоретически, вероятность того, что два совершенно независимых субъекта, один из которых человек, а второй — потенциально межпространственная аномалия, используют идентичные идиомы, крайне мала. Однако, учитывая теорию множественных параллелей и влияние окружения на поведенческие алгоритмы, можно допустить гипотезу, что сходные речевые конструкции способны эволюционировать независимо. Два фактора подтверждают эту гипотезу: первое — идентичность выражений, второе — структурная повторяемость в схожих ситуациях. Конечно, следовало бы провести более детальное исследование, но эмпирический материал пока что ограничен двумя наблюдениями, что недостаточно для статистически значимого вывода. Джорджи, неутомимый в повторении данного высказывания, по–прежнему делает это при каждом удобном случае. Это является постоянным элементом его поведения, всегда приходящим на ум, в то время как мама прибегает к этой фразе лишь изредка, в моменты радости и восторга.»

Дверь распахивается, Мэй включает фонарик и тихо театрально прокрадывается в зал, озираясь по сторонам:

— Входи, микробы тебя не видят, — шепчет она, то ли играючи, то ли дразня.

Джейк улыбается, но все же протирает дверные ручки влажными салфетками, входит и включает свой фонарь и замирает. Лишь его фонарик, как беспокойный дух, скользит из угла в угол, исполняя роль прожектора на сцене самого загадочного театра.

Здесь нет пустых мест. Перегородки, усыпанные произведениями искусства, окутаны вуалью прошлого, занимают каждый квадратный дюйм пространства. Ни единого клочка стены, свободного от чужих взглядов. Картины, их сотни, в два ряда, как солдаты перед неизбежной бойней, разглядывают посетителей мудрыми глазами, унося их в мир чужих мечтаний и страстей. А третий ряд... В третьем ряду ждёт кое–что иное. Барельефы, маски — уродливые, древние, с пустыми глазницами, в которых прячется сама тьма, висят молчаливыми судьями.

Первая часть зала, разделённая на сектора самодельными перегородками на колёсах, что образуют нечто похожее на картинную галерею. Здесь каждая картина — застывшая история, а каждый барельеф — безмолвный свидетель чего–то, что не должно быть забыто. В каждом углу стоит стремянка, приглашая дерзких искателей приключений вглядеться в каждую крошечную деталь произведения... но Джейк не спешит.

Воздух пропитан чем–то тягучим, будто сама реальность здесь подчиняется другим законам. Он делает осторожный шаг вперёд, и половица скрипит — или это кто–то из масок хрипло вздохнул?

Эта часть зала заставляет Джейка замереть. Здесь, среди бесчисленных шедевров, оставленных в наследство времени, он ощущает Мэй, её душу, пропитанную страстью к живописи, струящуюся через каждую кисть, каждый вздох молотка, каждый мазок масла. Каждое произведение — окно в мир её внутренних переживаний, остаётся на стене, прикованное к этому месту невидимыми нитями судьбы.

Мальчик двигается вперёд, стремясь рассмотреть картины, но тут же наступает на что–то, и шелест разлетевшихся листовок разносится в воздухе, сигнал беды.

— Медведь под лавкой проснулся! Джекки, аккуратно, не урони ничего, — указывает она на высокий столик, изгибы которого напоминают водопад, но не из воды, а из стекла и металла. В его карманах уютно устроены стопки журналов и буклетов.

— Уже уронил. Сейчас я все подниму, — признается Джекки, склоняясь над разбросанными по полу журналами и буклетами, — Впрочем, ощущение себя уборщицей после страшной битвы, конечно, добавляет немного драматизма в мою обыденную жизнь.

— Оставь, завтра все разложат на место, — светит она в другую сторону, предлагая идти дальше. — Пойдём.

— Вау! — присвистывает Джейк. — Я сражён масштабами твоего искусства! Здесь столько всего!

— О, ну что ж, я рада, что ты, наконец осознал величие моей работы.

— Это действительно достойно внимания, хотя, конечно, не достигает уровня моего собственного гения. — бодро отзывается Джейк.

— Но и это ещё не все. Видишь, — указывает она на специально приготовленные подиумы, хаотично разбросанные по всему залу, до которых едва долетает взор. — Завтра... или уже сегодня, фрагменты разбитого мира соберутся в единое целое.