12

Мэй смотрит на него, её зелёные глаза мерцают в тусклом свете салона, как болотные огни, что манят путника в трясину. Её улыбка — острая, как лезвие, но тёплая, как угли, что тлеют в камине заброшенного дома. Джейк чувствует, как её взгляд проникает в него, будто игла, что вшивает нить в рваную ткань его мыслей. Она спрашивает, подперев подбородок тонкой рукой:

— Рассказывай, как это произошло?

Он медлит, слова застревают в горле, как мокрые листья в сточной трубе. За иллюминатором чернота ночи расступается, открывая россыпь огней где–то внизу — Лос–Анджелес, город, что никогда не спит, город, что пожирает мечты, как голодный зверь пожирает плоть. Джейк откашлялся, голос его хрипит, как старый радиоприёмник, поймавший помехи.

— Я категорически не поделил Манхэттен с какой–то собакой по имени Салли.

Мэй выпрямляется, её смех звенит, как колокольчик, что болтается на ветру над крыльцом дома, где никто не живёт. Это заразительный звук, чистый и безжалостный, как весенний дождь, что смывает грязь с разбитой дороги.

— О, подружка моя! — восклицает она, и в её голосе — гордость. — Как она тебе? Ты с ней познакомился? — Её взгляд мельком скользит по загипсованной руке, и на миг лицо её кривится, но она тут же расправляет локон рыжих волос, что упал ей на лоб, и продолжает: — Да, согласна, та ещё стерва. Но, зато, какая красотка! Отвоевала свою территорию.

— Несомненно! Она прекрасна! — соглашается Джейк, и в его словах — тень сарказма. — Битва с ней потребовала значительных потерь крови с моей стороны.

— Эх, Джекки, все эти красивые химеры вечно голодны, а насыщаются они, увы, только кровью. Таков закон природы, в котором нет места милосердию. Она не тратит время на бессмысленные попытки скрыть свои грехи в пыльных архивах или забытых сундуках. Нет, она ищет свою следующую жертву для кровопускания. И это вполне логично: из множества предложенных ей доктрин она выбрала эту — и это её личное дело.

— Я рад возобновить наши философские размышления. Признаться честно, я очень пристрастился к интеллектуальным дискуссиям с тобой. Признаюсь, я патологически зависим от наших интеллектуальных диспутов — это как кофеин для моего мозга, только без риска аритмии! Пространственно–временной континуум, мама, открывает перед нами бесконечное поле для анализа — это же чистая математика, приправленная щепоткой хаоса, не находишь? — начинает он, а в уме Мэй перевела это как: «Я по уши влюблён в наши философские тусовки, мам, это просто бомба!».

— Ты, значит, скучал по мне? — спрашивает она прямо, и голос её — как лёгкий бриз, что играет с листвой в осеннем лесу. — Ну что, с чего зажжём эту космическую дискуссию?

— Мама! — Джейк тянется к её руке, касаясь её пальцев, и тепло её кожи пробивается сквозь холод его тревог, как луч света в тёмной комнате. — Длительный период без наших бесед вызвал во мне накопление интеллектуального материала, который требует немедленного анализа и обсуждения — это как перегрузка процессора, только без синего экрана смерти!

— Ого, и о чём же речь, мой гений? — спрашивает она, и её голос становится загадочным, с ноткой заговорщического веселья. Она подпирает подбородок кулаком, и её глаза искрятся в ожидании, как звёзды перед рассветом.

— У меня появился друг, — говорит он, и слова падают тяжело, как камни в тёмный пруд, оставляя круги на воде. — Изрядно эксцентричен, не поддаётся стандартной классификации, но его присутствие, очевидно, стимулирует мой интеллектуальный прогресс — этакий катализатор для моих нейронов, только без побочных эффектов вроде взрыва головы!

Мэй наклоняется ближе, её улыбка — как солнечный зайчик, что играет на старом деревянном полу, и она смотрит на него с любопытством.

— Страннее, чем ты? — спрашивает она, и в её голосе — лёгкая насмешка, она представляет его в дуэли эксцентричности.

— В тысячу раз, — отвечает он, и его тон сух, как научный отчёт, но в глазах мелькает искра сарказма, достойная межгалактического остроумия.

— И как зовут этого твоего нового первого спутника?

— А что, будут и другие?

— Ну, это зависит только от тебя, мой звёздный логик! — смеётся она. — Так как его зовут?

— Джорджи.

Её глаза загораются, она морщит носик и взъерошивает его волосы, как будто он всё ещё маленький мальчик, а не подросток с гипсом на руке и кучей тревог в голове.

— Джейк и Джорджи — звучит здорово. Я думаю, из вас выйдет отличная команда. Познакомишь?

Часы на её запястье показывают 01:15, и Джейк чувствует, как время ускользает, как песок в часах, что стоят на каминной полке в доме, где никто не живёт. За иллюминатором огни города становятся ярче — они приземляются.

— Мы приземлились весьма поздно.

— Переведи стрелки на три часа назад. — улыбается Мэй. — Время — это просто танец энергии, и мы с тобой его главные ди–джеи!

— Имея в виду мою обычную аккуратность, я не мог забыть этого, однако следует учитывать, что текущее положение дел является прямым следствием моей травмы плеча. — оправдывается он.

— Конечно–конечно. — кивает она, и они выходят из джета, принадлежащего их компании «ХэтчетЭйрКомпани». Вертолёт ждёт неподалёку, его лопасти лениво вращаются, как крылья огромной стрекозы, что притаилась в ночи.

— Эл, знакомься — это Джейк, мой сын. — говорит она пилоту, усаживаясь первой и указывает рукой на место Джейка.

— Очень приятно, дружище. Ну что, прокатимся?

— Мам, а моё кресло чистое? Если можно, предоставь данные о последней санитарной обработке этого объекта — я имею в виду точную дату, время и использованные вещества, иначе я не смогу гарантировать стабильность моей иммунной системы!

— Не волнуйся, мой воин чистоты, я всё предусмотрела! — смеётся Мэй, и её тон — как лёгкий бриз, что играет с листвой. — Это место пропитано светлой энергией, никаких низких вибраций тут нет!

— Я отказываюсь занимать место, пока не будет выполнена процедура дезинфекции данного салона. — настаивает Джейк. — Это не прихоть, а научно обоснованное условие для поддержания оптимальных гигиенических стандартов и обеспечения моего биологического благополучия! Один микроб — и я превращусь в ходячий эксперимент по теории хаоса!

— Окей, окей. Вот, — соглашается Мэй, вынимая бутылку с распылителем и пачку салфеток. — Наслаждайся.

Джейк хватает бутылочку здоровой левой рукой, его правая, замотанная в гипс, висит, как бесполезный артефакт, ограничивая движения. Неловко, но он умудряется нажать на распылитель, направляя струю на торчащую из гипса кисть, будто изгоняет невидимых демонов. Затем он натягивает перчатку на здоровую руку с осторожностью хирурга, готовящегося к операции, и только после этого влезает в салон вертолёта, опрыскивая кресла дезинфицирующим средством, как священник, что кропит святой водой грешную землю. Он садится, пристёгивается, снимает перчатку и снова принимается за свои руки, будто боится, что микробы поджидают его в каждом углу.

Эл смотрит на него с улыбкой, лёгкой и понимающей, как старый друг, привыкший к странностям. Лопасти вертолёта оживают, их гул нарастает, и машина взмывает в воздух, поднимаясь всё выше, в чёрное небо, что раскинулось над ними, как бесконечный занавес. Огромные столбы пыли вздымаются внизу, крутятся в свете прожекторов, как призраки, разбуженные из вечного сна, и Джейк встрепенулся, отодвигаясь от двери, будто эта пыль — живое существо, готовое наброситься на него. Он бормочет под нос, и голос его дрожит от сарказма:

— В следующий раз я влезу сюда в полностью герметичном костюме уровня биозащиты четвёртой категории — и попробуйте мне сказать, что это перебор!

Они молчат. Для мальчика было достаточно того, что его мама сидит прямо напротив, красивая и всегда улыбающаяся, будто никогда не уставала, не поддавалась усталости или тревоге. Её взгляд, словно магнит, притягивает, заставляет чувствовать себя живым, даже если ты устал или потерял веру. Он касается легко, но исчезает, мгновенно ускользает в неизвестность. Эта женщина — загадка, плетущая свои нити вокруг сердец, несущая в себе тайны, которые лишь мельком проносятся перед глазами. Да, она вся состоит из загадок.

Город внизу, с его яркими огнями, что режут тьму, как осколки стекла, его мало волнует. Эти мерцающие пятна — просто шум, фоновая радиация, не стоящая внимания. Нет, он смотрит на неё, медленно, украдкой, как учёный, что изучает редкий феномен, пытается проникнуть в её зелёные глаза — зеркала её души, глубокие, как лесные озёра, где прячутся тайны. Он хочет разгадать её, найти ключ к той странной двери, что ведёт в её мир.

«Что ты скрываешь, мама? — думает он, и мысли его кружатся, как стая ворон над пустым полем. — Что за странная мастерская? Какие таинственные процессы происходят в ней? И какие мотивы подтолкнули Джорджи показать мне её? Возможно, это как–то связано с твоей жизнью, с твоими убеждениями? Ранее ты пыталась донести до меня свои убеждения, учения «Нового века», свои нью–эйджевские байки, все эти вибрации и космические потоки, но мой логический фильтр — непробиваемый, как графеновый щит, отвергал их как антинаучный бред! Как ты вписываешься в эту головоломку? Связана ли ты с Джорджи — или это просто мои нейроны перегибают палку, строя гипотезы на пустом месте? Можешь ли ты оказывать скрытое влияние на Джорджи и его странную активность?»

Клубок вопросов обрывается. Он не замечает, как вертолёт замедляется, зависает над крышей огромного пятизвёздочного отеля. Машина плавно опускается, её лопасти затихают, и бетон под ногами встречает их холодной твёрдостью. Мэй выскакивает первой, её улыбка — как луч света в туннеле, и она тыкает пальцем вниз, указывая на площадку.

— Вертолётная площадка. Прибыли!

Она шагает к парапету, вдыхает свежий воздух, пропитанный запахом приключений, и оборачивается к Джейку, обхватывая себя руками, она сама — часть этой ночной панорамы, живая и непоседливая.

— Правда потрясающе? Но холодно. Пойдём, из окна вид не хуже.

Она, как непоседливый вихрь, прыгает, её пышные рыжие волосы развеваются под ударами мощных вертолётных потоков воздуха. Машет пилоту, кричит: «Пока! Прилетайте ещё!»

Джейк смотрит на неё с восхищением. В этот момент она кажется ему живым олицетворением радости, неудержимой детской энергии. Она никогда не стесняется своего внутреннего ребёнка, всегда живая и полная энергии, в то время как он остаётся серьёзным, скучным, как старый дуб, и вечно погружённым в свои мысли, даже когда мир вокруг него пылает яркими красками. Его мысли уже заняты будничными заботами: где найти место, чтобы вымыть руки — вертолёт поднимается в небо, и снова полчища пыльных грязевых монстров обращают на него свой взор.

Он замечает ещё одну деталь, которая ярко вырисовывается в его сознании:

«Мама и Джорджи демонстрируют выдающуюся схожесть. Они являются двумя беспечными детьми, двумя источниками неоспоримой радости и беззаботности — это качества, которых я, возможно, лишён, но именно это побуждает меня испытывать к ней столь глубокую привязанность. Вероятно, именно это подтолкнуло меня так быстро принять Джорджи?»

Эта мысль зависает в его голове, словно ловушка для насекомых. Безжалостно, она раздирает его уверенность и подбрасывает в воздух вопросы, на которые он не готов ответить.

— Прощай железная пташка! — Мэй оборачивается к Джейку, вращая обеими руками как лопастями, и закружилась по площадке, визжа от радости. — У–ух! Как же хорошо! Как я обожаю эту свободу, эту чистую энергию ветра! — Она подлетает к нему, хватает его за руку, и её пальцы — тёплые, живые — сжимают его с неудержимой силой. Она тянет его к лестнице, как вихрь, что не знает преград. — Чем займёмся, мой звёздный пилот?

— Если мой безупречный архив памяти не врёт, ты всегда горела желанием показать мне свою выставку. Или это была просто гипотеза, которую я принял за аксиому?

— Но уже поздно, ты время видел? — щурится она заговорщически, и её глаза блестят, как два изумруда, поймавшие свет луны. — А если у меня нет ключа? Может, я забыла его в другом измерении, ха!

— Необходимо признать факт, что это твоя выставка. Следовательно, манипулировать информацией нецелесообразно, мама. Ты не можешь отрицать законы причинно–следственной связи — ключ у тебя есть, и точка!

— Ладно, мой светлый кристалл, сдаюсь! — улыбаясь соглашается Мэй, она довольна его напору. — К слову, я так и не поздравила тебя с успешными экзаменами, — тараторит она, — ты просто космос, мой гений! Это надо отметить прямо сейчас, зажечь эту энергию! Но предупреждаю: в этот час там темно, как в безлунную ночь — свет вырублен во всём здании.

— Включим фонарик на телефоне. Это элементарно, мама, современная технология против тьмы — я не собираюсь сдаваться из–за банального отсутствия электричества!

— Проникнем как воры! — игриво грозит пальчиком Мэй, её глаза сверкают.

— Да! Проникнем как воры! — восклицает он, и адреналин вскипает в его венах, как ток в цепи, что вот–вот замкнётся. Его сердце колотится, и он чувствует, как кровь бежит быстрее, подогревая его изнутри, как реактор, готовый к запуску.

— Ух ты, вот это упорство! Ну что ж, тогда спускаемся! — она рвёт со всех ног к лестнице. Джейк бросается за ней, подобно огню, несущимся по земле.

Мэй, словно акробатка в цирковом представлении, запрыгивает на перила и с хохотом скользит вниз, пролетая пару маршей вниз. Джейк мчится следом, его глаза сияют, ловя её лицо — озорная улыбка, полная невинности, играет на её губах, и в этот момент она кажется ему большим ребёнком, чем он сам в свои тринадцать. Они кричат друг другу, смеются, как дети на площадке во время перерыва.

Мэй уже собирается снова оседлать перила, как вдруг замирает, вскидывает голову, сдувает вьющуюся чёлку со лба резким движением, и оборачивается к надписи над дверью. Её взгляд цепляется за буквы, и она хлопает себя по лбу.

— Голова дырявая, наш этаж, чуть не проехала! Джейк, а ты куда смотришь?

— Я–то чего?

— Я–то чего!? — искренне изумляется Мэй, корчит рожицу и передразнивает его. — У тебя в голове уже должен был быть план эвакуации из отеля на случай пожара.

— Он существует.

Мэй с любовью смотрит на сына и треплет его волосы.

— Я знала. Ты гений. Ладно, пошли.