11.

ГЛАВА 11

КРАСИВЫЕ ХИМЕРЫ ВЕЧНО ГОЛОДНЫ

— Милый, просыпайся, — голос доносится откуда-то издалека, эхо, затерянное в лабиринтах иного мира, тонкий и хрупкий, как нить паутины. Но Джейк уже давно научился улавливать эти едва заметные вибрации, этот нежный зов, что проникает в самую глубину его естества, острый и точный, будто игла хирурга, вонзающаяся в податливую плоть. Ему кажется, что он тонет в сладком, тягучем сне, где границы реальности растворяются, как сахар в горячем чае, и он не хочет — о, как он не хочет! — покидать этот мягкий кокон иллюзий. Но что-то неумолимое, с холодной яростью, тянет его вверх, выдирает из глубин, как рыбак сеть из темных вод.

«А–ай–ай! Как больно! Подождите, подождите, мне необходимо остаться здесь. Она находится в прямой близости, прямо здесь, рядом!» — он пытается уцепиться за последние крошки своего сновидения, где реальность и иллюзия сливаются в одно целое. Но реальность настойчиво врывается в его сознание, как голодный зверь вырывает его из мирка тепла и безмятежности, бросает в холодную глубь беспощадной реальности. Он балансирует на краю, сердце колотится, как пойманная птица, крылья которой бьются о прутья клетки, — он хочет назад, в тот мир, где всё ещё мягко, где всё ещё безопасно.

Чувствует, как её прикосновение бьёт его электричеством, пронзает его существо, заставляя каждую клетку его тела дрожать от боли и непонимания. С трудом пробиваясь сквозь мрак сна, слабые лучи света проникают через его закрытые веки, пытаясь возродить в нем остатки сознания.

Мир перед ним размыт, как картина, оставленная под дождём, — краски текут, смешиваются, но постепенно обретают форму. Проходит мгновение, может, два, пока обрывки сна, как кусочки разорванной фотографии, начинают складываться в цельный образ. Над ним склоняется она — мама. Её длинные, вьющиеся рыжие волосы струятся вниз, касаясь его лица, мягкие, как перья вороного крыла, щекочут, как дыхание ветра в осеннем лесу. Она гладит его перевязанную руку, и в этом движении — вся нежность мира, вся та безмятежность, что он так отчаянно искал в своих снах. Джейк смотрит на неё, и холод реальности отступает, растворяется в тепле её присутствия, словно тьма перед светом одинокой свечи в пустом доме.

Салон бизнес-джета обволакивает Джейка, как тёмный кокон, что пульсирует слабым гулом двигателей: сердце древнего зверя, спящего в небесах. Свет тусклый, лениво стекает по кожаным креслам, оставляя длинные тени, что шевелятся, будто живые, в углах его зрения. Он моргает, и реальность врывается в его сознание, как холодный ветер сквозь разбитое окно заброшенного дома. Это не сон, не иллюзия — это их личный самолёт, и осознание этого бьёт его, как молния, раскалывая привычный порядок мыслей. Всё вокруг чужое, неожиданное, и только голос матери, мягкий, как шёпот ветра в осеннем лесу, вытягивает его из трясины смятения, как нить Ариадны, что мерцает в темноте лабиринта.

— Угораздило же тебя, братишка! — Её изумрудные глаза смеются, она явно наслаждается его замешательство. — Ну как, выспался, душа моя? Отдохнул ли твой дух в объятиях эфира? Тебя не укачало?

— М–м–ма–ма...

— Тише, мой свет, пребывай в покое, мы всё ещё летим, — успокаивает его мать, её голос звучит как мелодия, что заставляет его сердце биться быстрее. — Я дала слово докторам, что буду твоей нянькой — никаких резких движений, иначе мне придётся привязать тебя к креслу, и это будет моя лучшая роль в жизни!

— Я заложник? Почему я не проснулся в момент перелёта? Мне вкололи усыпляющее? Ты же знаешь, как они отрицательно действуют на организм! Правило «D7» гласит так...

— Я знаю правила, милый, — шепчет Мэй, наклоняясь ближе, и её палец скользит по его носу, оставляя за собой тёплый след, как луч солнца, что пробивает облака после долгой грозы. — Твои правила — это звёзды, что ведут тебя по пути, и я уважаю их сияние.

— В таком случае, я требую полного отчёта о санитарной обработке этого летающего саркофага! — Джейк выпрямляется, насколько позволяет кресло, и его голос набирает обороты, как двигатель старого «Форда», что вот-вот сорвётся с цепи. — Учитывая мою задокументированную непереносимость пылевых частиц и склонность к аллергическим реакциям, я надеюсь, вы провели дезинфекцию по протоколу уровня биолаборатории четвёртой степени! Один микрон грязи — и я превращусь в чихающий генератор хаоса!

— Я сама, своими руками, очищала этот священный сосуд от низких вибраций, пока мы плыли к Нью-Йорку, — хихикает она, и её голос звенит, как бокалы на вечеринке, с лёгкой насмешкой, будто она только что обыграла ангелов в карты. — Представь: я с тряпкой и спреем! Даже добавила пару мантр для пущего эффекта — теперь твой воздух чище, чем в соляной пещере, мой борец за стерильность!

— Насколько я понимаю, у меня возникли некоторые проблемы с рукой. Что говорит врач по поводу моего состояния и каковы прогнозы? И, разумеется, сколько времени мне предстоит провести в гипсе? И — внимание, вопрос на миллион квантовых состояний, достойный Нобелевки по неврозам — сколько мне терпеть эту изоляцию от воды и воздуха? Потому что мысль о том, что моя рука превращается в питомник для пылевых клещей, вызывает у меня не просто панику, а полномасштабную мета-функциональную катастрофу! Это не просто перелом, это угроза всей моей экосистеме — я не смогу держать ложку, не говоря уже о спасении Вселенной от тепловой смерти!

Мэй смотрит на него, её взгляд мягкий и яркий, как свет луны, что пробивается сквозь ветви старого леса. Она видит его тревогу, этот бурлящий хаос, что кружится в его голове, как вихрь над заброшенным полем, где трава давно пожухла под ветром. Её рыжие волосы падают на лицо, как шлейф от фейерверка, и она улыбается — с пониманием и лёгким, озорным блеском, будто только что придумала шутку, которую расскажет за чашкой травяного чая. Салон вокруг них дышит, металл и кожа шепчут свои тайны, а за иллюминатором ночь смотрит на них тысячью глаз — огнями города, что ждёт их внизу, голодный и шумный, как вечеринка, где все танцуют под звёздами.

Мэй пристально глядит на Джейка. Она уже давно не удивляется его странным разговорам. Наоборот. В этот момент она точно знает, что он хочет сказать. Всегда знает. Этот его уникальный язык логики и эксцентричности стал ей как второй родной. Она мгновенно расшифровывает его мысли. Представляет, как бы он это сформулировал:

«Перелом может вызвать серьёзные проблемы не только с выполнением ежедневных задач, но и с продолжением работы в целом. Это может создать каскад негативных последствий для различных аспектов его жизни, что можно было бы назвать мета-функциональной катастрофой в контексте его школьно-профессиональной или общей функциональности».

А потом, с лёгкой улыбкой, переводит это на свой лад: «Скручивайся не по-детски, мам. Не стоит притворяться, что это просто перелом. Это гораздо больше, чем просто разрыв костей. Это потенциальный каскад неприятностей, способных «свести на нет» не только мою активность. Это начало конца, мета-катастрофа для всего моего бытия, школьной карьеры, будущей жизни... да и вообще, мира в целом, потому что, потеряв меня, он потеряет всё!»

Но она не может сдержать улыбку. Эти эксцентричные выдуманные слова, которыми он постоянно обильно снабжает свои разговоры, выглядят весьма забавно. Но Мэй относится к ним со всей серьёзностью и пониманием. Несмотря на это, её брови поднимаются, а затем она просто разрывается в смехе.

— Ох, мой звёздный логик, ты прямо как твой отец — такой же зануда с космическим размахом! Так много вопросов, так много деталей! Ты что, решил составить карту всех вибраций Вселенной прямо здесь, в этом кресле? Я бы дала тебе медаль за дотошность, но, кажется, ты уже сам себе её выписал — из чистого света!

В её словах нет упрёка, только лёгкая насмешка, как будто она подмигивает звёздам, зная, что они тоже смеются над этим спектаклем. Она наклоняется ближе, её рыжие волосы падают на лицо, как огненные нити, сплетённые ветром, и добавляет, не дожидаясь его ответа:

— Ну что, мой маленький воин разума, ты правда хочешь рвануть со мной в Лос-Анджелес, ловить там волны энергии, или предпочёл бы валяться в больнице, медитируя над больничным супом? Выбор за тобой, но я бы выбрала город — там хотя бы кофе лучше!

Джейк молчит мгновение, его взгляд цепляется за её лицо, будто пытается найти в нём формулу, которая объяснит всё — её смех, её тепло, её странную способность видеть его насквозь. Салон вокруг них дышит, металл поскрипывает, как старые кости дома, что видел слишком много зим, а за иллюминатором ночь смотрит на них тысячью глаз — огнями, что мерцают внизу, как призраки города, ждущего их падения или триумфа.

— Assolutamente !(1) Мои психологические данные продолжают указывать на состояние тревожного бессознательного, предполагая, что это сон.

— Тогда на сегодня и завтра, именно так. — Мэй, как всегда, коротко и ясно ставит точку, решает подсократить чрезмерные разглагольствования.

«Ч-что-о?! Говорить, дышать, говорить, дышать, говорить, дышать.»

Джейк делает несколько глубоких вдохов, пытаясь сбросить поток волнения, который захлёстывает его с головой. Его собственное желание, наконец-то, исполнилось. Но это не просто сбылось — это внезапно материализовывается из ниоткуда в реальность, которую он мечтал ощутить, всё, как и предупреждал Джорджи.

Рациональный разум Джейка цепляется за логику, как утопающий за обломок доски: это всего лишь случайность, череда событий, выстроенных в аккуратную цепочку вероятностей. Но тут есть одно «но», и это «но» — как тень, что крадётся за тобой в ночи.

Мистическое «но». И это «но» называется Джорджи.

С тех пор как это загадочное существо ворвалось в его жизнь, всё вокруг закручивается в странный, прекрасный кошмар. Уверенность рушится, предсказуемость растворяется, и мир превращается в кашу — густую, липкую смесь из обыденного и невероятного, что сплетается в мозаичный лабиринт, где каждый шаг — это вызов. Нет, Джейк знает: это не случайность, не план, вычисленный до последней цифры, а что-то новое, сотканное из его собственных желаний.

«Это действительно феноменально! Моё желание сработало! Джор-джи-ии, оно сбылось! Сработало! О великая Вселенная, спасибо тебе! Это же суперсимметрический космический кайф!»

Только сейчас Джейк слышит гул двигателей. Его взгляд останавливается на иллюминаторе справа, а мысли все ещё путаются. Спинка его сиденья максимально опущена вниз. Он пытается приподняться.

— Не шевелись. Я сейчас настрою твоё сиденье, чтобы твоя энергия текла ровно — никаких скачков, только гармония! — она рывком дёргает за ручку сиденья, а Джейк не может отвести от неё взгляда.

«Наконец-то мы вместе!»

— Мистер Макалистер звонил из больницы, и он настроен серьёзно, парень, — говорит Мэй, усаживаясь напротив, и её улыбка — как искры костра в ночи. — Говорит, твоё плечо сломано, как ветка, что хрустнула под напором шторма. Он мог бы довезти тебя до дома, сдать миссис Харпер с рук на руки, но, братишка, ты во сне выдал такое шоу! Виртуальный акробат, кричал моё имя, как будто я твой проводник в астрале! — Она хихикает и легонько щёлкает его по носу. — Так что, Джейк, ты привязан ко мне до конца каникул — пара дней в моём энергетическом поле, и никаких возражений!

— Ты сердишься?

— Ага, конечно, злюсь до звёзд и обратно! — смеётся она, и её руки взлетают вверх, как будто она зовёт космос в свидетели. — На самом деле, я счастлива, как никогда! О, если бы ты знал, Джекки, как сильно у меня кипит мозг — прямо вулкан перед извержением! Завтра открытие выставки, и я на грани — ещё чуть-чуть, и я бы всех перекусала, как голодная химера из древних легенд! Но звонок, твой звонок — как луч света в туннеле, мой спасательный круг! Я бросаю эту сумасшедшую суету на ассистентку и мчусь к тебе, потому что ты — мой якорь. Спасибо, что вернул меня к себе, мой маленький маг судьбы! — Она подмигивает, устраивается поудобнее, закидывая ногу за ногу, и смотрит на него с любопытством, как кошка, что играет с солнечным зайчиком.

______________________________________________

[1] Assolutamente (ит.) — непременно