Запись 4. Туман.

Каждый, пожалуй, когда-либо обнаруживал себя в подобном месте, или, вернее сказать, состоянии. Не помнишь, какой сегодня день, не знаешь, куда именно тебя занесло. Никто не поможет тебе, потому что вокруг никого нет. Ты совершенно один, бредёшь через непроглядную серость тумана в неизвестном тебе самому направлении. Что за погода вокруг? Это снег так метёт, застилая взор? Может накануне был сильный дождь, ныне активно испаряющийся? Смысловые конструкции, пытающиеся объяснить происходящее, одна за одной всплывают в рассудке, одна за другой рассыпаются в прах. В скором времени, они сменяются тревогами и сомнениями. Эмоциональные импульсы запускают шарманку воспоминаний об упущенных возможностях, о том, кем ты мог бы быть, но не стал. В видениях альтернативной жизни ты непременно успешнее, непременно богаче и сильнее, а потому с лёгкостью справился бы с любым обстоятельством, особенно тем, в котором умудрился оказаться. Что бы я сделал в этом тумане, будучи успешным, богатым, известным, сильным? – без понятия, но уверен, что в таком вот случае хотя бы не был бы здесь совершенно один. Или был бы?

Передо мной открылся главный смысл ведения дневников, да и, пожалуй, всего литературного творчества: есть мысли, которыми ты никогда, ни при каких обстоятельствах, не сможешь поделиться с близкими и друзьями. Одной попытки будет достаточно, чтобы лишить тебя того микроскопического перечня людей, которым ты вроде как доверяешь. А поделиться хочется. Мысль, как червь-паразит, проедает дыры в твоём мозгу, она сводит с ума, и держать её в себе не представляется возможным. Именно в этот момент на помощь и приходит записная книжка, куда ты можешь излить всё, что тебя беспокоит. Никто не будет корить, винить и бросать тебя из-за сокровенной боли, потому что узнает о ней только безмолвная бумага.

С творчеством же ещё проще: ты и вовсе можешь завуалировать свои переживания в красивые образы. Не «взрослая жизнь» и «страх ответственности» – а тёмная мистическая фигура. Не «тусклый оптимизм» – а знаковый персонаж из рассказов. Ловко я это придумал? Разве что всё равно блуждаю в тумане. Всё равно привычный уклад вещей безвозвратно утрачен. Всё равно я не знаю, куда именно мне теперь идти. И тяжёлые мрачные мысли, как вездесущий туман, застилают глаза тенью сдерживаемых слёз. Мужчинам же нельзя плакать, верно? Иначе ты не мужчина. Через воспитательный абьюз я уяснил это на подкорке – физически разучился плакать. Не могу, даже когда очень хочется. Как сейчас.

Бегло перечитал предыдущую запись. Забавный бред пьяного меланхолика. Хотя бредом здесь следует назвать, скорее, форму текста, чем его суть. Суть-то до боли в сердце верна. Одиночество ведь действительно преследует меня повсеместно, но особенно в минуты тоски, сожалений и отчаяния. Оно пронзает меня ледяным клинком через грудь, когда я вспоминаю, что ни с кем не держался за руку уже около года. Ощущается же это так, словно никакого тактильного тепла в моей жизни не наблюдается минимум несколько лет.

Когда я по очередному кругу начал прокручивать мысли о своём одиночестве, где-то там, в сумрачных клочьях тумана, показалось нечто, что я не ожидал встретить в столь жутком чистилище. Я увидел Её. Одетая в пальто, как и я, она шла через туман со старинным свечным фонарём в утончённой нежной руке, большими печальными глазами всматриваясь в тревожный туманный сумрак. Я не осмелился её окликнуть, боясь спугнуть столь чистый и прекрасный образ. Как часто в жизни удаётся увидеть нечто настолько приятное глазу? Да, наверное, только единожды. Повезёт, если представится второй раз. Мне повезло: это было второе явление торжества женственной красоты, впрочем, ощущалось оно, как в первый раз. Я не мог себе позволить крикнуть. Не мог себе позволить догнать Её – и коснуться. Хотя мне чертовски этого хотелось. Прикоснуться, хотя бы взять за руку! Вновь почувствовать то тепло и безмятежность далёкой юности, которого я столько лет был безвозвратно лишён!

Всё, что было допустимо – это идти. Неспешно идти следом через туман, синхронно останавливаясь и восхищаясь величественными монументами, растворяющимися в сливках сумрачных испарений. Когда Она замедляла шаг, поднимала ясные, юные глаза, не омрачённые переживаниями бурных лет ранней взрослости, я вздрагивал от щемящей тоски и благоговения. Мне хотелось, чтобы Она как можно дольше так стояла, и я мог любоваться чертами Её лица, да всей Ею. Но путь неумолимо продолжался, и я, как завороженный и безвольный, плёлся следом, надеясь в скором времени вновь насладиться томительной паузой в нашем безмолвном странствии.

Здесь я понимаю, что в тумане с самого начала не было страшно. Не было злости, разочарований от резкой перемены тона обстоятельств. Ещё недавно ты трясся от страха, чуть позже ты созерцал невозможное, буквально вчера ты бросил вызов преследующему тебя ужасу. И вот – печаль. Да, сумрачное, подсвеченное призрачным голубым светом, царство тумана внушало скорее пронзительную грусть, чем любые испытываемые ранее эмоции.

С появлением же Её в сердце, разуме, да и в душе... С Её появлением, где-то среди золы несбывшихся надежд и тоски по упущенным возможностям вспыхнул уголёк надежды. Ещё не всё потеряно! Чистый образ, идущий там, впереди, напомнил мне о том, каким чистым был некогда я сам. Это не просто чистый образ, это очищающий образ! Одно прикосновение, одно жаркое объятие – и дано мне будет стать таким же чистым, переродиться, отринуть невзгоды последних лет. Повернуть вспять время и вернуться в то состояние, которого я был лишён круговертью боли, страданий и переживаний, преследовавших меня все последние годы.

Но я не мог себе этого позволить. Она всё скользила вперёд, увлекая меня по ведомым лишь Ей тропам туманного царства, освещая дорогу золотистыми лучами ручного фонаря. Я не мог себе позволить грубо нарушить Её естество по своей прихоти, – только с Её позволения. Только бы Она обернулась, только бы Она призывно улыбнулась горячей мысли, в чудесный миг ставшей обоюдной. Но она скользила вперёд. А я плёлся следом, завороженно восхищаясь её великолепием.

В тумане я потерял счёт времени. Когда не знаешь, какой сегодня день; когда не чувствуешь голода, жажды и сонливости, ты не можешь сосчитать, сколько недель, месяцев или лет вот так бредёшь через бескрайние облака голубоватого тумана. Ты знаешь лишь то, что где-то там впереди идёт Она – твоя путеводная звезда, улыбающаяся не тебе, но своим безмятежным мыслям, восхищающаяся красотой тёмных руин, скорбно прячущихся в тумане. И в каждом Её движении, в каждом Её взгляде сияет ослепительный свет юности и спокойствия. Способна ли она тревожиться, грустить, переживать? Без сомнения, да. Но то тревоги ещё совсем юные, не те, что вырывают с фундаментом замки амбиций, изничтожают неизлечимым мором целые страны былых намерений и планов. Она – чиста, безмятежна и мила в своей юности, отчего пылает в твоём рассудке, как нераспустившийся цветок потаённых страстей.

А почему, собственно, в твоём? Она пылает в моём рассудке, а не в чьём-то ещё. Не каждый может прочувствовать то, насколько Она прекрасна, увидеть в Ней то, что способен увидеть я – художник слова, инженер судеб человеческих. И равно как я могу ощущать излучаемое Ею великолепие, равно так я и не могу себе позволить окликнуть, догнать, прикоснуться. Это нарушит столь очаровательную картину, столь притягательный образ. Только если Она сама...

– Почему ты идёшь за мной? – доносится до моего сердца трепетный голос, будоражащий до головокружения.

– А за кем ещё мне идти? – осмеливаюсь я ответить на вопрос собственным вопросом, вслед за которым тотчас всплывает следующий:

– Зачем тебе вообще идти за кем-то? Иди сам по себе.

До чего же Она умна! До чего же Она проницательна! Она словно считывает мои мысли, и сама же мне их озвучивает. Почему я иду за Ней? Почему я вообще должен идти за кем бы то ни было? Неужели я не способен сам определять свой путь? Конечно, способен. Я это и делаю почти всю жизнь. С самого подросткового возраста меня продавливали и воспитывали всеми тяготами ответственности за свои, зачастую глупые и ошибочные, решения. Никакой мудрой помощи, исключительная вилка: либо полное подчинение, либо полная независимость. А коли избрал независимость – ищи правильные решения сам, никто тебе подсказывать не станет.

И к чему же меня привели мои решения? Я в тумане. Вокруг меня – неизвестность и сумрак. У меня никого нет. У меня ничего нет. Есть только багаж двадцати четырёх лет жизни, шестнадцати лет творчества, года бурных эротических приключений и двух лет жалкой попытки построить прекрасное с бесконечным компромиссом. На каждом этапе у меня отключался разум, я позволял эмоциям и сиюминутной боли направлять меня. К чему это привело? Только к большей боли. Только к большей потерянности. Всё это привело меня в туман, в котором я лицемерно вижу красочные фантазийные образы и необыкновенные перспективы будущего... Тогда как в будущем нет ничего, кроме эпизодических мечт.

Почему я иду за Ней? Потому что Она – живой памятник тому мне, каким я был когда-то. Живой памятник тому мне, когда я ещё не начал совершать одну ошибку за другой.

– Куда ты сама держишь путь? – спрашиваю я, не ожидая ответа. Она не обязана мне отвечать. Кто я для Неё? Незнакомец, странноватого вида двадцатичетырёхлетний мужик, а не милый юноша, каким себя вижу и ощущаю только я сам. Ха, а ведь кто-то говорит, что у меня впереди целая жизнь. Для таких прекрасных созданий, как Она, у меня позади целая жизнь, я уже старик, меня стоит списывать со счетов уже только из-за возраста.

– Куда глаза глядят, – загадочно улыбается Она, продолжая скользить сквозь туман. Очаровательная живая тайна!

– У тебя они очень красивые, – вырывается у меня. И вправду. Я много видел глаз: зелёных, карих, голубых. Янтарные я вижу впервые. Сияющие таким же золотом, как и фонарь, освещающий Её путь.

– Обыкновенные глаза, – холодно отвечает Она. – Не вижу в них ничего особенного. Так чего ты за мной увязался?

Почему Она так резка? Откуда такая грубость – у такой-то чистой и безмятежной души?

– Может, мне интересно, – неловко улыбаюсь я. – Может, наши пути совпадают.

– Ты тоже идёшь, куда глаза глядят? – улыбается Она.

– А что ещё остаётся делать в этом тумане?

– Ни о чём не думать, например.

Как легко это было сказано! Как мудро это было замечено! И вправду, что ещё делать в таком густом, непроглядном тумане, кроме как забыться и очистить сознание от ненужных мыслей! Вот та чистота рассудка, о которой можно мечтать, к которой можно стремиться, за которой хочется идти...

– У тебя очень приятный голос, – вновь вырывается у меня. Я должен быть сдержанней! Если я буду нахваливать Её, Она всё поймёт – и исчезнет! Так было всегда.

– У тебя тоже, – усмехается Она, хотя и повёрнута ко мне спиной. Но я догадываюсь по лёгкому всплеску локонов, что Её лицо украсила улыбка.

– И мне с тобой очень приятно. Поэтому мне и хочется идти рядом.

– Но ты идёшь следом, а не рядом. Ты преследуешь меня?

– Нет, вовсе нет! Я бы и рад идти непосредственно рядом, но вдруг тебе от этого будет некомфортно?

Она ничего не отвечает, продолжая безмятежно скользить сквозь туман. В момент, когда мне кажется, что я как-то серьёзно ошибся, я сильно жмурюсь, скалю зубы и мысленно проклинаю допущенный промах. Помню, тогда я сделал так же. Надо было идти молча, а не пытаться завести разговор через комплименты... С другой стороны, слово – это моя единственная сильная черта. Равно как и прикосновения: нежные, аккуратные, благоговейные, как у скульптора, восторгающегося моделью. Здесь же получается, что я лишён своих главных сил. А как тогда мне расположить Её к себе? Как мне заслужить очищение?

Тревожные вопросы дополнились страхом как-то задеть Её. Да, тут у меня уже не осталось никаких сомнений. За тот год эротических буйств я не чувствовал ничего. Каждая новая девушка являлась обыкновенным ребусом, к которому было интересно и забавно подбирать ключ, а затем триумфально получать заслуженные лавры. Не было тревог и страха, потому что сиюминутный ребус не страшно отбросить – найдётся новый. И только тогда, когда находишь не ребус, а разгадку тебя самого, ключ к самому себе, ты поражаешься утрате своего былого напора. Это уже не очередная. Это – ключ, способный тебе самому открыть то, кем ты являешься. Напомнить тебе о том, что ты всё ещё способен чувствовать...

Любовь. Проклятая, забытая, неоднократно изранившая душу любовь вновь начала пылать, выжигая уверенность, опыт и тактическое безразличие. Она скользила там, впереди, и я уже не мог остановиться, не мог принять Её отсутствие в поле моего духовного зрения, не мог допустить исчезновение боке Её золотистого фонаря, озарявшего путь в сумрачном тумане. Помню, я снова зажмурился и оскалился, укоряя себя за вновь возникшее чувство – и осмелился ускорить шаг. Поравняться с Ней. Начать идти рядом.

Удивительным образом Она согревала пространство рядом с собой, отчего хотелось отбросить все догмы вежливости, и жадно обнять Её, сгореть в этом тепле, будто мотылёк. Но я не мог себе этого позволить. Элегантное чёрное пальто чарующе подчеркивало Её фигуру – так, будто и не было никакого пальто, а была воздушная полупрозрачная мантия, позволявшая Её телу дышать юной красотой. Словно древний вампир, сдерживающий подступивший голод и не позволяющий себе его утолить из-за восхищения настолько прекрасным созданием, я шёл рядом, вновь и вновь жмурясь от вспыхивающих уколов самокритики: зачем я подошёл так близко? почему я ничего не сказал? я должен был сказать! почему я позволяю себе так долго смотреть на Неё?

– Так намного спокойнее, – внезапно говорит Она. – Не люблю, когда идут у меня за спиной.

Знала бы ты, как сильно и я этого не люблю! Но если ты боишься непредвиденной опасности, то я боюсь однажды оглянуться – и понять, что я снова один. Если ты настолько чиста, что тебе никто не нужен, то я уже настолько истерзан жизненным опытом, что не могу оставаться наедине с собой. Ибо ко мне тотчас возвращаются все мои внутренние демоны, и вновь начинается бесконечный бой, бесконечная кровавая боль, заливаемая алкоголем и беспробудным видеоигровым эскапизмом до самых глубоких ночных часов. И как же чудесно, что тебе не дано ещё в полной мере почувствовать всю эту боль! До чего же ты прекрасна в своей невинной безмятежности!..

Да, мыслей у меня роилось много. Пока Она могла спокойно идти и ни о чём не думать, я думал и думал, и думал, и думал. Искусанный сомнениями, опухший от тревог и самобичеваний, растерянный от тумана, от недавних событий, от внезапного Её появления среди окружающего меня сумрака, я тонул в бездне, созданной моим собственным разумом. А ведь мог бы просто наслаждаться Ей, идущей так близко, хоть и так далеко, ибо я не могу взять Её даже за руку.

– А зачем тебе моя рука? – словно догадавшись, спросила Она.

– Мне просто хочется...

– Нет, – коротко отрезает Она, продолжая свой безмятежный путь.

Почему это «Нет» так сильно меня ранит? Почему мне так важно прикоснуться? Почему я не могу просто насладиться Её присутствием, а затем спокойно отвернуться, уйти прочь, сохранив в памяти тёплое воспоминание о том, насколько волшебно было увидеть столь чистое создание, вызывающее у меня благоговение? Неужто всё дело в прошлом?

Я вновь зажмурился и оскалился. А ведь и правда! – корень моих нынешних страстей устремляется в прошлое. В ту дивную пору, когда я сам был чист, невинен и полон беспочвенных амбиций, тогда ещё не разочаровавших своей неосуществимостью и недостижимостью. Я вспомнил Ту, которая стала ключом к моему внутреннему ребусу, и тем самым на всю жизнь отпечатала себя в моей памяти. Ту, с которой я всё сделал неправильно.

Я вспомнил самое начало. Холод. Снегопад. Весна уже пришла, но зима всё ещё не уступала. Были самые первые числа марта. Одетый в весеннее пальто, а скорее, плащ – единственную красивую верхнюю одежду, которая у меня была, я шёл через весь город от своего дома к Её дому. В руках у меня была роза – единственная роза, потому что у меня было только сто десять рублей, чего могло хватить только на одну единственную розу. Пряча багровый, как огонь страстей, цветок от пронизывающего ветра и снегопада, я шёл, ничего не сказав заранее. Не было никаких шансов на то, что Она вообще выйдет.

А Она вышла. С не до конца просушенной после душа головой, одетая так же легко, как и я, Она вышла из дома ко мне. И в ярком свете уличного фонаря, за пределом которого свирепствовала вечерняя тьма и снег, мы с Ней впервые крепко обнялись. Я шептал о том, как мне дорог этот момент, что он мне запомнится на всю чертову жизнь – до грусти забавно, что я оказался прав. Тьма сгущалась, равно как и холод, пока Она согревала меня руками, и прижималась к моему плечу, давая мне вдыхать аромат шампуня – аромат, который запомнился мне точно так же, как и весь этот эпизод. Ведь то был момент истинного счастья, истинной безмятежности, миг прикосновения к бесконечно вечному. Мало кому везёт испытать такое хотя бы единожды. Получается, мне повезло.

Вслед за первым воспоминанием понеслись и другие – и я особенно сильно жмурился, проклиная свою неопытность, свою тупость, свою бурную эмоциональность, манипулятивность, нерешительность – и многие десятки недостатков, которые я вывалил на Ту, которую должен был оберегать от всего, как зеницу ока. Грубыми, рваными ранами вспыхивали мои проступки: газлайтинг, злоба, агрессия, шантаж, манипуляции в попытках разжалобить. Вспомнилась безумная сексуальная жажда, развязывавшая руки в момент поцелуев, но сдерживаемая игривым «Нет», которое всегда означает «Да, но только если ты всё сделаешь правильно». Вспомнились моменты, когда с Её стороны обрушивалась лавина намёков, а я не замечал их лишь потому, что был слишком увлечён своими страданиями и игривым «Нет», формально закрывавшим мне следующую ступень отношений. И каждый эпизод, каждый момент, когда я мог бы всё сделать правильно, когда я мог бы поступить иначе – и продлить то истинное счастье, озарившее нас в лучах уличного фонаря холодным весенним вечером, – весь калейдоскоп воспоминаний, связанный с Ней, был омрачён моими бесконечными ошибками.

Я вспомнил, как долго страдал. Вспомнил, как пытался всё вернуть. Вспомнил, как я без конца слышал, что «Эта дверь для меня закрыта». А всё потому, что только спустя время, пережив собственные потрясения, лично пройдя через подобную боль и исцеляющую агонию, мы осознаём, как можно было бы всё исправить. Но время не поворачивается вспять и некогда допущенные ошибки чёрным ядовитым клеймом остаются на нашей душе, до конца наших дней напоминая нам о том, что мы могли бы быть счастливы, но чудом выпавший шанс бездарно просрали, променяв чудодейственный покой на хаос юношеских эмоций.

Я упал на колени, только тогда осознав, что всё это время шёл по воде. Глубиной по щиколотку, по округе растекалась лужа, или, скорее, болото. Холодное, оно вызывало бы дрожь, если бы не жаркое пламя трагедии, развернувшейся в моей душе.

Стоя на коленях, я смотрел вслед юной красавице, молча ускользающей прочь. И слёзы, столько месяцев просившиеся наружу, скудно потекли по моим щекам. Я смотрел ей вслед и глухо шептал:

– Я полюбил не тебя... Я полюбил воспоминание...

Закрыв глаза, я устремился внутренним взором в самые дебри израненного духовного мира, прячущегося за обликом оптимизма и веры в то, что всё будет хорошо. Конечно, всё будет хорошо. Потому что не хочется допускать, что всё может быть ещё хуже. Хотя, если судить рационально, может. И, вполне вероятно, будет.

Открыв глаза, я убедился, что золотистый фонарь превратился в тусклую точку, а туман почти рассеялся. В сумраке проступали всё более чёткие очертания руин – громадного мавзолея моих надежд и стремлений, некогда сиявших в моей безвозвратно ушедшей юности. Юности, о которой мне напомнила такая же юная красавица, какой была и Та, безумно любимая мной в давно прошедшие подростковые годы. Я действительно уже старик для неё. Пока номинальные старики, прожившие десятки лет, тешат своё самолюбие, считая себя мудрыми только из-за возраста, я начал чувствовать себя старым по факту.

Я оглядел руины вокруг себя. Знакомые очертания вызвали грустную улыбку. Вот огрызок Башни Семейного Благополучия. Некогда я мечтал о том, чтобы построить семью. Я мечтал о том, что у меня будет красавица-дочь, которую я смогу воспитать так, что она будет счастливой. Не женственной, не самой-самой, а счастливой. Такой, какая она есть. Но с кем такое построить? Достойных партий уже не осталось. Многие ровесницы уже повыскакивали замуж, нарожали от других. Со страшными мне не хочется: я не на помойке себя нашёл. Те, что младше? – так для них я уже старик. Так и остался от Башни лишь огрызок с тлеющей свечой осознания, что вся жизнь будет проведена в одиночестве. Если, конечно, не случится чуда.

А вот обезображенная куча камней, в которую превратился Дворец Успеха. С ранних подростковых лет, когда я стремился понять, как жить эту жизнь, отец подсовывал мне книжки инфоцыган. Именно их абсолютно глупые, неправдоподобные, нереалистичные розовые идеалы, призванные лишь одурманить сознание доверчивого стада, сформировали мои подростковые взгляды на жизнь. Я искренне считал, что и вправду, достаточно только захотеть, только загадать желание – и успех придёт сам, и деньги придут сами. Правда же в том, что успех – это труд, помноженный на огромное количество удачи. Можно трудиться всю жизнь – и всю жизнь провести в безвестности, в бесперспективности. Умереть, так и не познав беззаботного богатства. С другой стороны, так ли уж оно и нужно?

Я брёл среди останков былых убеждений. Обуреваемый тоской по тому безмятежному времени, когда любовь была бурной, мечты – смелыми, а вера – твёрдой, я шёл, куда глядят глаза. Шёл навстречу неизвестности, потому что куда бы я ни пошёл, везде была только она. Других маршрутов попросту не было. И, наверное, к лучшему.

Сейчас, когда я пишу эти строки, я решил ненадолго сделать привал у осколков Обсерватории Амбиций. Некогда дивное здание, своим мощным телескопом пронзавшее мрак рациональности, оно вырисовывало в звёздном небе исполнение самых нереалистичных желаний. Как и от всего, что раньше было частью меня, от Обсерватории остались лишь руины.

Соорудив костерок из чего попало, вырвав пару страниц из записной книжки, я сейчас сижу и согреваюсь после бесконечно долгого блуждания. Ко мне постепенно возвращаются чувства. Оказывается, мне всё это время было холодно и только сейчас, у весело пляшущего костра, я приятно вздрагиваю от тепла. Настоящего тепла.

Жаль, что подобная идиллия длится недолго.

Я слышу хлюпанье чьих-то шагов. И вижу очертания тёмной фигуры.

Но мне уже не страшно.

Туман рассеялся.