Запись 5. Откровение.

Тёмная фигура приблизилась к костру и откинула тёмный же капюшон, которым прятала свой лик от вездесущего сумрака. Впрочем, от сумрака остались лишь воспоминания. Я сидел у костерка на уступе высокой заснеженной горы, с которого открывался восхитительный вид на окружающие земли. Изумрудные леса, золотые пастбища, заря, тускло занимающаяся за горизонтом. Вид восхищал и побуждал сорваться с места – исследовать этот мир полностью. Но душевное спокойствие было сильнее. От того я даже не вздрогнул, заслышав тёмную фигуру и уж тем более завидев её. А уж когда фигура откинула капюшон, обнажив локоны чёрных волос и бледное лицо, инкрустированное светящимися зелёными глазами, я лишь усмехнулся.

Нарушитель моего привычного унылого мира молча присел у костра, глубоко вдыхая горный воздух и созерцая веселые языки пламени, гипнотически воздействующие на любого человека, даже на сверхъестественного.

Ветер мелодично выдувал ведомые ему одному мелодии, играя на скалистых вершинах гор, когда гость нарушил тишину:

– Красиво здесь.

– Да, – усмехнулся я, чуть потупив взор, однако почти сразу с прежней внимательностью посмотрел на собеседника.

Тот задумчиво наблюдал за пламенем, уютно трещавшим и выстреливавшим в воздух рыжие искры. Свет в его глазах чуть поубавился, чуть поумерив зловещее очарование образа. Интересно, раз он здесь сидит, значит Кристофер Фалькон не смог до него добраться? Или он вот-вот появится? А может его вообще не было?

Вопросы не имеют значения. Вихрь анализа вновь и вновь пытался нарушить установившийся покой, но я возвращал своё внимание к костру, потрясающему виду, собеседнику в тёмной мантии и снежному ветру, мелодично воющему где-то в вышине.

– Долго мы не виделись, – вновь произнёс Посланник.

– Воистину долго.

– Жаль, что былое безвозвратно утрачено, – он обвёл рукой руины, проступавшие из-под снега, больше смахивающего на пепел. – Впрочем, нам ничего не мешает восстановить его.

– Не стоит.

Посланник будто бы удивился моим словам, внимательно на меня посмотрев. Поправив воротник тёмно-зелёного кожаного пальто, скрытого под чёрной мантией-плащом, он чуть придвинулся к костру. Он обратился ко мне вполголоса, хотя нас никто не слышал. Никто не забредёт в такую высокогорную глушь только лишь ради красивого вида.

– Я не забыл о том, что нас связывало.

– А я вот забыл, – мне оставалось только вздохнуть. – Слишком много времени прошло. Ты затерялся среди других воспоминаний. Мне казалось, я окончательно попрощался с тобой в «Фолиуме». Но, как вижу, ты решил вернуться, пусть и в своей новой форме. Как она тебе, кстати?

– Непривычно, – усмехнулся Посланник. – Слишком много власти.

– И слишком мало величия. Слишком наивно ты решил объявиться после стольких лет. Мог бы придумать что-то более элегантное.

– Например?

– Как сейчас, – я пожал плечами. – Неожиданно появиться и говорить загадками. Впрочем, тень давней дружбы мешает тебе в полной мере быть загадочным.

– И то верно, – согласился он. – Но я здорово нагнал жути в первой записи.

– А вот это уже хорошо, – я улыбнулся. – Слом четвёртой стены, пусть и совсем незначительный, почти незаметный. Это то, что я люблю и уважаю. Постарайся делать так редко, но очень выразительно.

– Боюсь, такое право закреплено за лордом Фальрондом, – вздохнул собеседник. – Но я учту твои замечания. Однако, мы же встретились здесь не для разбора моих полётов.

– Да, не для него.

Теперь уже вздохнул я, молча опуская взгляд на озорное пламя. Оно постепенно ослабевало, но до полного угасания было ещё далеко. Разговору будет сопутствовать прекрасный художественный элемент. Мой внутренний эстет ощутил скромный восторг.

– Мы здесь потому, что ты кое-что понял, для того, чтобы ты это кое-что принял. И разумеется, мало кто может составить тебе в этом компанию лучше, чем старый воображаемый друг.

– Верно, Эстор, – с похвалой посмотрел я на собеседника. – Проницательность у тебя осталась прежней. Тень безумия обошла тебя стороной.

– Не отвлекайся, – во взгляд Посланника закрался упрёк. – Антураж располагает к беседам о фантазийном, которые покажутся очень непонятными и загадочными, но мы здесь не для этого. Мы здесь для того, чтобы поставить точку.

– Точку? – усмехнулся я. – Да я всю жизнь положил...

– Не всю, – оборвал меня собеседник. – Ты не творил потому, что не мог не творить. Ты творил, потому что жаждал внимания и восхищения. Ты хотел восхитить Её, хотя она даже при всём желании не обратила бы внимания на то, что ты делаешь. Хотя бы потому, что вы говорите на разных языках.

– Ты же знаешь, что я бы сам сделал перевод...

– Перевод чего? – меня вновь прервали. – Прошло семь лет. За это время ты не продвинулся ни на йоту. Только и возишься, что с прахом своей наивной молодости, пытаясь найти бриллиант там, где осталась лишь зола. И даже в своих попытках ты перевираешь саму суть творчества. Какой ты после этого творец? Какой ты после этого писатель?

– Не зарывайся, – попробовал я добавить грозности своему голосу. – Не забывай, что в моих силах свести тебя с ума, подвергнуть страданиям...

– И что? – на лице Посланника засияла усмешка. – Да, ты бог собственных фантазий. Да, ты можешь разгневаться на выдуманных смертных, смеющих высказать своё «фи» в ответ на твои наивные грёзы, которые ты прячешь в своих писательских потугах. Но что потом? А потом просто не останется совсем никого, для кого ты имеешь хоть какое-то значение. Признай, что все эти годы ты зависел от нас. Именно в тех увлекательных историях, эхо которых доносилось до тебя, ты находил спокойствие и защиту от настоящего мира. Реальности, которая тебя так пугала.

– А теперь не пугает, – с достоинством заметил я.

– Но вгоняет в тоску, – с таким же достоинством заметил собеседник. – И куда это тебя приводит? Снова к нам. К нам, к играм, к прочей иллюзорной фикции, подмене истинного мира. Вместо того, чтобы принять неизбежные перемены, ты продолжаешь убегать и прятать голову в фантазийный песок. Разве так ведёт себя мужчина?

Я тяжело вздохнул, отводя взгляд на безумно красивый пейзаж, озаряемый призрачными лучами рассветного солнца. Собеседник не торопил, давая мне собраться с мыслями. Я кивнул, шмыгнул носом, подкинул дров в костёр, переводя внимательный взгляд на Эстора. Всё-таки, с чёрными волосами он выглядит слишком непривычно. Может, снова вернуть ему седину? А то и вовсе сделать беловолосым? Будет контраст с Фолиреусом...

– Ты отвлекаешься, – грозно вернул меня к беседе Посланник. – Даже от разговоров о насущном ты предпочитаешь убегать. Трус.

– Я не трус. Просто предпочитаю не торопиться...

– А время уходит. Ты предпочитал ждать и надеяться вместо того, чтобы действовать, ну и во что обратились твои былые стремления? Осмотрись кругом!

Я вновь взглянул на заснеженные руины, оставшиеся от моих юношеских идеалов. Горько усмехнулся, смотря на Эстора:

– Таков был мой выбор. Но я всегда могу изменить решение, верно?

– Можешь. Но сколько раз ты его менял – и это ни к чему не приводило? По пальцам руки не пересчитать. Да даже по пальцам рук и ног. Ты вечно придумываешь себе нового себя, а решиться на перемены не можешь. Всё ещё грезишь прошлым.

– Уже нет, – не без тоски заметил я. – Ты сам сказал посмотреть на руины. По чему здесь грезить?

– По тому, как было красиво тогда, раньше. А надо действовать. Либо восстанавливать всё так, как было, заходя на новый круг, уже третий. А можно наконец-то всё снести – и построить новое.

– Были бы силы построить новое...

– Ну на восстановление былого силы же находятся, – закатил глаза Эстор.

– Верно, – горько выдохнул я, помедлив.

Огонь гипнотически вытанцовывал, играя на наших лицах рыжеватыми отблесками. Приятный треск разносился по округе, отзываясь в мелодичном вое высокогорного ветра. Разговор был тяжёлый, но на душе, почему-то, становилось всё легче. Потому что туман рассеялся.

– Мой господин предлагает тебе сделку, – внезапно сообщил собеседник. – Шаткий компромисс с суровыми условиями. Один проступок сулит неминуемую гибель в забвении.

– Как будто весь мой жизненный сценарий не сулит мне того же, – мрачно усмехнулся я в ответ, но тотчас нахмурился от вспыхнувшего интереса. – Что за сделка?

– Мой господин даст тебе Знание. Ты поймёшь, где кроется грань между реальным и ирреальным. Будешь знать, как писать о сказочном так, чтобы оно меняло судьбы в настоящем. Но всему есть своя цена.

– И какова же она в моём случае?

– Это ты сам уже знаешь, – улыбнулся Эстор. – Не знаешь только, как сформулировать коротко и ёмко, чтобы у читателей пробежали мурашки. Впрочем, об этом тебе тоже не стоит беспокоиться. Там, где надо, тебе будет открываться секрет подобных фраз. Но означенная сделка касается только моего господина и тебя. И полные условия должны знать только вы.

– Одна читательница искренне поверит, что я описал заключение сделки с Дьяволом, – усмехнулся я, вспоминая один из отзывов на первую запись «Дневника».

– Но ты уже Знаешь, что ни Бог, ни Дьявол не сравнятся с истинным и самым страшным судьёй. С тем, от которого все убегают при свете дня, и который приходит лишь в минуты уязвимости, перед сном.

– Этот судья – ты сам.

Последнюю фразу мы произнесли почти одновременно. Я задумчиво посмотрел на угасающий костёр, окинул взглядом очаровательный пейзаж, а также горизонт, из-за которого всё более явно проглядывало утреннее солнце. Светило несло в себе тепло и надежду на то, что путь, который начнётся сегодня, приведёт к хорошему, а не плохому.

– Время пришло, – не без грусти заметил Эстор. – Ты знаешь, каким будет твой следующий шаг?

– Да, – картинно покивал я головой, придавая театральной значимости своему утвердительному ответу. – Проклятый «Иллюзарий», мучает меня уже столько лет...

– Но ты справишься. Теперь ты Знаешь, о чём он на самом деле. Что именно ты хотел им сказать все эти годы.

– Да ничего я не хотел им сказать! – махнул я рукой, вставая и поворачиваясь к живописному, роскошному виду, открывающемуся с уступа. – Просто хотел под пафосными киношными названиями рассказать пафосные киношные истории, которые придумал сам. Хотел впечатлить всех концептуальностью придуманных локаций и персонажей.

– Только вот ни один концепт не будет нужен, если в нём нет жизни, – вздохнул Эстор.

Я молча кивнул. И ведь действительно, за продуманностью и обоснованностью всех фантастических элементов, за дотошной детализацией громадной идеи не было ничего, кроме подростковой жажды внимания и восхищения. «А я могу придумать вот такое!» – кричали мои юношеские сочинения. Как это глупо и наивно. Пусть и не все, но многие, если сильно напрягутся, смогут придумать вещи более масштабные и детализированные, чем придумал я. Но вот вдохнуть в них жизнь...

Без сомнения, все мои персонажи жили. И живут. Но живут они подростковыми идеями, подростковым пафосом, подростковыми поступками. Это мелочно, наивно и банально по-дурацки. С таким подходом можно построить парк развлечений для малолетних, но не целую литературную вселенную. А хочу ли я её строить?

Не было ли и в стремлении к масштабу, к созданию франшизы всё тех же подростковых амбиций, от которых теперь остались лишь руины, обращающиеся в прах? Не было ли во всём этом гигантизме идей и непомерных размерах миров и городов банального шапкозакидательства? Да скорее всего именно оно и было. Кто-то умеет зубрить уроки. Кто-то умеет подтягиваться и отжиматься сто раз. Кто-то классно играет на инструментах и красиво поёт. Кто-то умеет запудривать мозг. А я умел придумывать штуки – и старался придумать их всё больше и масштабнее, чтобы однажды Она взглянула на них и восхитилась мною.

Но Она – это юность, безвозвратно теряющаяся в высокогорных снегах. Впереди новое путешествие, лежащее там, у подножья горы и уводящее вдаль – к самому горизонту. Страшно ли оставлять столь привычные руины и отправляться в дорогу? Безусловно. Но солнце уже восходит над горизонтом – и его лучи будут радостно освещать мой жизненный путь.

– Прощай, Эстор, – напоследок обернулся я к своему собеседнику. – Видимо, это конец нашей прекрасной дружбы.

– Но там, где кончается наша дружба, начинается наша жизнь, – поднялся вслед за мной собеседник, уверенно становясь рядом и устремляя взгляд к горизонту. – Уверен, теперь ты не будешь искажать первозданной сути.

– Не буду. Даю тебе слово.

– Принимаю твоё слово, – с почтением кивнул Эстор. – Но не мне ты должен давать обещания. И не высшим силам, выдуманным либо реальным. Обещай самому себе.

– Я и дал слово самому себе, – улыбнулся я, сдерживая слёзы и направляя взор в ту же сторону, что и мой старый воображаемый друг.

Интуиция подсказала, что тёмная фигура исчезла. Так оно и было. Там, где ещё мгновение назад была тень моей ушедшей юности, теперь не было ничего. Вот тогда-то я и понял, что окончательно вырос.

– Увидимся между строк, – прошептал я на прощание призраку ностальгии.

Присыпав костёр снегом, чуть потянувшись, я мысленно позволил ветрам снести руины, оставшиеся от бурной наивной юности. Медленно спускаясь с горы, я слышал, как свирепо стихия расправляется с печальными останками некогда красивых башен и дворцов. Наверное, мне и взгрустнулось тогда немного, но я тотчас же улыбнулся: через кроны деревьев дивно светило солнце, делая лучи визуально видимыми. Восхищённый такой красотой, я продолжил свой путь дальше по склону. Впереди уже бурлила цивилизация. И пусть ей было всё равно на то, что я пережил в последние несколько дней или недель.

Ведь вправду, кто воспримет такое всерьёз? – это же всего лишь очередная фантастическая байка! Но, как и в любой сказке, сюда тоже закралась доля истины. Закралось моё откровение.

Пожалуй, мне больше не нужен дневник. Теперь уже точно. Потому что мне незачем прятаться и нечего бояться. Да, будущее страшит своей непредсказуемостью и неизбежностью. Но перед будущим всегда лежит настоящее. А в настоящем я нахожу покой и умиротворение в лучах рассветного солнца, более не заслоняемого обезображенными руинами юности.

Я пишу эти строки в тепле и уюте. Когда-нибудь я разделю их с кем-то ещё – с той, что будет близка мне и внешне, и по духу. А может, у меня всегда будет на них монополия. Даже такой исход, вероятно, неплох. Некоторые и вовсе к этому сознательно стремятся, вечно оставаясь наедине с собой, в своём уютном коконе из сомнений и страхов. Когда-то и я таким был. Но руины, напоминавшие об этом, больше не отравляют небесный свод. И я больше не в коконе.

Да мне он, собственно, и не нужен. Меня ждёт необыкновенное приключение. Незабываемая жизнь, полная добра и зла, радости и горя, счастья и боли. Но Жизнь, а не чахлый анабиоз в туманных грёзах, преисполненных тоски по упущенным возможностям прошлого. Вдуматься только – столько лет я боялся! А чего, собственно, боялся? Неизвестности? Да, наверняка. Но ведь именно неизвестность дарует самые яркие эмоции. Когда ты получаешь радость, которую не ждал – это куда приятнее, чем получать закономерную награду за труды, которую ждёшь, и исключительно ради которой трудишься. Надо уметь трудиться не потому, что ждёшь воздаяния, а просто потому, что трудиться тебе в удовольствие. Вот и мне в удовольствие – сочинять истории.

Я сижу у окна. Кто-то говорит, что сложнее всего начинать истории. А мне вот сложно заканчивать. Тем более, что это первое, за многие годы, комплексное произведение, которое я заканчиваю. Здесь было много неожиданной искренности, было предостаточно и фантазий. Были честные тревоги, а были и те, сопереживание которым вызывало у меня радостную усмешку и восторг собственным мастерством. Но истории, тем не менее, подошёл конец. Удачный ли был эксперимент? Что ж, судить тем, кто прочитает эти строки. Все же любят читать чужие дневники, верно?

Вот кто-то стучится в оконное стекло. А вот это уже интрига! Стоит ли мне вздрогнуть? Стоит ли мне тревожиться, что за мной снова пришла некая мистическая сущность? Интересно, а догадается ли кто-то, чем на самом деле была тёмная фигура, преследовавшая меня в самом начале? Посланник Фолиума? Воображаемый друг из детства? Ха, нет! На самом деле, я сам терялся в догадках. Только проживая эмоции, как мне кажется, ты можешь передать их максимально достоверно. Если ты уже что-то точно знаешь, тебе будет трудно изобразить незнание. Впрочем, нет ничего невозможного!

И снова стук! Так стоит ли мне тревожиться?

Я думаю, что нет.

Сейчас посмотрю в окно – и вы убедитесь, что это никакая не тёмная фигура. Как тот блогер, я азартно посмотрю в свои записи и с драматичной паузой сообщу, что нет никакой мистики. Что ж, смотрим!

Вы не просто убедитесь, а даже удивитесь.

Тут не просто не было никакой мистики.

Это была сова!