Глава 18. Ты ведь обещала..

Дорога тянулась узкой лентой между холмов, и фары машины разрезали густую ночную темноту, как лезвие. Воздух был сырой, липкий, будто ночь дышала мне в затылок. Я гнал быстрее, чем нужно, лишь бы не слышать собственные мысли. Пальцы сами выводили на экране сообщения Люсьену — короткие, резкие, как удары. Он их не читал. Ни одного. Телефон молчал, как могила.

Когда наконец показался поворот, я сбросил скорость и остановился у обочины. Двигатель затих, и наступила такая тишина, что звенело в ушах. Лес впереди стоял плотной стеной — чёрные стволы, чёрные тени, никаких огней. Только узкая полоса дороги, уходящая куда-то в глубину, словно пасть зверя.

Я вышел из машины. Ночной воздух обрушился на меня ледяной волной. Осмотрелся — пусто. Лишь редкие порывы ветра шевелили верхушки деревьев. Сделал шаг вперёд, потом ещё один. Земля хрустела под ботинками. Луна была спрятана за облаками, и мир казался серым, вымершим.

И вдруг — шаги за спиной. Не торопливые, не скрытные. Уверенные. Знакомые.

Я замёрз на мгновение. Повернулся.

Люсьен уже стоял там, будто всегда был частью тени. Усмехнулся — хищно, лениво, как человек, который заранее знает, что победил. Я почувствовал, как клыки сами тянутся наружу — рефлекторно, грубо, без контроля. Хотелось показать их. Хотелось вцепиться ему в горло, разорвать, заставить его смеяться кровью, а не голосом.

Но Кэтрин.Её имя одним ударом остановило ярость. Я заставил клыки исчезнуть, будто проглотил собственную ярость.

— Привет, Майклсон... давно не виделись, — протянул он, растягивая слова, будто пробуя их на вкус.

Уголки его рта дёрнулись — даже не улыбка, а издевательский жест. Я прошептал, почти проглотив слова:

— Сын... суки.

Голос дрогнул от ярости, но я удержался. Чёртово самобладание. Чёртова необходимость.

Люсьен начал медленно расхаживать по дороге, как будто это не ночь, не лес и не встреча, пахнущая кровью, а прогулка по собственному саду. И я пошёл рядом — потому что мне приходилось. Потому что он вёл. Потому что у него было то, что ломало меня сильнее любых древних чар.

Кэтрин.

Он чувствовал власть. Наслаждался ею. Пальцы сцепил за спиной, бросая на меня косые, изучающие взгляды.

— Ты изменился, Клаус. Стал... сексуальнее, — он усмехнулся, словно высказал комплимент, от которого сам же хотел блевать. — Теперь я понимаю, почему Кэтрин легла под тебя.

Я остановился. Полоборота. Полудыхания. Я видел, как легко могу сорваться. Как легко могу вцепиться ему в глотку. Это было бы так просто — движение, вдох, рывок.

Но он поднял руки — вяло, лениво, как человек, который заранее знает, что у него в рукаве лучшая карта.

— Ты не знаешь, где она. И не узнаешь, если убьёшь меня.

Фраза попала точно туда, куда он целился. Боль резанула, как нож. Я стиснул зубы. Держался. Еле держался.

— Чего ты хочешь? — выдохнул я, глядя ему прямо в глаза.

Он наклонил голову, будто наконец услышал то, чего ждал.

— А вот это... — он медленно развернулся ко мне, шагнув ближе, — совсем другой разговор.

Лёгкий смешок сорвался с его губ, прокатился по дороге, отскочил от деревьев и растворился в ночи. А мне стало ясно — это только начало. И он хочет, чтобы я это понял.

                               ******Прошёл целый день.Целый день, растворившийся в темноте так, будто время здесь не существовало вообще. В этом холодном, тесном, пропитанном плесенью помещении трудно было понять, где утро, где вечер, где середина ночи. Всё смешалось в бесконечную серую полосу, где единственным ориентиром были мои собственные мысли — рваные, испуганные, беспорядочные.

Я лежала на полу, curled up, как выброшенный на берег обломок чего‑то некогда целого. Холод медленно подбирался под кожу, вползал под рёбра, пробираясь до самого сердца. Я не двигалась практически весь этот день — будто любое движение могло разрушить хрупкое ощущение того, что я всё ещё жива.

Иногда я плакала. Иногда молчала, чувствуя, как внутри всё высыхает, превращается в пустыню.Потом снова плакала.

Этот цикл повторялся снова и снова, пока я уже не знала, где начало, где конец. Время стало вязким — тянулось, обволакивало, давило. В какой‑то момент я поймала себя на мысли, что уже не различаю собственные всхлипы — они стали частью тишины, частью воздуха, частью стен.

Страх и одиночество выедали меня медленно, методично. Казалось, вот ещё немного — и я перестану мыслить, перестану чувствовать. Просто растворюсь.

И вдруг...

Совсем тихо.Едва слышно.Но для меня — как гром.

Дверь открылась.

Я резко приподняла голову, дыхание перехватило, сердце сорвалось с места и ударилось куда‑то в горло. В первый миг я не поверила. Я почти уверена была, что это снова очередная иллюзия, созданная мозгом, который пытается защитить себя от ужаса.

Но нет. Звук был реальным. Слишком реальным.

И в ту крошечную секунду между щелчком замка и появлением силуэта в проёме я успела — успела отчаянно, безумно, до боли — поверить, что это Клаус.

Что он пришёл.Что он вырвет меня отсюда.Что я увижу его лицо, увижу тот взгляд — то безмолвное обещание, что со мной ничего не случится, пока он рядом. Я зацепилась за эту надежду, как утопающий за последнюю доску.

Но...

Это был не он.

В дверном проёме стоял Кол.

На секунду я даже не поняла, что должна чувствовать — разочарование, облегчение, шок. Но стоило ему шагнуть вперёд, как что‑то внутри меня дрогнуло. Его присутствие было живым, тёплым, реальным — и этого оказалось достаточно, чтобы слёзы снова сомкнули горло.

Кол двигался быстро, почти рывками, будто его самого толкала вперёд паника. Он присел рядом, и только теперь я увидела выражение его лица — беспокойство, пробивающееся сквозь злость, которую он пытался подавить. Глаза бегали по моим синякам, на секунду замирали на цепях, на полу, на моих руках. И каждый раз в его взгляде вспыхивала ярость.

— Кэт... — сорвалось с его губ. Глухо. Почти беззвучно.

Я попыталась что‑то ответить, открыть рот... но снова — рваный, болезненный всхлип. Нет, это было уже ближе к рыданию, сорвавшемуся из груди как крик.

Кол не стал спрашивать ничего. Сразу обнял. Руки его были тёплыми, сильными, но осторожными — словно я могла рассыпаться от слишком резкого движения. Он подхватил меня под плечи, помог приподняться, и я почувствовала, как ноги подо мной дрожат, будто стали ватными.

Он заставил меня поднять голову, его пальцы лёгким, почти невесомым прикосновением коснулись моего подбородка.

— Как ты меня нашёл...? — хрипло, почти беззвучно прошептала я.

Губы его дрогнули. Он отвёл взгляд на секунду, будто не хотел, чтобы я увидела правду.

— Неважно, Кэт... — тихо произнёс он. — Главное — уйти отсюда. Пойдём, ладно?

Я покачала головой слабее, чем могла бы. Голос вышел мягким, рассыпающимся, полностью сломанным:

— Нет... пожалуйста... отвези меня к Клаусу... пожалуйста...

Сказать «пожалуйста» было больно — будто я признавалась в собственном отчаянии вслух. Я уткнулась в его плечо, пальцы вцепились в его одежду почти бессознательно.

Кол выдохнул медленно, глубоко — так, будто эти слова ранили его физически. Но он всё равно кивнул.

— Отвезу. Обещаю. Честно. — Его голос стал почти шёпотом. — Но сначала — нужно выбраться.

И тогда меня прорвало окончательно.

Рыдания вырвались из глубины груди, громкие, рваные, отчаянные. Казалось, что плачу не я, а кто‑то внутри меня — тот, кто держался слишком давно и наконец сломался. Слёзы текли так сильно, что я почти не могла дышать, но не могла и остановиться.

— Я... я думала... что умру здесь... — выдавила я, захлёбываясь.

Кол обнял крепче. Гораздо крепче, чем прежде — так, словно хотел закрыть меня собой, забрать весь мир куда‑то прочь.

— Не плачь... пожалуйста... любимая... — прошептал он мне в волосы.

И я услышала, как его голос дрогнул. Он держался. Из последних сил.Мы не виделись три месяца.Три месяца.

Он так и не рассказал мне тогда о способе стать человеком.Если бы я не успела на тот самолёт...Если бы хоть на минуту опоздала...Может быть, ничего этого не было бы.Может быть, он был бы рядом.Может быть, я не оказалась бы в этом аду.

— Не смотри на меня... — едва слышно прошептала я, отворачиваясь. — Не надо... я... некрасивая...

Я чувствовала себя сломанной, измученной, грязной, изуродованной страхом и болью. Не хотела, чтобы кто‑то видел меня такой.

Кол обнял ещё крепче. Настолько, что я могла почувствовать дрожь его дыхания.

— Кэти... — он говорил низко, мягко, так, будто боялся спугнуть меня неправильным словом. — Всё хорошо. Всё кончено. Я здесь. И тебя больше никто не тронет.

Он говорил — и мне хотелось верить. Хотелось провалиться в это обещание, как в безопасное место. Хотелось, чтобы он никогда не отпускал.

И впервые за всё это время я почувствовала нечто, похожее на тепло.Хрупкое.Едва‑едва различимое.Но настоящее.

*****Всё началось со звука — тонкого, рваного, как порванная струна. Сначала я подумал, что ошибся: ночь была густой, насыщенной чужими шагами, биениями сердец, треском фонарей, далёким урчанием машин. Но сквозь весь этот шум что‑то прорезало воздух, как игла. Плач. Её плач.

Я замер. Внутри будто что‑то хрустнуло. Горло перехватило так, будто кто-то чужой сжал его изнутри. Мой слух, обострённый, вампирский, словно сам раздвинул пространство, выискивая этот звук. И нашёл. Тот самый ритм — прерывистый, обиженный, полузадушенный. Тот, которым она плакала раньше... когда я, ослеплённый своей яростью, загонял её в угол. Когда она закрывалась руками и всё равно дрожала так же. Я узнал этот плач. Узнал и не хотел узнавать.

Сердце — мёртвое, но упрямо стучащее в груди — дёрнулось, как будто споткнулось.

— Это она? — мой голос был низким, сиплым.

Люсьен даже не обернулся сразу. Он лениво, будто нехотя, перевёл взгляд на меня, приподнял бровь. В его глазах застыл тот мерзкий блеск, что всегда появлялся, когда он чувствовал чужое слабое место.

— Наверное, — усмехнулся он, губы искривились. Улыбка не добрая, не злая — просто презрительная. Как будто он уже знал, что это меня заденет.

Что‑то сломалось. Без предупреждения, без паузы, без перехода.

— Я убью тебя, — сказал я очень тихо, спокойно. Слишком спокойно.

Рука сама ухватила его за шею — пальцы впились в кожу так резко, что он даже не успел вздохнуть. Я впечатал его в асфальт. Тело глухо ударилось о землю, от удара по поверхности побежала пыль, мелкий мусор. Он попытался вдохнуть — я поставил ногу на его горло и надавил. Жестко. Бесповоротно.

Воздух вышел из него с хрипом, похожим на хрюканье. Он подался вверх, но я ещё сильнее вдавил его в землю.

— Где Кэтрин? — каждое слово упало тяжёлым камнем. Без эмоций. Но внутри — всё полыхало.

Люсьен захрипел. Глаза у него дернулись, но не от страха — от смеха. Смешок был резким, дёрганым, но искренним.

— Целуется... с твоим братом, — выдавил он, будто наслаждался тем, как эти слова входят в меня. — Или трахается с ним. Кто их знает — на какой они там стадии своей любви...

Кровь ударила мне в виски так сильно, что мир на секунду перекосило. Всё тело напряглось, как будто собиралось разорвать его на части.

— Что за херь ты несёшь?! — сорвалось у меня так громко, что эхо отскочило от стен.

Нога вдавилась глубже в его горло. Люсьен выгнулся, зашипел, но даже сейчас ухитрился ухмыльнуться. Кровь у него из уголка рта стекала тонкой красной дорожкой.

— Хочешь — иди сам проверь... — хрип сказал так, будто ему было забавно. — Туда...

Он поднял руку, указав вправо — туда, откуда я и слышал этот плач. Плач становился громче, отчётливее, будто она сама тянулась ко мне этим звуком, словно просила — не помощи, нет — присутствия. Это было хуже.

Я оттолкнул Люсьена ногой так резко, что он перекатился через бок, закашлялся, несколько раз глухо ударился о землю. Но я уже не смотрел. Я уже шёл. Шёл туда, где этот звук резал воздух.

Каждый шаг был тяжёлым, будто меня тянуло назад. Плечи свело, кулаки сжимались до боли. Чем ближе я подходил, тем отчётливее становилось ощущение, что внутри поднимается какое‑то ржавое, старое, почти забытое чувство. Не ревность — нет. Страх. Настоящий. Я ненавидел его. Ненавидел, что оно появилось. Ненавидел, что оно из‑за неё.

Плач раздавался уже совсем рядом — в какой‑то узкой аллее между домами. Темнота там была плотной, как дым. Мусор, брошенные пакеты, капли воды с труб — всё это наполняло воздух запахом сырости и дешёвого алкоголя.

И в этой тьме — она. Её дыхание, её всхлип, её голос, сорванный, ударяющий по моим нервам сильнее любого оружия.

Шаг. Ещё один.

В голове пульсировала только одна мысль. Одна. Настойчивая, как молитва. Горькая, как яд.

Пожалуйста, Кэт... пожалуйста... не заставляй меня разочаровываться в тебе. Не сейчас. Не так. Ты же обещала... ты ведь обещала, что больше так не сделаешь.

Я шёл.Сначала — быстро. Потом — уже почти на автопилоте. Минуты тянулись так вязко, что казались часами.

Десять минут.Я ловил каждый звук, каждый шорох, пытаясь различить её дыхание. В груди всё было затянуто болезненной пустотой.

Двадцать.Люсьен обещал, что я их увижу. И его мерзкая усмешка будто преследовала меня, впивалась в спину. Я чувствовал: впереди что‑то будет. Что‑то, от чего мне станет хуже. Но я всё равно шёл. Потому что её плачь до сих пор стоял в ушах — дрожал, ломал меня изнутри, как нож, повернутый в ране.

И я увидел.

Они стояли у машины Кола. Слабый свет фонаря освещал их фигуры неровным, дрожащим кружком света, словно сцена чужой пьесы. Чужой жизни. Не моей.

Он держал её возле себя. Бережно. Притягивая ближе, как что‑то хрупкое, что можно потерять, если ослабить руки хоть на секунду. Его ладонь лежала у неё на талии, уверенно, спокойно — как будто она была частью его мира.

Он поцеловал её в висок.Потом в губы, мягко, почти незаметно.Потом — в шею, туда, где её дыхание срывалось.

Она дрожала. Он прижимал её крепче, наклонялся к её уху, и я услышал:

— Всё хорошо, любимая... тише...

Любимая.

Это слово врезалось в меня сильнее, чем удар. Внутри что‑то дернулось, сжалось, загорелось. В груди разлилось что‑то тёмное, жгучее, как огонь, который не можешь погасить.

Любимая.

Я хотел... взорваться.Хотел кричать.Хотел подойти и вломить ему так, чтобы он запомнил. Хотел выдрать её из его рук, схватить за плечи, спросить — почему?

Но... ничего этого не произошло.

Из глаз просто потекли тёплые слёзы. Тихо, без рыданий. Как будто кто‑то внутри меня просто открыл кран. И вместо того чтобы разорвать всё вокруг — я... улыбнулся. Маленькой, неровной, разбитой улыбкой человека, который понял что‑то слишком важное.

Потому что я видел её.Стоящую.Живую.Не одну.

И потому что знал: сейчас она в порядке. Пусть с ним. Пусть не со мной — но в порядке.

А драму... драму я всегда успею устроить. Это я умею. Но не сейчас. Не когда она дрожит, цепляясь за него пальцами. Не когда ей нужен кто‑то, кто умеет быть тихим, а не я.

Кол заметил меня первым.

Он повернулся слегка, так, чтобы закрыть Кэтрин собой. Чтобы она меня не увидела. Берёг её — даже от этого. От моего взгляда, от моей боли, от того, что могло снова ранить.

Он кивнул мне. Коротко. Почти благодарно — за то, что я не подхожу, не ломаю, не делаю хуже. Его рука легла ей на макушку — осторожный жест спокойствия. Потом он открыл дверцу машины, помог ей сесть. Закрыл.И уехал.

Он вёз её домой.

А я остался стоять. Пустой. Выжатый. Без звука.

Сердце сжалось как мокрая тряпка — так сильно, что я почти услышал, как оно хрустит. Ноги подкосились, и я присел у дерева, опустив голову, дав этим чёртовым тёплым слезам падать без сопротивления.

И среди этого болезненного, тянущегося, тёмного момента я понял одну вещь:

Любовь существует.Потому что во мне её слишком много. Так много, что я смог отпустить.Так много, что всё, чего я хотел — чтобы она была в порядке.