Глава 19. Наша любовь вновь проснулась.

Я очнулась рывком — будто вырвалась из пасти чудовища. Лёгкие не слушались, воздух рвался в них судорожно и обжигал, будто ледяным огнём. Холодный пот стекал по вискам, прилипал к коже под тонкой тканью рубашки. Пальцы дрожали так сильно, что я едва могла сжать простыню. Горло саднило — то ли от крика, который я так и не выпустила наружу, то ли от рыданий, подавленных во сне. Мир вокруг плыл в мутной пелене слёз.

Но... я была в своей кровати.

Не в подвале.Не в клетке лаборатории.Не в чьих-то грязных руках, держащих меня за горло.

Я была дома. В Новом Орлеане. В комнате, которая впервые за много лет казалась мне чем-то вроде убежища.

Оказалось, прошло два дня.

Сначала я услышала его дыхание — ровное, тихое, но насторожённое. Затем разглядела силуэт. И когда зрение наконец сфокусировалось, он стоял прямо надо мной.

Клаус.

Он не двигался, будто боялся спугнуть моё пробуждение. Лицо — обычно непроницаемое, хищное, уверенное — сейчас было иным. Я поймала в его взгляде что‑то, что он, кажется, не хотел показывать никому. Боль? Любовь? Напряжённая надежда, что я действительно вернулась?

Я не знала. Я не могла разобраться ни в нём, ни в себе.

— Клаус... — прошептала я, покачав головой, словно пытаясь стряхнуть остатки кошмара.

И тут же всё сломалось. Грудь сжало, дыхание сорвалось, слёзы хлынули почти беззвучно — а потом громко, рвано, так, что дрожали плечи. Сильнее, чем тогда... рядом с Колом. Потому что сейчас, впервые за долгое время, мне казалось, что я в безопасности. И это чувство — давно забытое, почти инородное — обрушилось на меня так стремительно, что я не выдержала.

Клаус медленно опустился на кровать, осторожно, как будто я могла рассыпаться от одного неверного движения. Он лёг рядом, оставив между нами всего несколько сантиметров — и этого хватило, чтобы я сама потянулась к нему. Я положила голову ему на грудь, цепляясь пальцами за ткань его рубашки, как за спасение.

Он крепко прижал меня к себе.

Тепло его тела пробивалось сквозь оцепенение, уверенные руки обнимали так, словно держали мир, который вот-вот может разрушиться. Он склонился ближе, и мягкий поцелуй в макушку прорезал внутри тугую, болезненную тьму.

— Я ненавижу себя... — сорвалось с губ почти без звука. — Я ненавижу всё это... я...

Рыдания снова захватили меня — громкие, отчаянные, липкие, как смола. А он только крепче прижал меня. Только дышал ровно рядом. Только позволял мне рушиться.

— Я знаю, моя драгоценная... — его голос был тихим, почти шёпотом, но непреклонным. — Я всё знаю. Плачь, сколько угодно. Я тут.

И впервые за эти два дня...за эти месяцы...за эти годы...

я позволила себе поверить, что он действительно не уйдёт.

потому,что я люблю его.и он любит меня.мы есть у друг друга.мы любим друг друга.и всех,кто попытается нам помешать - мы просто уничтожим.

                                ******

Ближайшую неделю мир будто замедлился. Я почти не покидала свою комнату, за окном Нового Орлеана шуршали листья, но их шум казался далёким, как будто до меня доходили лишь отголоски чужой жизни. Дни сливались в одно длинное, почти бесконечное полотно. Я проводила их среди мягких теней комнаты, погружаясь в собственные мысли, переживания и воспоминания, которые то и дело всплывали из глубины души. Каждый новый день начинался одинаково: глаза медленно открывались, грудь сжималась, а затем — облегчение. Я была здесь, жива, в безопасности.

Клаус приходил ко мне почти каждый день. Сначала его визиты казались мне неожиданными, почти пугающими — ведь за его непоколебимой уверенностью скрывалось что-то большее. Но с каждым разом я всё больше ощущала его присутствие как поддержку, как тихую, непоколебимую опору. Мы много говорили. Я изливала ему душу, рассказывала о своих кошмарах, о пустоте, которая прилипла к мне после того, что я пережила. Слёзы текли сами собой, без остановки, а он тихо, терпеливо, иногда прикосновением руки, успокаивал меня, позволял чувствовать себя уязвимой и в то же время защищённой.

Я чувствовала, что мне его не хватало — его голоса, прикосновений, даже тех ехидных улыбок, которые он так редко дарил. И я видела, как ему тоже меня не хватало, как в его взгляде мелькала эта тихая тревога, смешанная с заботой. Было что-то почти нереальное в этом взаимопонимании: мы оба знали, что друг для друга стали тем островом стабильности, которого так долго не хватало.

Однажды вечером, когда он уже собирался уходить, оставляя меня одну в полумраке комнаты, я вдруг поднялась с кровати и, не раздумывая, взяла его за руку. Он остановился, удивлённо посмотрев на меня, но не сопротивлялся.

— Давай порисуем вместе? — сказала я, слегка улыбнувшись.

Клаус хмыкнул, и в его голосе проскользнула нотка удивления, смешанная с лёгкой иронией:

— Вампир, который прожил несколько веков, будет сидеть и раскрашивать детские картинки. Интересно.

Я рассмеялась, слыша себя, как будто впервые за долгое время:

— Не нуди. Я знаю, ты любишь рисовать. Ты же платья мне рисовал, помнишь?

Он мягко улыбнулся и поцеловал меня в висок. Этот жест был одновременно нежным и лёгким, почти шутливым, но с оттенком того самого старого чувства, которое я давно знала и так скучала.

— Кого хочешь нарисовать? — спросил он, с лёгким любопытством наблюдая за мной.

Я задумалась, обводя взглядом пустой холст перед собой, и спустя несколько секунд произнесла:

— Друг друга. Я тебя, а ты — меня.

Он ухмыльнулся своей фирменной ехидной улыбкой, той самой, которую я так любила, и сказал:

— Как прикажешь, моя госпожа.

Мы устроились поудобнее. Я — на кровати, с разложенными вокруг красками, кистями и баночками с водой. Он — за столом, погружённый в собственный холст. Мы брались за кисти, и мир вокруг словно перестал существовать. Никаких мыслей о страхе, боли, кошмарах. Только мы и краски.

Я часто жаловалась, громко и весело:

— Опять криво!

А он лишь смеялся, тихо, но заразительно, его смех перекатывался по комнате, согревая воздух. Каждое движение, каждое прикосновение кисти было словно маленький акт исцеления. Эти занятия помогали мне возрождаться, забывать ужас, который я пережила.

Когда рисунки были закончены, мы встали напротив друг друга, и на счёт «раз, два, три» одновременно подняли свои работы. Смех вырвался сам собой, громкий и заразительный, и мы оба смеялись, почти теряя дыхание.

— Ты бы уши ещё больше нарисовал! — язвительно, но с любовью сказала я.

— А у тебя нос у бровей, не видишь что ли?! — ответил он, не теряя юмора.

Мы валились на кровать от смеха, держа рисунки и крепко сцепив руки. Смех постепенно стих, но улыбки остались. И вот мы лежали рядом, дыхание постепенно возвращалось в норму, и в этом тихом, почти интимном молчании чувствовалось что-то невероятно важное.

Он сжал мою руку сильнее, и голос его стал мягким, почти шепотом, с оттенком решимости и заботы:

— Когда всё немного уляжется, я отвезу тебя в Нью-Йорк. А потом... в Париж, в Берлин, Найроби, Денвер... куда захочешь.

Я посмотрела на него, глаза блестели от эмоций, и тихо, но уверенно сказала:

— Я люблю тебя, ты же знаешь?

Он не сказал ни слова в ответ. Лишь сжал мою руку ещё крепче, как будто в этом молчании и прикосновении было больше слов, чем могло выразить любое признание. Я ощущала его присутствие во всём: в дыхании, в прикосновении, в том тихом пульсе жизни, который соединял нас. И впервые за долгое время, я почувствовала, что всё будет хорошо.

******— Красная скатерть сюда не подходит! — громко сказала я, резко указывая на стол, словно сама ткань могла услышать моё неодобрение. Слуга замер, его глаза потемнели от чувства вины, плечи опустились, а руки, сжимавшие ткань, дрожали чуть заметно. Он медленно кивнул, словно признавая свою ошибку, и я почувствовала странное удовлетворение от того, что власть здесь была полностью в моих руках.

— Я же говорила, что больше люблю белую скатерть. Вы чем слушаете? — повторила я, допивая кровь из пакета, позволяя холодной жидкости скользнуть по горлу. Этот вкус, слегка металлический, добавлял острых ощущений, словно напоминал, что я всё ещё живу по своим правилам и никому не позволяю вмешиваться.

Скрип половиц и тихое шуршание дверей привлекли моё внимание, и из соседней комнаты вышел Элайджа. Его появление сопровождалось лёгким смешком — тихим, сдержанным, почти невесёлым, но всё равно наполненным теплом.

— Быстро привыкаешь к власти, Катерина, — сказал он, подходя ближе, его глаза блестели в мягком свете люстры, отражая и озорство, и заботу одновременно.

Я посмеялась, чуть наклонив голову, чувствуя, как привычка к власти стала частью меня, почти неотделимой:

— Знаю. Одна из моих плохих привычек.

Он не торопился, подходя ещё ближе, и обнял меня. Его руки были теплыми, уверенными, как будто он держал не только меня, но и весь мир под контролем. Я позволила себе на мгновение расслабиться, а затем, спустя несколько минут, осторожно отпустила его, переведя взгляд на слугу.

— Ты ещё тут?! — холодно спросила я, и слуга, словно услышав команду, сразу же исчез. Его шаги растворились в коридоре, а через мгновение я услышала лёгкое шуршание — он побежал за белой скатертью, осознавая, что любое промедление было недопустимо.

Я тяжело вздохнула, опершись спиной о край стола, и посмотрела на Элайджу. Его улыбка была тихой, почти невидимой, но она согревала даже в этом огромном, холодном особняке.

— Всё в силе? — спросила я, вспоминая нашу недавнюю договорённость о грандиозной вечеринке. Пару дней назад мы обсуждали каждый нюанс, и теперь ожидание было почти осязаемым.

— Конечно, — сказал Майклсон, его голос звучал спокойно, уверенно. — Город восхищается нами. Пока вы с Клаусом развлекались в Чикаго, мы с Ребеккой здесь всё уложили. Всё будет именно так, как ты хочешь.

Я кивнула, готовая было уйти, но остановилась, вспомнив о важном:

— Вы отправили приглашение Колу?

Элайджа поднял бровь, слегка прищурившись:

— А надо...?

— Да, надо. Это моя вечеринка, и я хочу видеть его на ней. — Мой голос прозвучал твёрдо, без сомнений. Я не любила недоделки, и даже если что-то казалось мелочью, для меня это было важно.

Он кивнул, тихо, почти бесшумно, и я медленно направилась к своей комнате. Сняла наряд, переоделась в пижаму, и села на холодный пол, опершись спиной о стену. Холод ощущался почти физически, как напоминание о том, что даже в роскоши особняка есть свои острые грани.

Я уставилась в одну точку, позволяя мыслям блуждать: предстоящая вечеринка, приглашение Колу, подготовка каждого уголка особняка... Всё это казалось одновременно прекрасным и странно тяжёлым. Казалось, что каждый шаг, каждое движение — часть огромной игры, где все вокруг подчиняются моему настроению, но никто не знает, что творится у меня в голове.

Я услышала, как в соседней комнате тихо шуршит ткань — белая скатерть, наконец, на своём месте. Маленькая победа в большом мире, где власть, порядок и внимание к деталям значили больше, чем кто-либо осмеливался признать.

Элайджа тихо сел рядом, его присутствие было спокойным, как тихая гавань в буре. Мы сидели молча, ощущая тишину особняка, наполненную шёпотом прошлых вечеринок и предстоящих событий.

******.— Сними это.Клаус указал на мою ночнушку, ту самую, что была на мне в эту ночь. Я только усмехнулась, качая головой.

— Не говори глупостей. Сейчас не время.Он вдруг посерьезнел, приблизившись. Когда Клаус навис надо мной, прижав к стене, я опустила взгляд, не в силах выдержать его пристальный огонь.

— Я больше не могу слышать твои отказы... Потому что слишком сильно тебя желаю.

Я усмехнулась, но не успела ничего сказать, как он одним движением стянул низ ночнушки. Под ней на мне были лишь черные кружевные трусики. Вслед за подолом исчез и верх ночнушки. Я осталась в одном белье. Слегка шлепнув его по плечу, я вскрикнула, когда он подхватил меня на руки и усадил на столешницу.

— Ах... придурок!В ответ на мои слова, он молча стянул с меня трусики. Стянул и принялся рассматривать их, словно трофей... Как же он меня бесил!

— И ты всё еще отрицаешь, что хочешь меня?.. Посмотри, какие они мокрые.

Я закатила глаза, вынужденная признать его правоту. Между моих ног действительно было очень влажно.

Моё тело сковало льдом, когда я почувствовала, как резко он заставил меня опрокинуться на стол.– Раздвинь ноги.

Это прозвучало как властный приказ, которому я не посмела противиться. И я подчинилась.Не знаю, что двигало мной... То ли возбуждение, то ли неутолимое желание, то ли еще что-то неведомое. Но мои пальцы, словно обретя собственную волю, скользнули к моей киске, и я начала ласкать ее, чувствуя, как влага обволакивает кончики.

Клаус перехватил мои запястья, лишив возможности продолжать. Он принялся целовать мои ноги, медленно поднимаясь выше, пока его губы не коснулись сокровенного места. Сначала это были легкие, трепетные прикосновения, затем язык начал дразняще скользить туда-сюда, вызывая волну мурашек.

В этот момент я сорвала с себя лифчик, обнажив набухшие соски. И тут же почувствовала, как целых три пальца Клауса проникают внутрь меня.

Мои стоны сорвались с губ, нарастая с каждой секундой.

– Клаус, прошу...Она слишком тугая.

Слова мои тонули в его неумолимом безразличии. Наконец, освободив пальцы, он бросил взгляд на мою грудь и принялся ласкать правую. Его губы нежно целовали сосок, язык играл с ним, дразнил, сжимал в сладостном плену.

Он наконец позволил мне подняться, но лишь для того, чтобы я расстегнула его ремень. Он сбросил брюки, и вот он уже в одних лишь трусах.Резким движением он опрокинул меня на диван, навис сверху, перевернув на живот. Его руки скользили по моим ягодицам, с особенной нежностью задерживаясь на левой. Он словно знал о её чувствительности. Пальцы дразнили вход, заставляя мои ноги раздвинуться шире в нетерпеливом ожидании.

– Я знаю, какая у тебя тугая киска, – прошептал он, обжигая кожу горячим дыханием. – И знаю, что она безумно любит мой член.

Я не успела осознать, как его нижнее белье летит в сторону, лишь почувствовала, как он входит в меня, заполняя собой до предела.

В это время его пальцы скользили по моей груди, а шепот обжигал ухо.

– Тебе нравится? Скажи, что да...Требовалась вся моя воля, чтобы не выдохнуть крик, но я лишь безмолвно застыла.

Когда он освободился, он натянул белье и прилёг рядом. Я потянулась за своим, но он остановил меня.– Нет.

И я безропотно кивнула. Он придвинулся ближе, положил тяжёлую руку между моих бёдер и заставил уснуть так.