Глава 16. Я живу им.

Два месяца. Долгих, мертвенно-бесконечных. Всё смешалось: города, лица, запахи. Кафельные ванные в дешёвых гостиницах, тусклые лампы, облупленные стены, следы засохшей крови на моих ладонях. Люсьен таскал меня по этим точкам, как будто меня можно было спрятать, словно я что-то, что ещё имеет цену. Он говорил, что Клаус ищет. Что нужно держаться в тени. Но я не спрашивала. Не хотела знать.

Мне было всё равно, где я нахожусь — Лондон или Мадрид, очередной безымянный город на карте или пустой дом на окраине. Всё равно, где меня держат, где издеваются. Внутри всё уже сгорело. Огонь кончился — остался только пепел, вязкий и тяжёлый, оседающий в груди.

Сердце моё разбили пять лет назад. Тогда, когда я ещё верила, что оно способно биться ради кого-то. Теперь осколки жили своей жизнью — резали изнутри, напоминая, что я всё ещё здесь, что я всё ещё чувствую боль. Иногда я ловила себя на мысли, что единственное, что доказывает моё существование, — это боль. Она стала чем-то вроде дыхания.

Я просыпалась каждый день с мыслью: почему всё ещё жива?Ответ не приходил. И я перестала ждать.

Пятого мая, на рассвете, в номере стоял запах дешёвого кофе и дыма. Люсьен собирал вещи в чемодан, а я стояла перед зеркалом. Моё отражение казалось чужим — будто кто-то вселился в моё тело и теперь лишь имитирует жизнь. Бледная кожа, под глазами синеватые тени, волосы спутаны, губы обескровлены. Я надела чёрную кожаную куртку, ту, что пахла дождём и бензином, — единственное, что осталось прежним.

Подошла ближе к зеркалу. Смотрела долго, без эмоций, будто на незнакомку. Потом медленно оскалилась, показывая клыки — не угрожающе, а с какой-то усталой иронией. Укусила запястье. Кровь выступила мгновенно, густая, тёмная. Я провела пальцем по щеке, рисуя неровную линию от одного уголка губ к другому. Получилась улыбка. Красная, искренняя — единственная, на которую я была способна.

Хотя бы раз увидеть себя улыбающейся. Хоть так.

За спиной щёлкнула дверь. Я не обернулась.— Что ты делаешь? — голос Люсьена прозвучал глухо, будто издалека.

Я опустила взгляд.— Просто хотела хоть раз взглянуть на свою улыбку, — сказала тихо.

Он ничего не ответил. Только долго смотрел, потом отвернулся, закрыл дверь громче, чем нужно.

Мы уехали через полчаса. Дождь стучал по крыше машины, стеклоочистители двигались вяло, как будто и они устали. Я сидела рядом, глядя в окно — мимо проплывали огни, заправки, люди, которые не знали, что рядом с ними проезжает что-то не совсем живое. Люсьен молчал. Иногда бросал короткий взгляд, будто хотел что-то сказать, но не находил слов.

Дорога казалась бесконечной. Асфальт блестел, будто зеркало, и я ловила своё отражение в оконном стекле — то самое, с кровавой улыбкой, уже смытой, но всё ещё живущей где-то под кожей.

— Мы ненадолго задержимся в следующем городе, — наконец сказал он, не отрывая взгляда от дороги.

— Всё равно, — ответила я.

И это было правдой. Мне было всё равно. Где спать, где скрываться, кого бояться. Всё давно потеряло смысл. Только дождь. Только дорога. Только пепел внутри.

Машина свернула с трассы, нырнула в темноту узкой просёлочной дороги. Фары выхватывали из мрака силуэты деревьев, мокрую землю, туман. Где-то вдалеке сверкнула молния, и на мгновение мне показалось, что я вижу чьи-то глаза — знакомые, холодные, полные ненависти.

Клаус? Или просто очередной призрак из прошлого. Я не знала. И, наверное, не хотела знать.

*****Он бил. Без слов, без ярости — просто как будто выполнял привычный ритуал.Ладонь обрушивалась на кожу, кости отзывались глухим звоном, и всё вокруг теряло очертания. Я не кричала. Уже не могла. Внутри давно было пусто. Только удары. Только звук дыхания, сбитого, неровного, будто я тону.

Он бил снова — по лицу, по рёбрам, по тем местам, где уже были синяки. Каждое движение казалось заранее вымеренным, как будто он знал, где больнее. Мир сжимался до размеров комнаты — стены нависали, воздух становился густым, и мне не хватало воздуха. Я задыхалась, хватая ртом пустоту.

Он швырнул меня в стену. Воздух вышибло из лёгких. Я медленно сползла вниз, оставляя на обоях тёмное пятно — может, кровь, может, просто грязь. Ладонь дрожала, когда я попыталась подняться, но силы не было. Удар по щеке заставил голову откинуться в сторону. По коже растеклось тепло.

Слёзы потекли сами. Не от жалости, не от боли — просто тело не выдержало. Они были тёплыми. Теплее, чем вся моя жизнь.

Комната давила. Казалось, стены пульсируют, сжимаются, готовые сомкнуться. Воздуха почти не оставалось. Я ловила каждый вдох, как последний.

Удар за ударом.День за днём.И я сходила с ума.

Память путалась — не знала, сколько прошло времени. Часы, дни, недели — всё смешалось в одно длинное "потом". Иногда он говорил что-то, но я не слышала. Слова утонули в гулком звуке крови в ушах. Иногда я думала, что уже умерла, и всё это — просто повторяющийся кошмар, где тело помнит боль, но разум больше не реагирует.

Когда всё кончилось, он просто вышел, не обернувшись.А я осталась сидеть на холодном полу, чувствуя, как дрожь прокатывается по телу волнами. Ничего не осталось — ни гордости, ни страха, ни даже ненависти. Только тишина. Густая, как кровь.

Я подняла руку и коснулась щеки, где уже проступала синева. Провела пальцем по следу слёз. Они успели высохнуть.Я вдруг поняла, что не чувствую боли. Ни внутри, ни снаружи. Только холод.

И, может быть, в этом и был смысл.

Мы ехали в машине. За окном проплывали дома, одинаковые вывески, мокрый асфальт, отражающий свет фар. Ветер гнал по обочинам клочья мусора, и всё казалось таким же серым, как и внутри меня. Я смотрела в окно, не моргая — просто наблюдала, как мелькают улицы чужого города, как будто кто-то быстро перелистывает страницы книги, в которой я больше не существую.

В мыслях не было ничего. Ни слов, ни образов — только гул двигателя и ритм дождя по стеклу. Сердце не отзывалось. Оно будто заснуло где-то между этими переездами, оставив меня жить по инерции. Пустота поселилась внутри давно, и теперь я просто принимала её как часть себя.

Вдруг что-то кольнуло изнутри. Неясное, тонкое чувство — будто память дёрнулась, вынырнула из мрака. Я всмотрелась внимательнее в проносящиеся витрины, в вывески, в очертания домов. Город... я его знала. Всё — запах мокрого камня, узкие улицы, даже свет — всё казалось знакомым.

Сердце пропустило удар.Слова сорвались прежде, чем я успела подумать:— Я была здесь... с Клаусом.

Голос прозвучал глухо, почти шёпотом. В машине стало ещё тише.

Люсьен бросил на меня короткий взгляд. На его губах появилась привычная усмешка — холодная, почти без эмоций.— Всё ещё думаешь о нём? — спросил он, не отводя взгляда от дороги.

Я не ответила. Просто опустила глаза, наблюдая, как собственные пальцы сжимаются в кулак на коленях. Кожа на костяшках побелела.

Думаю ли я о нём?Нет. Не думаю. Я живу внутри его тени. Она не отпускает. Каждый город, каждая улица — всё возвращает к нему. К его голосу. К тому, как он смотрел, как будто видел во мне что-то большее, чем просто существо, проклятое быть вечным. И к тому, как он предал.

Я чувствовала, как внутри поднимается тяжёлое, вязкое чувство — смесь боли и ностальгии, которую не хочется признавать. Хотелось закрыть глаза и исчезнуть, стать ветром, который вырывается из приоткрытого окна и теряется среди чужих запахов.

Машина свернула на узкую улицу. Люсьен что-то сказал — я не услышала. Мимо проплыла старая кофейня, и я вдруг вспомнила: именно там Клаус когда-то ждал меня, с бокалом вина и тем выражением лица, где всегда пряталось слишком многое. Я тогда смеялась. Настояще, впервые за долгое время.

Теперь этот смех звучал как издевка.

Я снова взглянула в окно. Прошлое дышало рядом — живое, настойчивое, как будто город сам помнил нас.

— Я не думаю, — наконец произнесла я тихо. — Я живу им.

Люсьен ничего не ответил. Только сильнее сжал руль, и машина прибавила скорость.А я снова отвернулась к стеклу. Город исчезал за спиной, но ощущение, что я оставила там часть себя, не проходило.

14 месяцев назад,Батон Руж.

Мы смеялись. Громко, искренне, до слёз — так, как будто весь мир принадлежал только нам двоим. Ночь была тёплой, воздух пропитан запахом бензина и свободы. Город мерцал вокруг огнями, как будто сам дышал в такт нашей безумной езде.

Клаус сидел за рулём, его руки уверенно держали руль, а в моих пальцах — бутылка виски. Музыка гремела из колонок, басы отдавались в груди, смешиваясь с пьяным ритмом сердца. Мы кричали слова песен, не попадая в ноты, не заботясь ни о чём. Машина мчалась по пустым улицам, и я чувствовала, как ветер треплет мои волосы, как холодные капли ночного дождя бьют в лицо — и всё казалось бесконечным.

Он бросил на меня быстрый взгляд, в уголках губ мелькнула лёгкая улыбка.— Не пей столько, — сказал он, почти смеясь. — Опять напьёшься в хлам.

Я рассмеялась в ответ, качнувшись вперёд.— Я знаю, — сказала я, глотнув прямо из бутылки. — И знаю, что ты прикроешь меня, если буду не в состоянии.

Он покачал головой, но улыбка осталась. Тёплая, чуть усталая, такая, что хотелось смотреть бесконечно.— Ты неисправима, — пробормотал он и, не отрывая взгляда от дороги, протянул руку, взял мою.

Его пальцы были тёплыми. Сильными. Настоящими. Тогда это прикосновение казалось вечностью — чем-то, что нельзя потерять. Мы просто ехали, смеялись, пили, слушали музыку, и я чувствовала себя живой. Не чудовищем. Не беглянкой. Просто собой.

Фары машин мелькали мимо, оставляя золотистые следы. Всё казалось ярче, чем на самом деле. Мы летели сквозь ночь, как будто она принадлежала только нам.

Воспоминание вспыхнуло резко и больно, словно кто-то вырвал кусок из прошлого и швырнул прямо в сердце. Я моргнула — и город исчез. Музыка стихла. Виски больше не было в руке. Только хриплый звук мотора, холодное окно, отражающее чужое, безжизненное лицо.

Воспоминания убивали.Они всегда убивали.

И это одно — о нём — вернуло меня в реальность слишком резко.К сожалению.

******Клаус стоял у ворот, курил сигарету и смотрел на ночь, словно пытался выжечь из неё все сомнения. Дым клубился вокруг головы, словно туман, который он сам создавал, чтобы скрыть мысли. Его пальцы сжимали сигарету так, что ногти побелели, а взгляд был направлен вдаль — за ворота, на пустую дорогу, которая скоро должна была привести к ней. В голове была только Кэтрин, только её лицо, её смех, запах, голос. Всё остальное, включая темнеющий мир вокруг, казалось второстепенным, несущественным.

Ребекка стояла рядом, плечи сгорблены, взгляд устремлён в землю. Она не могла поднять глаза на брата. Её тишина была тяжела, почти ощутима — будто комок, который давит грудь.

— Думаешь, она ещё жива? — её голос вырвался тихо, с сомнением, которое было почти жалким. Это был глупый вопрос, и она сама это знала.

— Замолчи, сестра, — прошипел Клаус. Его тон был холодным, как лёд, без малейшей тени терпимости. Это не было наказанием для Ребекки, а предупреждением всему миру: сомневаться нельзя.

На горизонте замигали фары. Машина подъехала, скрипнула тормозами. Дверь открылась, и появился Элайджа — ровный, сдержанный, с лицом, на котором не читалось ни страха, ни волнения. Он всегда казался неподвижным центром, даже когда вокруг творился хаос.

— Машину Люсьена зафиксировали в Батон-Руж, — сказал он. — Несколько часов назад.

Клаус сжал зубы, отбросил окурок в траву. Он следил за Элайджей, пытаясь вычитать что-то между строк, но тот оставался неподвижным, словно несущее правду лицо маски.

— Кто зафиксировал? — спросил он коротко.

— Знакомые Кола. Это проверенные люди. — Элайджа говорил ровно, но в словах ощущалась тяжесть: ошибки здесь недопустимы.

Клаус кивнул. Они все сели в машину. Тишина была густой и давящей, каждый звук — шорох шин по асфальту, дыхание, свист ветра за окном — усиливал напряжение. Клаус смотрел в окно, на дорогу, на фонари, на мерцающие огни города. И вдруг телефон завибрировал. Сообщение всплыло на экране, и он прочитал его одним взглядом:

«Хочешь увидеть свою девочку? Приезжай 28-ого числа.Я отправлю тебе адрес. Один, Клаус. Без глупостей, иначе получишь её труп.»

Он застыл. Сердце в груди застучало бешено, так, будто пыталось вырваться наружу. Кожа на руках покрылась холодным потом, кровь застыла в венах. В голове — хаос мыслей, паника, расчет, боль, страх и ненависть — всё одновременно.

Ребекка заметила перемену в нём по мгновению взгляда. Она вздрогнула, опустила глаза, словно пыталась спрятаться от того, что происходит в его голове. Элайджа медленно перевёл взгляд на дорогу, понимая, что это не время для слов, и молчание станет единственной защитой.

Бекка тихо подняла голову, приподняла брови и осторожно спросила:— Что такое?

Клаус не сразу ответил. Он сжал телефон так, что костяшки побелели, стиснул челюсти. Внутри него бушевало всё: ужас, ярость, тревога, воспоминания и безумная решимость. И тогда он сказал ровно, холодно, без эмоций, но с абсолютной силой:— Ничего.

Ребекка чуть вздрогнула, но опустила взгляд. Она знала: «ничего» с Клаусом никогда не значит «ничего». Молча, она позволила себе снова стать тенью на сиденье.

Клаус положил телефон в карман и глубоко вдохнул. Машина продолжала движение, и звук мотора казался ему теперь слишком громким, слишком настойчивым, будто каждый гул повторял: «Она там. Она в опасности. Действуй».