Глава 15. Я скучаю,любовь моя..

Я проснулась в холодном поту — резкий вздох сорвался с губ, когда кожа ощутила чужие простыни, пропитанные запахом железа и пыли. Руки — не двигаются. Цепи. Холодные, впившиеся в запястья, будто приросшие к телу. Каждый вдох давался с трудом, грудь сжимала слабость, а горло жгло от жажды крови. Я не знала, сколько прошло времени. Часы, дни — всё расплылось в один вязкий, тёмный поток.

Голова пульсировала болью, будто кто-то бил по вискам изнутри. Я не принимала кровь слишком долго — это чувствовалось в каждом движении, в каждом выдохе. Тело было чужим, обессиленным. Боже... как я могла быть такой слепой? Как могла не проверить человека, с которым собиралась остаться на ночь... в незнакомом городе, среди незнакомых теней? Эта мысль раз за разом вспыхивала в голове, раздирая внутренности холодным стыдом.

Дверь скрипнула. Воздух дрогнул.Люсьен вошёл. Его шаги — уверенные, ленивые, словно он вошёл не в комнату с пленницей, а к себе, туда, где всё уже решено. Он остановился в нескольких шагах, глядя прямо на меня, и уголки его губ чуть дрогнули.

— Уже проснулась? — произнёс он тихо, почти с насмешкой.

Я ничего не ответила. Только собрала последние силы и, когда он наклонился ближе, плюнула ему в лицо. Слюна смешалась с кровью на губах — я даже не поняла, своя ли. На секунду в его взгляде мелькнула ярость, и он обнажил клыки. Но я не отпрянула. Не могла. Просто отвернулась, сжав зубы.

— Глупышка... — прошептал он, чуть наклонив голову, словно рассматривая добычу.Потом медленно пошёл по комнате, скользя пальцами по мебели, по металлическим цепям, по спинке кровати — как по музыкальному инструменту.

Я закрыла глаза. Хотелось исчезнуть.

— Разве Клаус не научил тебя, — его голос стал мягче, почти ласковым, — не доверять кому попало?

Я молчала. Тишина густела, как дым.

Он подошёл ближе. Я почувствовала его дыхание — холодное, с металлическим привкусом. Его рука скользнула по моему бедру, остановилась на колене. Тело отозвалось мгновенным отвращением, мышцы дёрнулись, но цепи не позволили сдвинуться ни на миллиметр.

— Ублюдок... убери руки! — сорвалось с криком, хрипло, почти срывая голос.

Он усмехнулся, не торопясь, будто наслаждаясь каждым мгновением.

— Кричи сколько влезет, — сказал он, отходя. — Никто не услышит.

Смех его был тихим, почти неестественным. Он вышел, не обернувшись, оставив дверь приоткрытой. В комнате осталась только тишина и стук моего сердца, неровный, сбивчивый, будто умирающий звук в пустоте.

*****

Хорошо, я расширю сцену, добавлю атмосферу, внутренние переживания героини и детали, чтобы создать напряжение. Вот продолжение:

Прошёл почти день. Цепи больше не давили так сильно, но ощущение бессилия не оставляло. Я лежала на кровати, глядя в потолок, на пятна краски и трещины, которые, казалось, поднимались и опускались вместе с моим пульсом. Время растекалось, как вязкая смола. Я не знала, сколько прошло часов, но чувствовала каждую минуту — каждый стук сердца, каждое лёгкое движение цепей.

Он не приходил. Я пыталась поспать, закрывала глаза, и на короткие мгновения тьма забирала меня. Два часа? Час? Мой мозг перестал различать день и ночь. Но сон был тревожным, рваным, и даже во сне я ощущала цепи на запястьях, холод их железа, сковывающий болью.

И вдруг дверь открылась. Я сразу напряглась. Воздух изменился — стал плотным, тяжелым, словно каждый вдох был густой смолой. Люсьен стоял на пороге. Его молчание давило сильнее, чем любое слово. Он смотрел на меня — не с любопытством, не с жалостью, а с холодной, контролируемой изучающей жестокостью.

— Знаешь... — его голос был низким, ленивым, мягким, будто он говорил о чём-то обыденном, а не о моей жизни, — я даже понимаю, почему Клаусу нравишься именно ты.

Он улыбнулся. Усмешка была короткой, сухой, с намёком на насмешку.

— Но вот чего я не понимаю, — он сделал шаг ближе, и мое сердце защемило, — почему он нравится тебе.

Я отвернулась. Слова застряли в горле, но вырвались шёпотом:

— Он найдёт меня...

Голос был тихим, почти молитвенным, и я почти поверила в собственные слова.

— Я знаю, милая, — ответил он, мягко, почти ласково. — Я знаю. Поэтому я увезу тебя туда, где никто не найдёт.

Сердце сжалось. Страх, ярость и растерянность смешались в комок, давящий на грудь. Я не понимала, кто он, что он хочет, зачем я вообще здесь. Всё сводилось к одной мысли: Клаус снова кому-то насолил, а теперь мне досталось за это.

Он подошёл ближе. Звук металла — цепей — разрезал тишину. Люсьен развязал их. Холод железа исчез, но ощущение беспомощности осталось. Я протянула руки, чувствуя, как лёгкая дрожь проходит по коже. Облегчение было почти болезненным — мышцы тянулись, как будто впервые за долгое время их освободили.

Он схватил меня за плечи, заставляя стоять. Я еле держалась на ногах, колени подкашивались. Его пальцы скользнули по моей шее — лёгкие, но настойчивые, как стальная оплётка.

— Смотря на тебя, — прошептал он на ухо, дыхание холодом касаясь кожи, — моя фантазия начинает расти...

Я сжала кулаки, стараясь собраться, чтобы не показать страх, чтобы не дать ему понять, как сильно он меня пугает. Но тело было слишком слабо. Нога подгибалась, дыхание учащалось, а сердце стучало слишком громко.

— Твоя слабость... — продолжал он, медленно обходя меня, будто оценивая, — делает тебя такой... доступной.

Я попыталась шагнуть в сторону, но ноги не слушались. Паника разлилась по телу горячей волной. Я знала, что он это почувствует — моя слабость была прозрачна, как стекло.

— Хватит, — прохрипела я, дрожа, чувствуя, как голос срывается. — Твои грязные руки не достойны трогать меня.

Слова сорвались неосознанно, вырвались из нутра, где теснились страх и отвращение, сплетённые в один комок. Воздух вокруг будто стал плотнее. Его смех прорезал тишину — низкий, хриплый, как скрежет металла по стеклу. Он был не просто звуком — он был угрозой, обещанием боли, заключённым в каждом коротком выдохе.

— Какой у тебя длинный язык, — протянул он, медленно подойдя ближе, — я бы использовал его в других целях.

Он говорил спокойно, лениво, будто не о женщине, стоящей перед ним, а о бездушной вещи. Его губы дрогнули в усмешке, глаза потемнели.

И тогда я ударила.Не думала. Не взвешивала. Просто сделала.Моя рука взлетела сама, с хлёстким звуком вонзаясь в его щеку. От удара голова Люсьена чуть дёрнулась в сторону. Мгновение — и тишина обрушилась, тяжёлая, звенящая. Я сразу поняла, что сделала ошибку.

Его взгляд изменился.Он больше не улыбался. Улыбка исчезла, как тень при вспышке света. Вместо неё — пустота. Бездна, в которой не осталось ничего человеческого. Он стоял неподвижно, и это было страшнее, чем если бы он закричал.

— Зря, — тихо произнёс он, и этого хватило, чтобы холод пробежал по позвоночнику.

Он двинулся быстро. Толчок в грудь — я отлетела назад, ударившись спиной о край кровати и упала. Воздух вырвался из лёгких. Не успела вдохнуть — его рука уже схватила меня за волосы. Рывок — резкий, боль пронзила кожу. Голова дёрнулась, и он заставил меня смотреть прямо в глаза.

— Смотри на меня, — прошипел он. — На меня, слышишь?

Я видела вблизи его лицо. Гладкая кожа, без единого изъяна. Глаза — серые, холодные, лишённые чего-либо живого. Близость его дыхания — тяжёлая, с металлическим привкусом. Я чувствовала, как от страха сердце сжимается, но не отвела взгляда. Не могла — он не позволил.

Пощёчина обожгла, как огонь. Голова дёрнулась в сторону, губа рассеклась. На язык потекла кровь — тёплая, солоноватая. Второй удар был не рукой. Нога врезалась в живот. Мир сузился до боли — острой, всепоглощающей, сжимающей тело. Воздух вылетел, я согнулась, хватая ртом пустоту.

Он не дал упасть. Схватил снова, поднял, будто тряпичную куклу, и бросил в стену. Хлопок тела о штукатурку заглушил всё. Гул в ушах. Голова ударилась, и на миг мир исчез. Перед глазами мелькнули пятна. Пыль осыпалась с потолка.

Я соскользнула на пол, ощущая, как по щеке течёт тонкая струйка крови. Дыхание сбивалось, грудь болела. Вкус железа заполнил рот. И где-то в этой вязкой тишине, в этой боли, память ударила, как нож.

Клаус.Его глаза. Его злость. Его рука, занесённая над мной. Его удары — холодные, без колебания, с той же бесстрастной уверенностью. То же дыхание. Та же стена за спиной. То же чувство беспомощности.Я снова была там — в том вечере, когда он бросил меня на пол, заставив плакать от боли и унижения. Тогда я поклялась, что больше не позволю никому сделать это снова.

Но вот я здесь. Снова. Снова на холодном полу. Снова под чьей-то властью.

Я попыталась вдохнуть, но боль в животе резанула, как нож. Он стоял надо мной, дыша ровно, спокойно, будто то, что только что произошло, было обычным делом. Я чувствовала, как он смотрит — не на тело, а глубже, туда, где ломается дух.

Но внутри — что-то шевельнулось.Не страх. Не боль. Гнев.Глухой, вязкий, тихий. Сначала слабый, но с каждой секундой крепнущий.

Я подняла взгляд. Кровь капала с губ, но я не отвела глаз. Он увидел это — и на мгновение в его лице мелькнуло что-то, похожее на настороженность. Лёгкое, едва заметное движение зрачков.

Я знала — он не ожидал.Он привык к мольбам, к страху, к покорности. А я — смотрела на него, как зверь, которого слишком долго держали в клетке.

— Думаешь, сломал? — выдохнула я хрипло, с трудом. — Ещё нет.

Он молчал. Несколько секунд — будто рассматривал. Потом ухмыльнулся, снова натянув на лицо маску безразличия.

— Посмотрим, — сказал он тихо. — У нас ведь впереди ещё ночь.

Он развернулся и ушёл.Дверь за ним закрылась, оставив меня на холодном полу среди тишины. Дыхание рвалось, грудь болела, но я уже не чувствовала страха.Только гнев.Глухой, живой, настоящий.Он пульсировал в венах, шепча одно: встань.

И я начала ползти. Медленно, через боль.

В этот миг...я подумала.Мучения снова начинаются.

                                *****Сегодня май.Два месяца.Ровно два месяца с тех пор, как её нет.

Мы искали. Мадрид, Барселона, побережье, где-то дальше, за морем, — всё впустую. Ни Люсьена, ни Кэтрин. Как будто они оба просто растворились. Он увёз её слишком далеко, туда, где даже я не мог достать. Но я не прекращал поиски. Я не мог. Каждый день, каждую ночь я прокручивал в голове её лицо, её взгляд, тот момент, когда я видел её в последний раз.

Снаружи я выглядел спокойно — ровно, уверенно, собранно. Так, как будто всё под контролем. Но всё было ложью. Внутри — разорванная пустота, шум, боль, отголоски вины. Я скучал по ней. По её смеху, по тому, как она хмурила брови, когда злилась, по тому, как её голос звучал моим именем.Я скучал по тому, как она смотрела на меня, будто за всеми моими стенами всё ещё есть человек.

Иногда я ловил себя на том, что разговариваю с ней мысленно — как будто она где-то рядом.Я говорил: «Ты ведь знала, что я не смогу без тебя».Но тишина не отвечала.

Эти два месяца я потихоньку сходил с ума.Колу я не трогал — она бы этого не хотела.Она бы сказала, что ненавидит, когда я растворяюсь в крови и ярости.Поэтому я держался. Дышал. Ждал.И каждую ночь думал: где ты, Кэтрин?Спишь ли ты спокойно?Не холодно ли тебе?Думаешь ли ты обо мне хоть иногда?..

Ответов не было.Только пустота.

Этим утром я лежал на кровати, уставившись в потолок.Комната утопала в полумраке: шторы были задернуты, на полу валялись какие-то старые бумаги, неубранные вещи, пустые бокалы. Воздух пах табаком и пылью. Я даже не помнил, когда в последний раз спал.

Раздался голос Хейли:

— Клаус, сколько времени ты ещё собираешься так валяться?

Я не сразу отреагировал. Просто моргнул, перевёл взгляд на потолок.

— Сейчас утро, — тихо ответил я.

— Утро? Какое ещё утро? Два часа дня! — она раздражённо фыркнула.

Я медленно повернул голову, глядя на часы. Действительно — два.Хейли стояла у окна, потом тяжело вздохнула и подошла ближе.

Мы познакомились в Мадриде. Она стояла у бара, пила вино и смотрела на улицу так, будто тоже кого-то потеряла. Я тогда подумал, что, может быть, мы оба ищем одно и то же — только в разных людях. Я предложил ей поехать со мной в Чикаго, просто чтобы не быть одному.С тех пор мы иногда проводили время вместе. Не как любовники, не как друзья — скорее как два уставших человека, которые не знают, куда девать свою боль.

Она легла рядом со мной, уткнулась в подушку, какое-то время просто молчала.Потом спросила:

— Снова думаешь о ней?

Я не ответил. Не нужно было. Она знала.

Хейли повернулась ко мне, заглянула в глаза — и всё поняла.Она всегда понимала.Иногда, наверное, это злило её, но чаще — просто ранило.Я видел, как она старается вытеснить из меня чужое имя, чужие воспоминания, но у неё не получалось. Никогда не получалось.

Она коснулась моей щеки, её пальцы были тёплые, живые, а я — холодный, как камень.

— Ты должен отпустить, — прошептала она.

Я хотел сказать, что не могу. Но не стал.Вместо этого просто закрыл глаза.

Её губы мягко коснулись моих.Нежно, осторожно, как будто она боялась спугнуть то, что во мне ещё оставалось.Я ответил на её поцелуй, но знал — я не здесь.Всё, что происходило, — не с ней, не со мной, а где-то в воспоминаниях.Я чувствовал её прикосновения, но видел Кэтрин.Её волосы, её руки, её запах.

Хейли знала.Она всегда знала.Но всё равно тянулась ко мне — как человек, который надеется согреть того, кто навсегда остыл.

Мы лежали молча.Я слушал её дыхание рядом, ровное, спокойное, и в груди что-то сжималось.Я не мог сказать, кого я в этот момент обнимал — её или призрак.

Снаружи, за окном, шумел дождь.Май.Тепло, влажно, немного пахло весной.А мне казалось, будто за окном зима.Холодная, долгая, без конца.

Я скучал, Кэтрин.С каждым днём всё сильнее.И чем больше я пытался забыть, тем глубже погружался в воспоминания.Ты была где-то там, а я — здесь, среди теней, среди людей, которых я не чувствую.

Я скучаю, любовь моя.И, наверное, всегда буду.