Глава 14. Я сожгу весь мир.

Я вошла в ресторан, чувствуя, как шум и тепло заведения обволакивают меня с ног до головы. Место было тесным, но уютным: деревянные столы, мягкое освещение, тихий гул разговоров и звон бокалов. Несмотря на толпу, мой столик уже был забронирован, словно кто-то заранее предвидел моё прибытие.

Ко мне подошёл официант, вежливо поклонился, и я заказала стейк с кровью, красное вино и ещё несколько блюд, о которых даже не думала — просто для количества. Конечно, это не приносило мне настоящего удовольствия: не настоящая кровь, не вкус жизни, который когда-то принадлежал мне. Но что ж, подумала я, почему бы и нет?

Когда принесли еду, я коротко поблагодарила официанта и начала есть. Но вкуса не было. Каждый кусок казался пустым, каждая капля вина — просто жидкостью. Я пялилась в одну точку перед собой, безучастно, думая о том, как всё оказалось так странно и непостижимо.

Как я здесь оказалась? Как превратилась в вампира? Эти мысли сводили с ума, но уже не так остро, как раньше. Постепенно я научилась жить с этим, приспосабливаться, находить пустую устойчивость в хаосе.

Слова Кола всё ещё звучали в голове, цепляясь за разум, будто пытались проникнуть глубже. Я понимала, что после возвращения в Чикаго мне придётся с ним поговорить. И не просто поговорить — придётся слушать и, возможно, решать.

А потом, словно из тени сознания, возникла мысль о Клаусе. Его образ пробился сквозь внутреннюю бурю, холодный и раздражающий, но одновременно такой знакомый и притягательный. Я невольно вздохнула, ощущая ту странную смесь раздражения и... чего-то ещё, чего я давно не чувствовала.

Взгляд застрял на отблесках света на стекле бокала передо мной, и я поняла, что, несмотря на холод, пустоту и усталость, город, ресторан, чужие звуки и запахи — всё это каким-то образом делало меня живой. И мысль о Клаусе, тягучая и непрошеная, лишь добавляла остроты этому странному ощущению.

Внезапно слёзы начали катиться по моим щекам, и я не понимала, почему. Может, я скучала. Может, просто накопилось всё то, что я держала внутри так долго — бессонные ночи, воспоминания, страх и одиночество, перемешанные в один вязкий комок, который больше не держался внутри. Впервые за месяцы я позволила себе плакать, тихо, почти незаметно, за шумом ресторана, за ароматами готовящейся еды, за светом, который отражался в бокалах, создавая тёплое сияние, будто всё вокруг знало мою слабость и не осуждало её.

Официант заметил это. Он подошёл, слегка наклонившись, и спросил:— Вы в порядке?

Я лишь кивнула, стараясь вернуть контроль над собой, давая понять, чтобы он ушёл. Он сделал небольшой поклонился и отошёл, оставив меня наедине с пустотой в груди и с тем странным ощущением, что плачу не просто от грусти — а от того, что снова могу чувствовать.

Я доедала одно из блюд, почти не замечая вкуса, когда заметила, как Люсьен вошёл в ресторан. Он выглядел так же безупречно, как обычно: костюм, ухоженные волосы, взгляд, который сразу считывает всё вокруг. Он посмотрел вокруг, и когда увидел меня, его глаза мягко загорелись вниманием, почти заботой. Он подошёл к столу, тихо спросив:— Мисс Пирс, всё хорошо?

Я покачала головой, не желая лгать, и выдохнула:— Ничего не хорошо, Люсьен...

Он сел рядом, осторожно, не навязываясь, но рядом, словно этим жестом уже показывал, что готов поддержать. Его взгляд был понимающим, спокойным, тёплым — и от этого становилось чуть легче.

— Что случилось? — спросил он мягко, не давя, не требуя.

Я молчала, глядя на стол, на пустые бокалы, на свет, отражающийся в стекле, на мерцающие огни города, которые казались такими далекими. Всё казалось слишком большим, слишком чужим, слишком настоящим после месяцев постоянной борьбы, после долгих лет одиночества и бессмертия, которое не отпускало.

И тогда слова вырвались сами:— Ты когда-нибудь был влюблён в человека, которого не должен любить?

Люсьен замер. Его взгляд стал глубже, словно он пытался не только увидеть меня, но и заглянуть внутрь, в мои мысли, в мои страхи. Я молчала, чувствуя, как каждый вдох стал тяжёлым, словно открытие чего-то слишком личного, слишком настоящего, может быть опасного.

Он не отвечал сразу. Только слегка наклонил голову, наблюдая, как дрожит мой подбородок, как глаза блестят от слёз, не спрашивая, не делая выводов, просто присутствуя. Я ощущала странное, почти забытое чувство — что можно доверять кому-то, не скрываясь.

— Иногда сердце решает не слушать разум, — сказал он наконец тихо, почти шёпотом. — Даже когда знаешь, что нельзя.

Я вздохнула и оперлась на стол руками.— А если нельзя... а если это разрушит всё? — шёпотом спросила я, больше себе, чем ему.

— Тогда остаётся выбор, — ответил Люсьен, взгляд его оставался спокойным, но в нём была искра, которая обещала, что выбор этот не сделает тебя слабой. — Быть честной с собой или продолжать жить в оковах чужих правил.

Я замолчала, пытаясь осознать это. В голове мелькали Клаус, Кол, Мадрид, всё, что было до этого и что ждало после. Но в этот момент, сидя напротив Люсьена, ощущая, что кто-то просто рядом и не требует ничего, кроме твоего присутствия, я впервые за долгое время позволила себе быть просто... человеком.

— Вы ведь о Клаусе? — тихо спросил Люсьен, не отводя взгляда. Его голос был ровным, спокойным, но в нём проскальзывала та тонкая серьёзность, которую невозможно было не заметить.

— Да... к сожалению, я о нём, — выдохнула я, чувствуя, как тяжесть в груди с каждым словом словно давит сильнее. Горькая, едва уловимая усталость смешалась с привычной болью — той самой, что всегда появлялась, когда его имя всплывало в сознании.

Он кивнул, не перебивая меня, не осуждая.— Я знаю, каково это... — сказал он тихо, почти шёпотом, — любить того, кто не заслуживает.

Я посмотрела на него, немного удивлённая его прямотой и мягкостью. Его глаза были спокойными, ровными, без намёка на осуждение, только понимание.— Думаешь, Клаус не заслуживает? — спросила я тихо, будто боясь услышать ответ.

Люсьен слегка откинулся на спинку стула, его взгляд стал глубже, а голос — спокойнее.— Я знаю его много, много лет... много столетий. И я уверяю вас... он не заслуживает.

Я замолчала, опустив взгляд на стол, стараясь вытереть слёзы. Сердце стало биться ровнее, дыхание медленно выравнялось, а разум немного очистился от хаоса эмоций. В тот момент я впервые за долгое время почувствовала, что могу взглянуть на ситуацию со стороны, без ярости или отчаяния, без привычной пустоты, которая тянула вниз.

— Сейчас вернусь, — сказала я тихо и спокойно, вставая со стула.

Я направилась в уборную, глубоко вдохнув прохладный воздух, и резко умылась холодной водой. Лёгкая дрожь пробежала по телу, когда я смывала остатки слёз и напряжения. Холодная вода касалась кожи, возвращая ощущение контроля, хотя мысли всё ещё не отпускали меня. Я сжала телефон в руке, когда он зазвонил. На экране высветилось имя Ребекки.

— Кэтрин? Ты где? — её голос был встревоженным, почти паническим.

— Я ведь говорила, что пару дней буду в Мадриде, — ответила я ровно, стараясь скрыть дрожь в голосе, но сердце уже подскакивало от тревоги.

— С кем ты? Всё хорошо? Кэтрин, не доверяй никому, пожалуйста! — её слова звучали почти как приказ, с привычной резкостью, но в них сквозила настоящая паника.

Я нахмурилась, внутренне напряглась, ощущая, как растёт тревога.— Да что случилось? — спросила я, стараясь сохранить спокойствие.

— Знакомый Клауса, который должен был за тобой следить... он пропал. И никто не знает почему. Клаус думал, что замешан Кол, — голос Ребекки сорвался на шёпот, — но тот ничего не знает.

Холод пробежал по позвоночнику, пальцы непроизвольно сжали телефон сильнее.— Ты о чём...? — спросила я, почти шёпотом, ощущая, как кровь стыла в жилах.

Мир вокруг на мгновение словно замер: шум ресторана, голоса, звон посуды — всё приглушилось. Я почувствовала, как внутри нарастает тревога, смесь недоверия и страха. Каждая мысль о Клаусе теперь была не просто воспоминанием, а угрозой, которая могла прорваться в любое мгновение.

Я сжала телефон сильнее, удерживая себя от импульсивного шага — отключить звонок или ответить сразу. Голос Ребекки в наушнике был полон тревоги, но честным, и в нём была та искренняя забота, которая цепляла, напоминая о том, что я всё ещё не совсем одна.

«Мисс Пирс?» — раздался голос Люсьена снаружи уборной.

В панике я резко выключила телефон, ощущая, как адреналин мгновенно наполняет тело. Тяжело вздохнув, я огляделась по сторонам, пытаясь собрать себя в одно целое. Провела ладонью по лицу, смывая остатки слёз и тревоги, и с натянутой невозмутимостью вышла из уборной, словно ничего не произошло.

— Поедем? — спросил Люсьен с той самой лёгкой, коварной улыбкой, которую я давно научилась распознавать.

Я кивнула, стараясь не подать виду, что сердце стучит слишком сильно и руки слегка дрожат. Но было слишком поздно.

Когда я прошла мимо него,сначала это была лишь резкая боль, внезапный рывок, который заставил тело содрогнуться. Потом шея будто расплавилась под чужой силой, каждая мышца кричала о невозможном, а воздух из груди вырывался рвано и беспомощно. Мир вокруг вспыхнул молниями света и тьмы, время растянулось до невыносимой медлительности, и я поняла,что больше не могу двигаться, что каждая клетка моего тела подчинена чужой воле.

                               ******

Клаус вырвал слова наружу как удар — коротко, остро, с таким запахом угрозы, что воздух в комнате будто затвердел.

— Я тебя убью!

Он стоял нависнув над Колом, глаза словно искры, челюсть сжата до хруста. Внутри каждого мускула его тела горела опасность; голос не дрожал — он резал. Кол, прислонившись к краю стола, развалился в позе, которая говорила скорее о небрежности, чем о слабости: одна рука скользнула по краю, вторая — в кармане. Его смех был коротким, холодным, наверняка рассчитанным дать ранение туда, где у Клауса самая слабая кожа.

— Уж прости, брат, я не виноват, что ты не следишь за безопасностью своей девушки, — посмеялся Кол, и в конце фразы прозвучало презрение. Он не поднял глаз, не дрогнул ни на миллиметр — будто стоял на сцене и играл роль человека, который всегда знает больше, чем остальные.

Ребекка и Элайджа стояли в стороне, и их молчание было ощутимо. Голова у каждого из них болела от уже прозвучавших слов, от напряжения, от того, как оно нарастало в комнате. Ребекка прижала ладони к вискам, словно пытаясь прижать к себе звуки. Элайджа держал линии лица натянутыми; в его взгляде — холодная оценка и усталость, как у человека, который видел слишком много бесконечных ссор. Они не вмешивались — пока.

Кол с другой стороны не давал передышки. — Ой, прости, я забыл... она ведь не твоя девушка.

Это было не просто колкое замечание — это была попытка поддеть, вытащить наружу то, что болит сильнее всего. Клаус уже сделал шаг, тень его движения легла на пол, он хотел броситься, хотел распороть, ударить словом или кулаком — импульс почти взорвался. Но в этот момент Ребекка перехватила пространство между ними.

— Хватит, идиоты! — выкрикнула она, и в голосе слышалась не только усталость, но и приказ. Слово срезало напряжение как нож, но не решило его: оно лишь направило течения в другое русло. Её фигура — спина прямая, плечи расправлены — подошла к Колу на шаг ближе. В этой походке не было агрессии, но было решимость — та самая, что может обуздать вспышки огня.

Она говорила ровно, холодно, но без издёвки: — Главное, что нам нужно сделать, это найти Кэтрин. Понять, кто мог притвориться знакомым Клауса и для чего.

Слова приземлились как обрывки карты: из них складывалась задача, и это отрезвляло. Клаус все ещё дышал тяжело, взгляд его метался то на Кола, то на Ребекку, словно ища точку опоры. Внутри его лица боролись две вещи — озлобленность и расчет; первая хотела крови, вторая требовала ума.

Кол усмехнулся, словно укол был ему приятен. — У него врагов больше, чем лет. Как мы поймём? — язвил он, и его слова были не столько вопросом, сколько насмешкой, предложением сделать из беды неудержимую драму.

Ребекка стиснула губы; её пальцы сжались в кулаки, но она не позволила эмоциям вырваться. — Это не твоё собачье дело, — отрезала она, и в этой фразе звучала граница: не трогай — и всё останется под контролем.

Её дыхание было ровным; она подошла ближе к Колу, и расстояние между ними стало меньше, чем прежде. Лицо её теперь было спокойно, но глаза сверкали так, будто под ними зажгли маленькие угли. Она говорила тихо, словно доверяя эту мысль только им: — Прекрати вести себя, как ребёнок. Я же знаю, что ты хочешь её найти. И всё сделаешь для этого.

В комнате повисла недолгая пауза — не тишина, а ожидание. Кол посмотрел на неё; в его губах мелькнуло что-то сложное — раздражение, но и любопытство, и, возможно, капля уважения. Он сжал плечи, а затем, едва заметно, кивнул.

Кивнул,ведь сестра была права.Он бы сделал все,чтобы найти Кэтрин.Чтобы найти девушку,в которую начал влюбляться...

*****

На следующий день Ребекка ворвалась в кабинет Клауса, так резко, что дверь захлопнулась о косяк, а дым от сигареты, торчавшей у него между пальцами, на миг рванул в сторону, как от сквозняка. Кабинет был полутёмным: жалюзи отбрасывали тонкие полосы света на старый дубовый стол, а на стенах висели портреты предков, чьи лица казались сейчас ещё более суровыми в этой призрачной рябью.

Она не стала терять времени на предисловия — слова вырвались хлёстко, коротко, без лишней помады эмоций. «Кол уже в Мадриде, наш вылет следующий. Надеемся, они ещё в пределах Мадрида». Клаус лишь кивнул, не открывая рта, провёл ладонью по лицу, будто стараясь стереть с него следы бессонной ночи. Его движения были медленны, но в них чувствовалась натянутая струна.

— Вы нашли, кто это может быть? — спросил он, и голос, обыденно ровный, нельзя было назвать спокойным. Ребекка кивнула в ответ, и в её глазах не было ни сомнения, ни облегчения. — Камеры рядом с аэропортом... они зафиксировали Кэтрин с Люсьеном.

Это прозвучало как выстрел. Клаус замер; сначала казалось, что он просто вглядывается в один из лучей света, а затем поднялся и начал расхаживать по комнате — шаги тяжёлые, равномерные, как удары молота. В ногах его шуршали оброненные искры пепла. Его пальцы сжались в кулак, сигарета погасла, оставив на столе тёмный круг пепла.

Он вдруг схватил вазу — не думая, просто рефлексом — и швырнул её в стену. Грохот разнесся по комнате, осколки рассыпались по полу, как белые раны; воздух наполнился клокочущим эхом разбитого фарфора. На мгновение всё затихло, и тишина показалась ещё громче: она тяжела и липка, как дым на языке.

— Сука... — вырвалось из него, хриплым шёпотом, который постепенно превращался в угрозу. — Если с ней что‑то случится, я сожгу весь мир.

Его лицо искажалось не только злостью, но и чем‑то древним — ощущением владения и потери одновременно. В комнате повис запах табака и крови, сердце заскочило в горле у обоих, словно изо всех сил пытаясь догнать предстоящую бурю. Ребекка зажала губы, в её руках дрогнула папка с документами; она знала цену этих слов, знала, что это обещание не пустое. За окном город продолжал жить своей жизнью — не подозревая, что где‑то над ним собирается шторм, который начнёт сжигать всё на своём пути ради одной единственной цели.