Глава 13. Мисс Майклсон..оу! Мисс Пирс!

Холодное утро вошло в комнату сквозь щели в ставнях, делая воздух острым и прозрачным. Я проснулась в лёгком поту, с трудом протирая глаза, чувствуя, как сердце ещё дрожит от сна, наполненного тенями и воспоминаниями. Постель была холодной, хотя под покрывалом оставался лёгкий след ночного тепла.

Я поднялась, потянулась, на мгновение замерла, прислушиваясь к тишине. Дома не было привычного глухого гула — никаких шагов, никаких звуков, кроме тихого свиста ветра за окнами. Я вышла из комнаты и поняла, что Клауса нет.

Спустившись вниз, я направилась к слуге, который стоял у лестницы, как будто ожидая. Его взгляд был ровным, привычно невозмутимым, но чуть внимательнее обычного.

— Где Ник? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Он поклонился слегка, слова вылетели ровно, как всегда:— Уехал по срочным делам, мисс Пирс.

Я промолчала, не удивляясь. Он был непредсказуем, но всё чаще именно такая холодная предсказуемость становилась правилом. Я провела взглядом по дому, пустому и тихому, и сжала руки.

— И передал вам это, — сказал слуга, протягивая что-то, чего я никак не ожидала.

Я взяла это в руки. Бумага была тонкой, почти лёгкой, но от неё исходила странная тяжесть. Я развернула и увидела то, что заставило сердце пропустить удар: билет в Мадрид.

— Что это? — спросила я с непониманием, едва веря своим глазам.

— Он приказал передать вам это, — сказал слуга спокойно. — Сказал, чтобы вы хорошо отдохнули пару дней.

Я осталась стоять, не в силах сразу осознать, что произошло. Билет был настоящим, ощущался в руках, холодный, как металл, но одновременно — обещание. Короткое мгновение между реальностью и фантазией.

Мадрид. Его имя в голове, смешанное с этим городом.

Я провела пальцами по билету, чувствуя его плотность, и впервые за долгое время в груди закралось что-то близкое к лёгкому теплу. Казалось, что даже холодное утро стало чуть мягче, когда я стояла там, держа в руках кусочек мира.

*****

Карета резко затормозила, отталкивая меня от границы между прошлым и тем, что должно было начаться. Внезапная тряска, скрип колес — и тишина, которая наступила после, была такой глухой, что я услышала, как где‑то вдалеке заёрзала жердь. Я потребовала, чтобы водитель вышел и проверил — голос вырвался раздражённо, почти по‑детски — но он не вернулся. Минуты растягивались как резина, воздух стягивал лёгкие, и я, окончательно напрягшись, вышла сама — по асфальту текли тёмные пятна, отражая тусклые огни ворот особняка, а холод въедался в кости.

«Виктор?» — позвала я в ночную пустоту. Ещё раз — и в ответ вместо знакомого тёртого лица услышала лёгкий фырк. Тень отделилась от темноты, и я ощутила, как сердце подскакивает вверх, хотя ум подсказывал, что это — всего лишь Кол.

Он появился тихо, будто материализовался из воздуха, как всегда слишком лёгкий, слишком уверенный. Улыбка у него, как нож в ладони: красивая и обманчивая. В руке он держал браслет — мой браслет с вербеной — и я почувствовала, как весь мир сжимается в одно острое, болезненное внимание.

Я отшатнулась, и в отскоке — не столько от страха, сколько от облегчения: одно мгновение, и передо мной тот, кто мог нарушить порядок вещей своим присутствием и без того — он был здесь, и это было одновременно угрожающе и странно успокаивающе.

— И у тебя хватает наглости тут появляться? — выдавила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Слова были шипом; я сама не знала, для кого — для него или для себя.

Он усмехнулся, и это усмешка растянулась по лицу, как смычок по струне:— Сестренка сказала, что ты не хочешь её слушать. Подумал — может, меня послушаешь? — Его жест был невинный, но в нём скользила угроза, как в хищном прикосновении.

Он показал руку с браслетом. Металл блёк и холодил так, как будто напоминал мне о хладе его семьи, о запретном тепле, которого я лишена и которое одновременно держит меня в плену. Клаус позволял мне надевать его, когда я не дома; это было как тонкая льгота — и вот же он, Кол, сумел стащить его. Скотина. Слово вспыхнуло в голове, горячее и дикое.

— У меня самолёт через несколько часов, Кол, — сказала я с напряжением, с которым говорят люди, забывшие, что страх — история, в которой они больше не верят.

Он пожал плечами, будто это была мелочь, и в уголках губ играла медовая усмешка:— Если ты опоздаешь, я внушу пилоту вернуться и забрать тебя.

В словах не было шутки. Внушение — это не просто угроза; это инструмент, который он любил. Он говорил так, будто держал ниточки и менял их направление одним лёгким движением. В тот момент я поняла, что деваться действительно некуда. Море идей и планов, которые до сих пор казались мне реальными, вмиг сжалось до одной простой истины: если я опоздаю — это будет не случайность.

Я села на бордюр кареты, с тяжелым вздохом. Асфальт холодил кожу спины сквозь тонкий плащ. Руки дрожали, и в них был привкус бессилия. Кол не сделал резкого шага — он сел рядом, положил голову на локоть, так, чтобы наши тела образовали одну линию, хрупкую и неспокойную. Его лицо было обращено ко мне: глаза блестели, словно под слоем тумана.

— Ложись рядом, — сказал он тихо. Это было не требование, скорее приглашение. И я, напуганная и усталая, сделала то, что делала всегда, когда теряла опору: подчинилась, чтобы понять, что будет дальше.

Асфальт давил сквозь ткань, холод впивался в кожу, и я почувствовала, как мир сжимается до звуков — его голос, скрип протектора где‑то в тишине, ритм моего дыхания. Кол заговорил не сразу. Сначала он наблюдал, как моё тело ищет тепло, как мысли судорожно перебегают одна через другую. Потом его голос опустился, ровный, шелковистый, и в нем было то самое невесомое очарование, которое всегда заставляло слушать, даже когда разум кричал «не верь».

— Я не вру тебе, — сказал он, глядя прямо, слишком спокойно для того, чтобы это звучало как ложь.

Ветер шевельнул край его плаща, и несколько сухих листьев скользнули по асфальту между нами. Кол не отвёл взгляда. В его глазах мелькнула странная усталость — не показная, не притворная, а та, что рождается только от слишком долгой жизни среди лжи.

— Я никогда бы не соврал о таком, — продолжил он, чуть тише, и в его голосе не было ни привычной издёвки, ни насмешки. Он говорил серьёзно. Настолько, что это само по себе уже настораживало.

Я хмыкнула, не отводя взгляда, хотя внутри всё уже начинало дрожать.— Клаус повторял мне долгие годы, что я обречена быть бессмертной, — сказала я медленно, будто каждое слово отдавало гулом в груди. — Почему я должна поверить тебе?

Он усмехнулся, но не так, как раньше — не с вызовом, не с ленивым самодовольством, а как человек, которому больно от того, что ему не верят.— Потому что я не Клаус, — наконец произнёс он, глухо, почти с обидой. — Я не делаю из правды орудие, Кэт. Я просто... нашёл то, что он считал невозможным.

Он поднялся с холодного асфальта, отряхнул ладони, потом протянул одну мне, будто предлагал не помощь, а выбор.— Я знаю, как это звучит. Как очередная ложь. Но это не она.

Я тяжело вздохнула, чувствуя, как холодный воздух обжигает лёгкие. Он не отступал, не опускал взгляда, и я поняла — спорить бесполезно. Кол всегда был тем, кто доводит до конца, даже если конец — это пропасть.

— Хорошо, — произнесла я наконец, медленно, будто выдавливая это слово сквозь усталость.

Он чуть приподнял бровь, как будто не ожидал, что я соглашусь. Я видела, как в его взгляде мелькнула искра удовлетворения, но я не дала ему времени насладиться победой.

— После поездки в Мадрид, — продолжила я холодно. — Я выслушаю твой бред.

Кол усмехнулся, чуть склонив голову набок, и эта усмешка выдавала в нём того же самоуверенного игрока, что и раньше. Ему нравилось, что я произнесла это слово — бред — потому что в нём звучала надежда, завуалированная под раздражение.

Я шагнула ближе, глядя ему прямо в глаза.— Но если это окажется неправдой, — сказала я тихо, почти шёпотом, но так, чтобы он услышал каждую букву, — между нами всё будет кончено. Любое общение. Всё.

Ветер усилился, волосы ударили в лицо, но я не отвела взгляда. Он смотрел на меня с той же усмешкой — усталой, но живой, и на секунду мне показалось, что под ней прячется что-то другое. Не насмешка. Не равнодушие. Может, сожаление.

Кол сделал шаг назад, медленно, всё так же не отрывая глаз.— Звучит справедливо, — произнёс он, чуть склонив голову. — Хотя я надеюсь, ты не любишь прощания.

Он подмигнул, словно разговор шёл о чём-то пустяковом, и, прежде чем я успела что-то ответить, растворился в темноте, как будто ночь сама впитала его в себя.

Я осталась стоять одна, с чемоданом у дороги, чувствуя, как сердце всё ещё стучит в бешеном ритме.Холод. Тишина. И едва слышное эхо его голоса в голове:«Ты получишь то, о чём даже боишься мечтать...»

Я сжала билет в ладони так, что хрустнула бумага.Плевать. Мадрид ждёт.А после — посмотрим, кто из нас умеет врать лучше.

Спустя четырнадцать часов, когда самолёт наконец коснулся взлётной полосы, я почувствовала, будто земля подо мной качнулась. Долгий перелёт вымотал до предела — тело ныло, веки тяжело опускались, а сознание словно блуждало где-то между сном и реальностью. Воздух Мадрида встретил меня сухим теплом, пахнущим пылью, кофе и ночным городом.

Я медленно вышла из аэропорта, держа чемодан в одной руке и телефон — в другой. Экран сразу вспыхнул, ослепив меня потоком уведомлений. Десятки сообщений. От Клауса.

Я пролистала их машинально: короткие, сдержанные, будто он пытался звучать безразлично, но между строк всё равно проступало нетерпение, привычное раздражение, забота — в его странной, искажённой форме.

И последнее сообщение, пришедшее всего пару минут назад:

«Я позвонил своим знакомым, дорогая. За тобой приедет машина. Хорошего отдыха.»

Я уставилась на экран, чувствуя, как уголки губ чуть дрогнули. Хорошего отдыха. Он всегда говорил это так, будто за словами пряталось предупреждение. Не слишком расслабляйся. Не слишком доверяй. Не слишком радуйся.

Он появился неожиданно — будто вынырнул из толпы, где все лица сливались в одно серое пятно. Высокий, подтянутый, с острыми скулами и темными, слишком внимательными глазами. Его взгляд был цепким, как у человека, который привык наблюдать, а не просто смотреть. Я сразу поняла — это и есть тот самый «знакомый» Клауса.

Он остановился в шаге от меня, улыбнулся вежливо, почти безжизненно, как это делают люди, чьи улыбки — часть роли. Я не успела ничего сказать, когда телефон в руке снова завибрировал.

«Кэтрин, это срочно. Ты где? Не общайся ни с кем, я...»

Сообщение обрывалось, но я даже не дочитала. С раздражением провела пальцем по экрану и выключила телефон. Не хотелось читать очередные параноидальные предупреждения Кола. Его «я...» всегда заканчивалось бедой, а у меня не было ни сил, ни желания слушать.

Тем временем парень уже подошёл ближе. Он чуть склонился, и прежде чем я успела отстраниться, коснулся губами моей руки — старомодно, с той театральной галантностью, которая выглядела странно здесь, среди чемоданов, шума и запаха кофе.

— Я Люсьен, мисс Майклсон, — произнёс он с лёгким акцентом, глядя прямо в глаза.

Я застыла, будто не расслышала. Мисс Майклсон?Секунду спустя в груди что-то холодно кольнуло — глупое, невольное раздражение.

— Мисс Пирс, — поправила я сухо.

Он улыбнулся чуть шире, словно моё замечание его только позабавило.— Конечно, — мягко сказал он, отступая на шаг и указывая в сторону выхода. — Прошу, мисс Пирс.

Я не ответила. Просто пошла следом, чувствуя, как шаги отдавались в уставших ногах, а внутри нарастало ощущение чего-то неправильного. Люсьен шёл чуть впереди, не оглядываясь, но я видела, как напряжены его плечи — будто он тоже что-то скрывает.

Мы миновали ряды машин, пока он не открыл передо мной дверь чёрного автомобиля. В салоне пахло кожей и чем-то терпким, дорогим.

— Ваш багаж я уже положил, — сказал он, садясь за руль.

Я молча устроилась на заднем сиденье и опустила взгляд в окно, наблюдая, как огни Мадрида медленно уносятся за стеклом. Город шумел, дышал, жил своей жизнью — а я вдруг ощутила, что попала в ловушку, где каждый шаг уже кем-то предусмотрен.

Телефон в сумке вибрировал снова.Но я не достала его.Не сейчас.

                               ******

Следующие несколько дней в Мадриде прошли неожиданно спокойно — почти нереально. Словно сама жизнь решила подарить передышку, затаив дыхание перед чем-то большим.

Кол писал. Звонил. Порой по несколько раз за ночь. Но я не отвечала. Не читала. Не хотела. Его имя на экране телефона стало просто раздражающим напоминанием о мире, из которого я сбежала.Иногда сообщение приходило за сообщением — короткие, обрывистые, тревожные — но я стирала их, даже не открывая.

Клаус тоже пытался связаться. Его тон был, как всегда, сдержанным — ни просьб, ни упрёков, только холодная забота, выведенная в пару фраз: «Ты в порядке?»Я отвечала коротко — «Да. Всё хорошо.» — и тут же выходила из чата, будто боялась, что одно лишнее слово снова втянет меня в его орбиту.

Но стоило взглянуть на Мадрид — на этот живой, дышащий, бесстыдно красивый город — и все мысли о них растворялись.Он завоёвывал меня с первого дня.

Я гуляла по старым улицам, где воздух пах кофе и апельсинами, где каждый уголок казался живым, пропитанным солнцем и шёпотом разговоров. Люди смеялись, жили, двигались без страха. И впервые за долгое время я чувствовала — я не часть чужой игры, не пешка, не пленница. Я просто... существую.

По вечерам я подолгу стояла на балконе своего номера, наблюдая, как закат окутывает город мягким золотом, как зажигаются фонари и где-то внизу звучит гитара.Ветер трепал волосы, касался лица — тёплый, мягкий, почти нежный.

Я смотрела на Мадрид, на его огни, на бесконечную жизнь, и в груди медленно рождалось то чувство, которое я давно перестала узнавать — спокойствие.

Только я и город, который казался слишком живым, чтобы быть просто местом.Прекрасным, как чужая мечта, в которую я на время решилась поверить.

— Мисс Пирс? — раздался за спиной спокойный, ровный голос Люсьена.

Я обернулась. Он стоял у двери балкона — безупречно собранный, как всегда, в идеально выглаженном костюме, будто жара и шум Мадрида не имели к нему никакого отношения. На его лице — вежливая, чуть тёплая улыбка, но в глазах по-прежнему блеск наблюдателя, того, кто видит больше, чем говорит.

— Ты забронировал мне столик в ресторане? — спросила я, чуть приподняв бровь.

— Конечно, мисс Пирс, — ответил он с лёгким поклоном головы. Его голос был мягким, но в нём чувствовалась безупречная уверенность человека, привыкшего угождать тем, кто выше, и делать это безукоризненно.

Я кивнула, позволив себе короткую улыбку.— Хорошо. Тогда спускаюсь через десять минут.

Он чуть улыбнулся в ответ — коротко, почти машинально, но взгляд его на мгновение стал теплее.— Я уже вызвал машину. Она будет ждать у входа, когда вы будете готовы.

Я проводила его взглядом, когда он ушёл, и снова повернулась к балкону. Вечерний Мадрид сиял внизу тысячами огней — город, где каждый миг будто дышал, жил сам по себе, не нуждаясь в чужом бессмертии.

Я задержала дыхание, позволяя ветру коснуться кожи, и только потом тихо, почти беззвучно, выдохнула.