Глава 12. Любви к тебе больше не будет.

Сегодня — семнадцатое марта.Ночь опустилась плотным, холодным покрывалом, под которым даже дыхание казалось хрупким. Воздух был острым, пропитанным влагой и ветром, что пронизывал до костей. Казалось, весь мир застыл в ожидании весны, но она всё не приходила, задерживаясь где-то за горизонтом. Я стояла посреди сада, чёрное пальто колыхалось вокруг ног, тяжёлое, чуть влажное от вечернего тумана. В пальцах дымилась сигарета, её тусклый, оранжевый огонёк дрожал на ветру, как крошечная звезда, готовая погаснуть в любую секунду.

Дым тянулся к небу медленно, лениво, растворяясь в ночи. Я смотрела, как он исчезает, и думала о том, что всё исчезает примерно так же — тихо, без крика, без следа. Где-то вдалеке шуршали ветви, будто сад дышал сам по себе, без моего участия, равнодушный к присутствию человека. Пахло сыростью, землёй, лёгким запахом табака и чего-то забытого — возможно, воспоминанием.

Прошло уже несколько месяцев с той поездки в Токио. Иногда мне кажется, что это было не со мной, будто я наблюдала за собой со стороны, как за чужой жизнью. Всё то, что тогда казалось важным, теперь поблёкло, стёрлось, потеряло форму. Люди, слова, взгляды — всё рассыпалось в памяти, как пепел, оседающий на ладонях.

Клаус больше не разговаривает со мной.Впрочем, это даже не удивляет. Между нами тянется холод — не злой, не острый, а тот самый, от которого не дрожишь, просто постепенно замерзаешь изнутри. Иногда он всё же говорит — бросает пару фраз, колких, отточенных, как лезвие. Когда-то они ранили, заставляли искать скрытый смысл, ловить каждое движение его глаз, каждый оттенок голоса. Теперь — нет. Я просто слышу их, как слышат шум ветра: он есть, но не несёт ничего.

Мне уже всё равно.Это не притворство, не поза, не защита. Просто всё, что могло задеть — уже сделано. Всё, что можно было потерять — давно потеряно. Осталось лишь равнодушие, холодное и плотное, словно снег под ногами, когда идёшь по саду ночью и не знаешь, куда ведёт тропа.

Я стояла и смотрела на звёзды. Они были ясные, острые, будто вырезанные на чёрном стекле. Каждая казалась неподвижной, вечной, и в их свете моё одиночество вдруг показалось чем-то крошечным, незначительным. Я сделала последнюю затяжку — дым обжёг лёгкие, осел на языке горечью, — и медленно выдохнула, позволяя ветру забрать остатки тепла из пальцев.

Я медленно опустила взгляд на телефон — холодный свет экрана вырвал из темноты моё лицо, обесцветил пальцы. Новое сообщение. От Ребекки.Клаус никогда не запрещал мне общаться с ней — он просто делал вид, что ему всё равно. Что каждый мой разговор с его сестрой для него не имеет значения. Но я знала: за этим «всё равно» пряталось слишком много несказанного.

«Привет, Кэт, как ты? Есть разговор, если ты не против.»Сердце едва заметно дрогнуло. В её сообщении не было ни холодности, ни привычного сарказма — только простота, будто между нами не стояло расстояний, не было всех тех событий, что разорвали связь.

Я откинула сигарету, наблюдая, как огонёк упал в мокрую траву и потух с тихим шипением. Снова уставилась в экран, пальцы замерли на клавиатуре всего на миг. Потом быстро напечатала ответ:«Привет. Да, конечно. Встретимся в баре.»

Минуту спустя экран снова вспыхнул.«Я приеду на днях в Чикаго. Напишу.»

Сообщение короткое, без лишних эмоций, но почему-то именно оно заставило в груди шевельнуться что-то давно забытое — слабое, но живое. Я прочитала строку несколько раз, будто пыталась уловить скрытый подтекст, понять, зачем она действительно пишет. Может, скучает. А может, просто хочет что-то сказать от имени брата.

Я заблокировала телефон и опустила руку. Ветер стих, сад будто выдохнул вместе со мной. Где-то за домом послышался гул машин, мерцание фар на мгновение прорезало тьму, и всё снова стало прежним — холодным, неподвижным, беззвучным.

Только экран телефона в кармане ещё долго светился сквозь ткань, напоминая, что что-то всё-таки меняется. Пусть даже едва заметно.

                                        *****Девятое марта.Бар встретил меня густым запахом дешёвого алкоголя, табачного дыма и чужих разговоров, смешанных в одно монотонное гудение. Тусклый свет, облезлые стены, липкий пол — всё это казалось настолько привычным, что я даже не чувствовала отвращения, только лёгкое безразличие. В воздухе стоял тяжёлый дух безысходности, в котором вязли мысли и звуки.

Я остановилась на пороге и осмотрелась.Толпа пьяных и потерянных лиц. Люди, цепляющиеся за бокалы, будто за смысл существования. Грязные, усталые, одинаковые. Жалкие. Кто-то смеялся, кто-то спорил, кто-то просто смотрел в пустоту перед собой. Стая ничтожных ублюдков, пытающихся притвориться живыми.

Я медленно направилась к барной стойке, каблуки гулко отбивали шаги по деревянному полу. Бармен поднял взгляд, и я, лениво скользнув по нему глазами, чуть изогнула губы в подобии улыбки.— Один виски, пожалуйста, — сказала я тихо, почти лениво, подмигнув ему.

Он уже потянулся за бутылкой, когда сзади раздался знакомый голос — уверенный, чуть насмешливый, с тем самым тоном, который невозможно спутать.

— Два виски.

Я обернулась.Рядом, будто появившись из воздуха, стояла Ребекка. Та же безупречная осанка, та же блестящая, аккуратно уложенная блондинистая прядь, легкое движение плеч — будто она вошла не в прокуренный бар, а на бал. Улыбка на её лице была фирменной — тонкой, ядовито-ехидной, в которой скрывалось и удовольствие, и вызов.

— Давно не виделись, — произнесла она, скользнув по мне взглядом с головы до ног.

Я не ответила сразу. Только слегка приподняла бровь и позволила уголку губ чуть дрогнуть — не улыбка, скорее признание факта. Бармен поставил перед нами два стакана, янтарная жидкость в них вспыхнула в полумраке, отражая свет неоновой вывески за окном.

Я взяла свой бокал, повернула в руках, глядя, как жидкость скользит по стеклу, и тихо сказала:— Похоже, кто-то всё-таки соскучился.

Ребекка усмехнулась, не отрицая.Она подняла свой виски, легко коснулась края моего бокала и тихо добавила:— По тебе нельзя не соскучиться.

Стекло звякнуло. Бар вокруг нас продолжал жить своей грязной, шумной жизнью, но в тот миг всё остальное будто отступило.

— О чём ты хотела поговорить? — спросила я, делая глоток виски. Голос прозвучал спокойно, почти без интереса. Я не ждала от Ребекки ничего, что могло бы меня действительно удивить. Просто захотелось закончить этот бессмысленный разговор, прежде чем он начнётся. Виски мягко обжигал горло, оставляя за собой тепло — единственное настоящее в этом вечере.

Ребекка молчала. Она сидела рядом, чуть повернувшись ко мне, пальцы аккуратно скользили по краю бокала. Свет от лампы отражался в её глазах, делая их почти прозрачными. Было в этом что-то тревожное. Слишком спокойное для Ребекки.— Я даже не знаю, как тебе рассказать о том, что узнала, — произнесла она наконец.

Я приподняла бровь, едва заметно усмехнувшись.— Вряд ли ты сможешь меня удивить.

Я привыкла, что разговоры с ней всегда превращаются в игру — кто кого выведет из равновесия первым. Но сейчас в её голосе не было привычной дерзости. Только какая-то осторожность. Она будто боялась произнести лишнее.

— Ты когда-нибудь думала, — начала она тихо, глядя куда-то в пространство, — если бы у тебя была возможность стать человеком... ты бы согласилась?

Я замерла. Сначала даже не поняла смысл сказанного. Потом медленно поставила стакан на стойку, ощутив, как пальцы слегка дрожат.— Что? — спросила я с лёгким раздражением. — Я тебя не понимаю.

Она глубоко вдохнула, как будто решилась наконец переступить черту.— Кол рассказал мне кое о чём интересном...

Я резко обернулась к ней.— Кол? — переспросила я. — Вы общаетесь теперь?

Ребекка посмотрела на меня спокойно, почти виновато.— Мы пересеклись случайно. Он... рассказал мне, что нашёл способ сделать тебя человеком.

Внутри всё оборвалось. На секунду казалось, что я не слышу ничего — ни музыки, ни разговоров вокруг, ни стука бокалов. Только глухое биение крови в ушах. Потом пришёл смех — короткий, сухой, почти злой.— Что? — повторила я, глядя прямо ей в глаза. — Ты серьёзно?

Она не отвела взгляд, только чуть склонила голову.— Он уверен, что это возможно.

Я усмехнулась, глотнув остаток виски, чувствуя, как жидкость обжигает язык.— Ребекка, если хочешь поиздеваться, найди кого-нибудь другого, — сказала я тихо. — Я слишком стара для таких сказок.

Она потянулась ко мне, пытаясь коснуться руки. В её движении не было ни насмешки, ни высокомерия — только странная, почти человеческая жалость. Я отдёрнула руку, будто от пламени.— Не трогай меня.

Она что-то сказала — кажется, пыталась остановить, но слова утонули в шуме бара. Я резко поднялась, стул с глухим скрипом отъехал назад. Несколько человек обернулись, но я не обращала внимания. Просто пошла к выходу, чувствуя, как внутри поднимается холод, тяжёлый и липкий, как туман.

На улице было темно и сыро. Ночной воздух пах дымом и дождём. Ветер швырнул мне в лицо прядь волос, и я раздражённо откинула её, быстро направившись к стоявшей неподалёку карете. Колёса на мостовой тихо звякнули, когда я открыла дверь и забралась внутрь.

Я села, опустив голову на спинку сиденья. Пальцы всё ещё дрожали, сердце билось слишком быстро. Глупость.Пустые слова. Обещания, которые уже звучали когда-то — в других местах, из других уст. Все они одинаковые. Все сводятся к одному — надежда, что когда-то ты снова станешь нормальной, что сможешь дышать, чувствовать, жить без вечного голода и боли. Но это всё ложь. Для таких, как я, нет дороги назад. Никогда не было.

Я смотрела в окно. За стеклом мелькали огни города, и каждый казался чужим. Люди спешили по своим делам, не замечая ночи, не думая о бессмертии, о проклятии. Им повезло. Они хотя бы знали, что их жизнь конечна.

А я... я просто вечно повторяю один и тот же круг.И всё, что мне остаётся — смеяться над такими, как Кол и Ребекка, с их наивной верой в спасение.И всё равно, где-то глубоко внутри, крошечная, мерзкая часть меня всё ещё шептала: а вдруг?..

Я сжала руки в кулаки, прогоняя мысль.— Глупо, — выдохнула я в пустоту. — Как же глупо...

Карета тронулась, и город медленно растворился в темноте, оставив за собой только тишину и запах дождя, впитавшийся в моё пальто.

*****

Вернувшись домой, я толкнула дверь плечом, и холодный воздух ночи медленно вытеснился теплом особняка. Тишина здесь была особенная — глухая, тяжёлая, как будто стены впитывали всё, что не было сказано. Я сняла пальто, бросила его на спинку стула в прихожей и направилась к кухне, но остановилась, услышав знакомый голос.

Клаус.

Он спускался по лестнице, прижимая телефон к уху. Шёл быстро, словно торопился уйти, и даже не замечал моего присутствия. На нём было тёмное пальто, слегка расстёгнутое, волосы взъерошены — вид у него был напряжённый, раздражённый.— Нет, я сказал — завтра. Разберись с этим, — бросил он в трубку, затем отключился и сунул телефон в карман.

Когда он спустился вниз, я шагнула вперёд.— Снова уходишь? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, но в нём всё равно проскользнула усталость.

Он остановился, обернулся. На губах мелькнула насмешливая, чуть усталая улыбка.— С каких пор тебя это волнует? — отозвался он, поднимая бровь.

Я вздохнула. Глубоко, с тем самым чувством, когда слова застревают где-то между раздражением и болью.— Я просто хотела провести время вместе, — сказала я тихо. Вышло неуверенно, почти шёпотом.

Пальцы машинально коснулись лица — будто хотелось стереть выражение, выдать усталость за безразличие.— Впрочем, — я усмехнулась, отворачиваясь, — кого это вообще волнует.

Я сделала шаг, собираясь пройти мимо, но его рука резко сомкнулась на моей. Твёрдая, уверенная хватка — слишком знакомая, чтобы удивить.— Подожди, — сказал он.

Я обернулась. Между нами было всего несколько шагов, и всё пространство вдруг стало вязким, будто пропитанным прошлым. Его глаза — холодные, внимательные — задержались на моём лице, словно пытались что-то прочитать, понять.сновение.Дом снова стал тихим. Слишком тихим.И где-то в этой тишине я вдруг поняла, что не злюсь — просто больше не верю, что он когда-нибудь останется.

Он молчал несколько секунд, прежде чем ответить. Пальцы всё ещё сжимали моё запястье — не крепко, но достаточно, чтобы я не смогла уйти. Его взгляд был тяжёлым, колючим, будто он пытался пробить им насквозь.

— Последний раз, когда мы провели время вместе, — произнёс он тихо, почти без эмоций, — я нашёл тебя в объятиях моего брата.

Слова ударили, как пощёчина. Я выдохнула, но не отвела взгляда.— Думаешь, я хотела этого? — спросила я. Голос дрогнул — не от стыда, а от злости. От бессилия.

— Я никогда не знаю, чего ты хочешь, — отрезал он.

Он отпустил мою руку, будто внезапно передумал держать, и отвёл взгляд. Губы дрогнули в недовольной усмешке, глаза скользнули куда-то в сторону — к окну, к темноте за ним. Он выглядел так, будто вот-вот уйдёт, растворится, как всегда.

Я смотрела, как он поправляет ворот пальто, как собирается сделать шаг к двери, и вдруг сама не поняла, что заставило меня заговорить: злость, отчаяние или просто страх, что если сейчас промолчу — он уйдёт навсегда.

— В Мадрид, — тихо сказала я.

Он остановился.Медленно обернулся, нахмурив брови.— Что?

Я встретила его взгляд, не отводя глаз.— Ты спросил, чего я хочу, — произнесла я спокойно, почти шёпотом. — Я хочу в Мадрид. С тобой.

На мгновение он просто смотрел на меня — так, будто не поверил, что услышал правильно. В его глазах мелькнуло что-то странное: не злость, не насмешка, не привычная холодность — скорее, удивление. Настоящее, живое.

Воздух между нами стал плотнее, тяжелее. Он сделал шаг ко мне, будто инстинктивно, но остановился.— Мадрид, — повторил он, и в его голосе прозвучала хриплая тень смеха. — С чего вдруг?

Я чуть пожала плечами, пытаясь скрыть дрожь в голосе.— Просто... я устала от всего этого, Ник. От бесконечных стен, от ссор, от тебя, который всё время уходит.

Он долго молчал. Смотрел на меня пристально, изучающе. В уголках губ мелькнуло что-то похожее на улыбку, но слишком тоскливое, чтобы быть настоящим.

— Ты, кажется, забыла, кто я, — тихо сказал он.

— Как и ты забыл,кто я. — ответила я.

Он усмехнулся — низко, тихо, почти безрадостно. Смех без тепла, без настоящего веселья, просто привычка прятать эмоции за насмешкой.— И кто же ты? — спросил он, глядя на меня поверх ресниц, как будто нарочно вызывал.

Я шагнула к нему. Всего один шаг — и расстояние между нами стало почти несуществующим. Воздух дрогнул, как перед грозой.— Я твоя... — я чуть прикусила губу, будто неуверенная, — девушка?

Слова повисли в воздухе. Не как утверждение, не как вопрос — скорее как вызов. Саркастичный, горький, но всё же настоящий.

Он не ответил. Только посмотрел на меня — долго, слишком внимательно, будто пытался вспомнить, кем я для него была до того, как всё превратилось в бесконечную игру в боль.Я видела, как в его взгляде мелькнула вспышка — не злость, не удивление, а что-то, что он сам бы не смог назвать.

Я тоже не отвела взгляд. В голове промелькнули обрывки — крики, разбитые бокалы, ревность, те редкие мгновения, когда его руки обнимали меня не из злости, а потому что больше не мог иначе. Ссоры, после которых следовали поцелуи, и ночи, когда мир будто сгорал дотла, оставляя нас двоих в этом пепле.Секс, путешествия, слёзы, насмешки. Вся наша жизнь, собранная из противоречий.

Достаточно ли этого, чтобы считать нас парой?Чтобы я могла назвать себя его девушкой, а его — моим?

— Девушка, — повторил он чуть насмешливо, словно пробуя слово на вкус. — Серьёзно?

Я отвела взгляд, усмехнулась.— А как ты это называешь? — спросила я тихо. — Наши ночи? Наши ссоры? Всё это?

Он не ответил. Только молча смотрел, и в этом взгляде было что-то гораздо опаснее, чем злость.

Между нами снова повисла тишина — вязкая, густая, наполненная всем, что мы не решались сказать.И всё же я чувствовала, как дыхание его становится глубже, тяжелее. Как будто внутри него тоже что-то ломалось — гордость, усталость, привычка не чувствовать.

— Не надо, Кэт, — прошептал он, так близко, что я чувствовала, как его дыхание касается моих губ.

Всё внутри меня застыло. Его ладонь всё ещё лежала на моей щеке — тёплая, уверенная, но уже не мягкая. В этом прикосновении не было нежности, только предупреждение.

— Не надо надеяться, — продолжил он тихо, глухо, с тем самым надломом в голосе, который он всегда старался скрыть, — что я изменюсь. Что стану твоим принцем, буду носить тебя на руках и говорить красивые слова.

Он чуть наклонился ближе, глаза блеснули в полумраке — холодно, устало.— Я не умею так, Кэт. Никогда не умел.

Я стояла, не отводя взгляда. Всё, что я могла сделать — просто дышать рядом с ним. Между нами будто повис дым — густой, невидимый, сотканный из прошлого.

— Я не прошу этого, — ответила я почти шёпотом. — Разве мы обречены ненавидить друг друга всю вечность?

Он закрыл глаза, будто от этих слов стало больно. На секунду в нём что-то дрогнуло — плечи опустились, дыхание стало тяжелее. Потом он отступил на шаг.

Я ничего не сказала. Просто смотрела, как он снова поднимает ворот пальто, отворачивается, будто боится, что если задержится хоть на миг — сорвётся.

— Не строй из меня то, чем я никогда не был, — тихо добавил он. — И тебе будет проще.

Он прошёл мимо, запах его духов остался в воздухе — терпкий, знакомый, слишком живой. Я стояла неподвижно, слушая, как дверь за ним медленно захлопывается, и этот звук будто оборвал что-то внутри.

Я стояла неподвижно, будто всё вокруг перестало существовать. Дом погрузился в тишину, но внутри, где-то глубоко, всё гулко звенело от его слов. Они застряли в груди, в горле, в воздухе между нами, как ржавые иглы, — болезненные, но слишком знакомые, чтобы удивлять.

Он всегда умел расставлять всё на свои места.Без жестокости, но и без надежды. Просто констатировать факт — что он не герой, не спаситель, не тот, кто останется. И что я — не та, ради кого он когда-либо изменится.

И в этот миг, когда за ним закрылась дверь, я вдруг ясно осознала:неважно, сколько раз мы сожжём всё дотла — он всегда будет холодом после огня.

И тогда в голове всплыла мысль, не сказанная вслух, но прожжённая в сердце:

"В тот день, когда сердце моё окаменеет, даже эхо твоего имени перестанет отзываться в моей душе."

и любви к тебе больше не будет..